Текст книги "Царьград. Гексалогия (СИ)"
Автор книги: Андрей Посняков
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 60 (всего у книги 108 страниц)
– Хорошо, – поглядев по сторонам, бабка не стала настаивать. – Сговоримся и за две. Вижу – человек ты неплохой, опять же – философ. Иди за мной, господин.
– Что ж, – посчитав, что ничего больше он сейчас здесь не выстоит, Алексей с готовностью поднял с земли котомку. – Веди же меня, славная женщина!
«Славная женщина» – звали ее, как оказалось, Виринея Паскудница (в юности старуха немало вредила ближним) – около часа водила новоявленного «философа» по узкими и кривым улочкам, и уж потом, вдоволь помесив грязь, свернула к развалинам дворца. Лешка даже удивился – неужели эта наглая старуха хочет сдать ему какой‑нибудь гнусный сырой позвал – даже для конспирации это было бы слишком, старший тавуллярий вовсе не собирался, рискуя собственным здоровьем, забиться в землю, словно дождевой червь.
– Не, не здесь! – Виринея словно вдруг подслушала лешкины мысли.
Алексей перевел дух – и слава богу!
– Здесь уж все занято. Ничего, есть и получше местечки.
– Получше – это в каком смысле? – Беглец уже пожалел, что связался с бабкой. – Такие же развалины?
– Увидишь, милай, увидишь.
Надо сказать, несмотря на свой возраст и явно выказываемую немощь, Виринея Паскудница шагала довольно быстро, причем ничуть не сбивала дыхание, марафонка хренова. Уж на что Алексей был привычен к такого рода ходьбе – так и он еле поспевал за своей проводницей.
Пройдя сквозь развалины и кусты, путники оказались в самых настоящих зарослях, за которыми виднелись крыши домов, крытые серовато‑коричневой, потрескавшейся от времени черепицей. Судя по внешнему виду, эти узкие, трехэтажные, боязливо подпиравшие друг друга домишки помнили еще императора Константина Великого или даже первых поселенцев греческой колонии Византий.
– Ну, вот и пришли, – остановившись около покосившегося забора, окружавшего двор одного из домов, старуха гостеприимно распахнула калитку. – Заходи, господин жилец! Да! Оплату попрошу вперед.
– Так ты что – хозяйка, что ли? – удивился Лешка.
– Хозяйка, – Виринея важно ухмыльнулась. – Она самая и есть. Иначе б с чего я в гавани жильцов искала? Третьего дня у меня жильца одного убили – так, в пьяной драке пристукнули – а ведь такой хороший был человек, солидный и всегда платил вовремя. Вот комната после него и освободилась.
Алексей передернул плечами, однако особой брезгливости не выказал – мало ли кого там где убили?
Развязав пояс, вытащил завернутые в грязную тряпицу деньги, отсчитал, послюнявив пальцы:
– На вот тебе за три дня. Да, поесть бы не мешало!
– Сготовлю, – спрятав монеты, радостно закивала бабка. – Вот прямо сейчас рыбки пожарю. Вниз обедать спустишься, иль подать в комнату?
– В комнату давай. И вина хорошо бы.
– Сделаю. Ну, дорогой жилец, пошли, покажу твое жилище!
Обойдя очаг, сложенный из круглых камней прямо посередине небольшой залы, Алексей заметил сразу за ним несколько столов и скамеек, пока пустующих ввиду раннего времени. Сразу за столами виднелась грязная деревянная лестница – узкая, винтовая, с высокими ступеньками из местами прогнивших и требующих немедленной замены досок. Когда содержательница доходного дома, запалив сальную свечку, ступила на сие ветхое сооружение, тут же послышался противный скрип. Лестница зашаталась, задвигалась, словно бы собиралась тотчас же развалиться.
– На каком этаже хоть? – опасливо осведомился беглец.
– На втором, мой господин, на втором. На самом верхнем! А там и хорошо – от солнышка‑то куда теплее!
Второй – так, на римский манер – именовался, говоря по‑русски – третий этаж. Первый – обычно нежилой, этажом нигде не считался. И правильно, наверное.
– Ну – вот! – протиснувшись по темному коридору, Виринея Паскудница распахнула крайнюю дверь. – Вот твое жилище – живи!
Новый жилец на миг задержался у двери:
– Это что же, тут никаких запоров нет?
– Снутри‑то есть – вон, засовчик.
– А снаружи?
– Так ты ж, сам говоришь – философ. Что у тебя красть‑то? Разве только мысли.
Лешка только крякнул – вот так ехидная бабка!
– Ладно, иди, рыбу жарь.
– Уж пожарю, не сомневайся.
– Вина принести не забудь. Надеюсь, это входит в стоимость жилья?
– Входит, входит, – уходя, успокоила постояльца старуха.
К удивлению беглеца, предоставленная ему комната оказалась вовсе не такой плохой, как ему представлялось, судя по состоянию дома. Узкая, с низеньким – дотянуться рукой – потолком, но вполне даже уютная – с большой деревянной кроватью, столиком и покосившимся табуретом. Для одного – в самый раз. Окно небольшое, но в случае чего пролезть можно. Так… Куда выходит?
Сняв забранную слюдою решетку, Алексей распахнул ставни. Окошко выходило во двор, а совсем рядом рос ветвистый платан, а в углу, у самого забора, виднелась копна соломы – что было вовсе неплохо на случай непредвиденного бегства. За платаном виднелись еще несколько подобных доходных домов, а за ними – мощная городская стена и море. Неплохой вид, черт побери!
Налетевший с моря ветерок разогнал облака, и радостное солнце укололо своими сверкающими лучами глаза постояльца. Лешка прищурился и, вставив слюдяную решетку в пазы, растянулся на ложе. Кровать натужно заскрипела, но выдержала – видать, и не такое еще выдерживала, судя по скабрезным рисункам на стене в изголовье. Рисунки, выцарапанные, такое впечатление, гвоздем – и явно не без некоторой доли определенного художественного таланта – изображали различного рода бытовые сценки, большей частью сексуального характера. А около бесстыдно расставившей ноги пышногрудой девицы было написано – «Мелезия – похотливая шлюха». Кто бы сомневался, судя по позе. А вот еще надпись – «бабка Паскудница – сволочь». Ну, это понятно. Здесь же, рядом – «Епифан – содомит» и «плотники – пьяницы и дебоширы», а еще ниже, уже почти что на уровне набитого соломой матраса, нарисован смешной такой человечек с длинными большими ушами – и подписано – Созонтий. И еще – «опасайтесь». Что еще за Созонтий такой длинноухий? И почему его нужно опасаться?
Снаружи, за дверью, послышался скрип, а затем – шаги. И стук.
– Кто там? – Лешка на всякий случай приготовил кинжал – в таких домишках с неосторожными постояльцами случается всякое.
– То я, Виринея. Рыбу принесла и вино.
Вскочив с кровати, Алексей с готовностью отворил дверь.
Поставив на столик вкусно пахнувший поднос с разложенными на пресной лепешке мелкими жареными рыбешками и большой глиняной кружкой, старуха пожелала жильцу приятной трапезы и удалилась.
Тут только почувствовав, что проголодался, Алексей набросился на еду с большим аппетитом, несмотря на то, что рыба оказалась костлявой, лепешка – черствой, а вино – кислым, как уксус. Если б старший тавуллярий страдал изжогой, то она, несомненно, появилась бы от такой пищи, ну, а так обошлось отрыжкой.
Повалявшись немного на ложе, новый жилец спустился вниз и, посетив расположенные, как обычно, под лестницей удобства, зашел в «рецепшн», поболтать с бабкой. Пусть та и сволочь, как безапелляционно утверждала надпись, однако нужно было хотя бы что‑нибудь выяснить о соседях.
– А, соседи? – Виринея Паскудница охотно поддержала тему. – Хорошие люди. Все вот, как ты – на заработки приехали.
– Да я не на заработки, а для ученых диспутов! – оскорблено поправил Лешка. – Ну, может, прочту где‑нибудь пару‑тройку лекций о сути вещей – заработаю. Уж голодать, всяко, не буду!
– Ну, дай‑то Бог, дай‑то Бог, – закивала бабка. – Надолго ты к нам, Алексий?
– Как дела пойдут, – уклончиво отозвался беглец. – Так что у нас с соседями?
– А! Так я и говорю – хорошие люди. Под тобой, на первом этаже – артельщики, плотники с Лемноса, это остров такой…
– Да знаю.
– Ну вот. Их там много – дюжина – так все вместе, на первом этаже, и живут. Народ солидный, спокойный.
Ага, спокойные – подумал Лешка, вспоминая прикроватную надпись – «плотники – пьяницы и дебоширы». И тут же спросил:
– А на втором, рядом со мной – кто?
– Напротив тебя живет один юноша, Епифан – вежливый такой, обходительный, хочет поступить на службу в таможню – каждый день в порт ходит, возвращается довольный, видать, дела хорошо идут!
Угу, довольный, а как же! Судя опять же по надписи…
– Ну и в начале коридора – паломница, девица Мелезия, комнатку занимает – скромница, каких мало. Все на богомолье по церквям ходит.
– Так‑так… скромница, значит…
– Скромница. А напротив нее один богомолец живет, строгих правил – Созонтий.
Созонтий! Интересно его изобразил бывший постоялец. Кстати, что с этим постояльцем случилось? Убили, кажется?
– Да, случайно в драке пырнули ножиком, – неохотно подтвердила Виринея. – Был человек – и нет человека. О‑хо‑хо, грехи наши тяжкие.
Старуха набожно перекрестилась на висевшую в углу икону, засиженную мухами до такого состояния, что при всем желании было не разобрать, кто именно на ней изображен – то ли Николай Угодник, то ли Матерь Божия.
– Значит, говоришь, хорошие тут жильцы, спокойные?
– Хорошие, хорошие, господин мой! Спокойней некуда. Ну бывает, конечно, побуянят малость, ну ножичками помашут… Жизнь такая – всяко случается!
– Это не они, часом… моего предшественника – того, ножичком?
– Не, это и не у нас вовсе случилось. В развалинах. Ты, мой господин, мимо них ночью‑то не ходи… да и днем – неспокойно.
Ага, неспокойно. А то Алексей в развалинах по ночам гулять собрался – лунатик он, что ли?
А вообще, «хорошие» соседушки попались… опять же – судя по надписям. Целый паноптикум! Один – содомит, другая – шлюха, третьи – дебоширы и пьяницы. Впрочем, какой дом – такие и постояльцы, нечего тут и желать лучшего. Главное – вряд ли его хоть кто‑нибудь здесь искать будет. Существовала, правда, вероятность напороться на знакомых, но очень небольшая – почти все Лешкины друзья и коллеги жили в противоположном конце города – за площадью Тавра, ближе к Феодосийской гавани. Так что неплохо покуда все складывалось, очень даже неплохо. Теперь можно было спокойненько осмотреться да поразмышлять обо всем случившемся.
А размышлять было над чем! Лешка начал издалека, с того самого момента, когда почувствовал, как непосредственный его начальник – Хрисанф Злотос – начал уж слишком сильно вредничать. Когда это началось? Да месяца два назад. Да – два месяца, или даже чуть больше – как раз в самом конце лета. И до этого конечно же бывали всякие придирки – Злотос Алексея терпеть не мог, однако не мог и выгнать со службы – Лешка пользовался большим уважением коллег и поддержкой прежнего начальника – Филимона Гротаса, давно ушедшего на повышение в центральный аппарат ведомства. Так что пакостить по‑крупному Хрисанф опасался, все больше гадил по мелочи: то не впишет старшего тавуллярия в месячный отчет на премию, то занизит показатели, то поручит какое‑нибудь нарочито мелкое, не по статусу мелкое, типа разбитых горшков в доме на улице Медников, что близ площади Тавра. Неизвестные хулиганы, видите ли, разбили там у старушонки‑владелицы, выставленные на подоконнике горшочки с цветами – герань к чертям собачьим разнесли и две настурции, вот ироды‑то! Мелкое вроде бы дело – постыдно для Лешки мелкое! – а попробуй‑ка, отыщи лиходеев – улица Медников бойкая, считай, каждый день по ней сотни три народу проходит: утром – в гавань, вечером – с гавани. Нескоро виноватых отыщешь – вот и повод для постоянных выговоров и упреков начальства! Да, честно говоря, старшему тавуллярию жалко было на подобные, с позволения сказать, дела время свое тратить. В то время как крупные уличные банды совсем уже обнаглели и грабили путников прямо у самой площади! Да еще главное было дело – о возможном заговоре против имперской власти, заговоре явно в пользу турок, ими же и финансируемом. И нити, как удалось установить Алексею, тянулись высоко‑высоко во дворец… Тянулись‑тянулись – и дотянулись – сам Лешка в этом же заговоре и был обвинен! Вот именно! Они – старший тавуллярий пока еще не знал конкретно, кто именно – все всяких сомнений, долго и тщательно готовились, не торопились. Первые сведения о готовящемся заговоре поступили еще в мае, от старика Моген Даша, владельца корчмы на улице Пиги, скупщика краденого и по совместительству – давнего агента сыскного секрета, да не секрета в целом, а лично протокуратора господина Маврикия, чье место сейчас как раз и занял Филимон Гротас, а сам Маврикий подался еще выше. В общем, Моген Даш информировал, что в его таверне собираются периодически весьма странные люди – явно не из простых, сидят, еду не заказывают, пьют мало и словно бы поджидают кого‑то. Средь них – некто Алос Навкратос, миллионер, владелец транспортной конторы, еще лет пять тому назад заподозренный в связях с турками, но тогда в отношении его не было никаких доказательств… как, впрочем, и сейчас.
Получив задание разобраться с этой теплой компанией от самого Маврикия, Алексей быстро установил личности всех собиравшихся в таверне людей, действительно, оказавшихся вовсе не простыми. Кроме Навкратоса, еще трое – вельможи, богачи, судовладельцы – одного с Навкратосом поля ягоды, даже еще покруче – во дворец вхожие! – поди к таким, подступись!
О ходе расследования – а вел его Лешка один, никого, по просьбе Маврикия, не привлекая – и было доложено на самый верх, как то и требовалось. Через Филимона Гротаса Маврикий четко приказал, чтоб без его ведома Алексей по этому делу ничего не предпринимал – может, и нет никакого заговора, может, почтенные вельможи‑негоцианты в таверне какие‑нибудь свои дела решают?
Хотя, конечно, заговор определенно был – старая лиса Моген Даш обычно о пустышках не информировал. Все расследование, по сути, прекратилось где‑то к июлю‑августу, точнее сказать – приостановилось по приказу начальства. И вот только сейчас, осенью, кто‑то из этой троицы нанес упреждающий удар! Долго же выжидал, однако.
Вычислить, этого человека нужно было вычислить, и вычислить, как можно быстрее – вполне возможно, для поиска беглеца он привлечет и свои – пока еще неведомые – силы. Хотя, с другой стороны, может, ему просто выгоднее будет Лешку убить? Почему бы нет? Тихонько так вычислить, да послать человечка – не говоря худого слова, всадить под ребро нож. Очень простой и экономящий время, силы и нервы выход. Дескать, сбежал обвиняемый из‑под стражи – значит, признал свою вину. А затем – сгинул, пропал, растворился.
Да! Вот именно! Ведь с ним, старшим тавуллярием Алексеем Пафлагоном, именно так и хотели поступить – казнить как можно быстрее, по сути, без суда и следствия. Значит, кроме официальных поисков, следовало опасаться убийц. Интересно, установили ли они уже в качестве лешкиного пристанища дом Григория? Ежели еще нет, так в скором времени установят, хорошо хоть успел Алексей семью подальше отправить – теперь‑то уж его потруднее будет ловить, крючка‑то нету!
И есть возможность нанести первый удар самому! А для того нужно возобновить расследование – вычислить, установить того самого вельможного заговорщика! Пока только это, а дальше видно будет.
За подобными мыслями беглец провел всю вторую половину дня, до самого позднего вечера, и только лишь когда за окном совсем уж стемнело, задул светильник да повалился спать.
Однако поспать не дали!
Сначала снизу, с первого этажа послышался какой‑то шум: ругань, крики, удары – по всей видимости, это предались своим обычным занятиям вернувшиеся с работы дебоширы‑плотники, о которых и предупреждал на стене прежний жилец, точнее сказать – уже давно не жилец.
Алексей вообще‑то чувствовал себя уставшим, и раздающийся снизу шум беспокоил его лишь на первых порах. Потом непривередливый постоялец уснул, да так крепко, что даже громкий стук в дверь едва смог его разбудить.
Спрятав под покрывалом кинжал, Лешка зажег свечу и подошел к двери – вероятно, это хозяйка доходного дома принесла ужин.
– Кто?
– Извините, ради бога, вы не поможете? У меня тут заклинило дверь…
Голос был тонкий, жалобный. Та самая «похотливая шлюха», что вполне даже художественно изображена на стене? Вообще‑то, если заклинило дверь, так внизу имеются профессионалы – плотники, целая дюжина, и вряд ли они откажутся услужить разбитной веселой девице…
– Плотники отказываются, – пожаловались за дверью. – Непомерную плату требуют, сволочуги.
Отказываются? Однако… Может, просто девка – уродина, от того и «похотливая шлюха»? Нет, некрасивых девок в природе не существует, особенно – для пьяных плотников. Тут что‑то другое… Что?
В конце концов любопытство пересилило осторожность, да и с другой стороны, подобное затворничество выглядело бы слишком подозрительно для странствующего молодого философа.
– Сейчас, погляжу, что там у вас с дверью!
Старший тавуллярий отодвинул засов…
Нет, это была не девка! Парень. Обычный, скромненький такой, вьюнош с тонким приятным лицом и светлыми, ниспадающими на плечи кудрями. Этакий херувим.
– Меня зовут Епифан, я ваш сосед… Если не затруднит, помогите! Вот, у меня и стамеска имеется – у плотников попросил. Только вот у самого сил не хватает.
Ах, Епифан, значит! Тот самый, что прописан «содомитом», сиречь – гомосексуалистом. Ишь, скромником прикинулся, черт! Заклинил, собачина гнусная, дверь, и теперь вот, завлекает в свои сети честных философов. Хорошо, прежний жилец предупредил!
– Пожалуйста, господин.
Взгляд юного извращенца был настолько настойчиво умоляющ, что Лешка решил – помогу. Но только пусть попробует сделать хоть какой‑нибудь грязный намек!
– Давай сюда свою стамеску!
– Вот… Подождите, я принесу свечу.
– Да есть у меня светильник, возьми.
– Спасибо.
Ишь ты – вежливый содомит попался.
А дверь‑то и в самом деле заклинило – почти намертво, видать, извращенец ее слишком сильно захлопнул. Слишком сильно? Старший тавуллярий искоса оглядел Епифана – худосочный и далеко не силач – нет, вряд ли такой сможет этак вот хлопнуть! Тогда кто? Бабка, что ли?
Нет, стамеска тут не поможет, дверь‑то открывалась вовнутрь. Лешка с силой толкнул – такое впечатление, будто изнутри ее кто‑то держал.
– А ну‑ка, давай вместе, с разбега!
Легко сказать – с разбега! Где тут разбежишься‑то?
И все же…
– Ра‑два… Взяли!
С третьей попытки дверь в комнату жалобно скрипнула и поддалась.
– Ну наконец‑то! – подняв повыше светильник, хозяин комнаты переступил порог… да так и застыл с вытянувшимся лицом. Оглянулся, захлопал ресницами:
– Что?! Что это?!
– Похоже, мертвяк, – оглянувшись, пожал плечами Лешка. – А ну‑ка, проходи, парень, не стой.
Внизу, на лестнице, уже слышались чьи‑то быстро приближающиеся шаги. Некстати! Ох, как некстати!
Алексей быстро зашел в комнату и, захлопнув за собой дверь, задвинул засов. Прежде чем перед кем‑то оправдываться, нужно было хорошенько подумать – откуда в комнате взялся труп? Судя по выражению ужаса на бледном лице Епифана, тот был явно ни при чем.
– Кто… Кто это?
– Я думаю – тебе лучше знать, – старший тавуллярий спокойно уселся на табурет.
И в этот момент в дверь постучали:
– Епифан! Огнива нет или свечки?
Женский… нет – девичий… голос.
Епифан дернулся было, да Лешка живо заткнул ему рот:
– Тсс!
– Черт, и здесь никого нет! Да куда они все подевались? Эй, Епифан! Спишь, что ли? Тьфу ты…
Немного потоптавшись у двери, девчонка, похоже, ушла. Да, ушла – слышно было, как вновь заскрипела лестница.
– Это кто? – кивая на дверь, тихо спросил Алексей.
– Мелезия, соседка, – так же шепотом пояснил содомит. – Хорошая девчонка, честная… Ой! – Взгляд его вновь упал на труп. И старший тавуллярий решил, что пора заняться этим делом профессионально.
– Подними светильник повыше.
– Так?!
– Да, так… Да не дрожи ты! Угу…
На шее убитого – лысого тощего старика – зияли сизые отпечатки пальцев. Задушили! Набросились сзади. Расправились умело и быстро. Ясно – старик с кем‑то беседовал, потом вдруг рванулся к двери… где и нашел свою смерть. Никто ничего не услышал – услышишь тут, когда внизу этакие буяны. Сделав свое дело – спонтанно или специально, сейчас что об этом гадать? – убийца спокойно вылез в окно – спустился во двор по платану да был таков. Интерес‑сно, что это за встречи в чужой комнате?
Лешка посмотрел на дрожащего парня:
– Ну, еще не признал, кто это?
– П‑признал, – чуть заикаясь, неожиданно заявил тот.
– Ну? И кто же это?
– С‑созонтий. Сосед.
– Созонтий?!
Вот так штука! Как раз его‑то бывший жилец и призывал опасаться. Интересно – за что? А этот чертов извращенец наверняка знает больше, чем говорит. А, может, ну их ко всем чертям – эти непонятки‑запутки! В конце‑то концов, не Лешкино это дело, у него и своих собственных проблем – выше крыши.
– Ой, а в руке‑то у него листок!
А ничего содомит – глазастый. И впрямь – листок. Оборванный… Ага, вот, рядом, на полу, еще обрывки…
– Ты свети, свети, парень!
Как видно, убийца вырвал листок из руки убитого, прочел, и, не найдя в нем ничего интересного, просто‑напросто выбросил к чертям собачьим.
Любопытно, о чем это пишут покойники?
Старший тавуллярий составил обрывки вместе:
– …высокий, светловолосый, глаза серые, с зеленоватым отливом. По словам Паскудницы, называет себя философом из Мистры…
Господи! Так это же про него, Лешку!
Интересные заворачиваются дела, ничего не скажешь! Вот тебе и спокойный приют. Отсиделся, мать вашу…
Быстро приняв решение, Алексей строго посмотрел на дрожащего Епифана.
– Вот что, парень, а труп‑то нам надо спрятать. Вытащить в окно да подбросить куда‑нибудь в кусты.
– Подбросить? – Епифан задрожал еще больше. – Зачем подбросить?
– А затем, что, коли его здесь найдут, так первым делом обвинят в убийстве нас – больше‑то некого! Тебе лишние проблемы нужны?
– Н‑нет.
– Вот и мне – нет! Давай‑ка, затуши светильник.
Подойдя к окну, Лешка выглянул на улицу – тьма, хоть глаз выколи! Лишь когда глаза привыкли к темноте, у окна нарисовался платан.
– Как свистну, втащишь его в окно и подтолкнешь, – кивнув на покойника, старший тавуллярий ловко выскочил наружу и спустился по платану во двор. Огляделся, прислушался. Вроде все тихо, если не считать доносившейся со второго этажа песни. Гуляли плотнички‑то!
Кажется, здесь где‑то должна быть копна сена. Ага, вот она…
Подтащив сено ближе к окну, Алексей еще раз оглянулся и негромко свистнул… едва успев увернуться от упавшего на сено трупа.
И тут же поднял голову:
– Давай и сам вылезай. Что же, я тут один возиться буду?
Парнишка послушно спустился во двор и, словно послушный солдат, застыл в ожидании приказаний.
– Так… Этого – к забору… Стоп! Тс‑сс… Вроде снаружи нет никого… Перекидываем… И – рраз! Молодец! Теперь – сами.
И вдруг над самым забором резко вспыхнуло огниво!
– Ловко вы тут мертвяками кидаетесь! Ого…
Глава 4Осень 1448 г. КонстантинопольЗаботы и хлопоты
Ясных не видно причин.
Клавдиан «Похищение Прозерпины»
…Кого я вижу? Никак Епифан! И чего это ты мертвяками разбрасываешься?
– Привет, Мелезия, – обернувшись, с самым глупым видом отозвался подросток. – А мы тут это… гуляем.
Первым желанием Алексея было метнуть в эту так некстати появившуюся девчонку кинжал. Однако дальнейшие слова и действия Мелезии сделали сие действие не особенно нужным, уж, по крайней мере – пока. А потом – видно будет.
– Так вы побыстрее прогуливайтесь, – понизив голос, посоветовала девчонка. – И подальше от освещенных окон.
Тут Лешка был полностью согласен – тусклого потока льющегося из окна первого этажа света все же хватало, чтобы достаточно хорошо рассмотреть всю компанию.
– Хватайте, – кивнув на труп, быстро распорядилась Мелезия. – Отнесем его в кусты, за развалинами. Я пойду впереди – мало ли, кто встретится?
Над крестом церкви Апостолов висел серебристый серп месяца, несколько освещавший путь. И тем не менее Алексей с Епифаном несколько раз спотыкались, падали и, шепотом чертыхаясь, поднимали мертвое тело вновь. И тащили дальше.
– Сюда, сюда, – время от времени оборачивалась идущая впереди Мелезия.
Ловкая, худенькая и, кажется, весьма симпатичная – впрочем, это пока было не очень‑то видно. Что там написал про нее прежний жилец? «Похотливая шлюха», кажется…
– Вот, здесь вполне подходящее местечко. – Девушка поджидала сообщников за углом. – Тут, за кустами, ямы, никто вовек не сунется.
– Будем надеяться, – сварливо пробурчал старший тавуллярий, запоздало коря себя за то, что ввязался в это гнусное дело, которое еще неизвестно каким боком выйдет.
Немного передохнув, Лешка с Епифаном затащили труп старика за кусты и сбросили в темноту. Булькнула вода. Действительно – яма.
– Теперь нескоро найдут, – шепотом произнесла девушка. – Ну, что? Пошли обратно.
– А куда же еще‑то? – ухмыльнулся Лешка и неожиданно обернулся, посмотрев туда, куда они только что сбросили труп. Подумалось вдруг: каков бы ни был этот Созонтий при жизни, а все ж не годится вот так… как собаку.
– Давайте хотя бы молитву прочтем, – тихо предложил Епифан и тут же принялся шептать заупокойный чин. Видать – знал откуда‑то.
Алексей и Мелезия молча крестились.
– Ну, новопреставленный раб божий Созонтий, – дождавшись, когда Епифан закончит, подвел итог Алексей. – Пусть земля тебе будет пухом. Крест сейчас ладить не предлагаю – опасно. А вот, чтобы где‑нибудь в церкви, хоть в самой захудалой, батюшка за упокой помолился – это бы хорошо было. Не собака все‑таки – человек.
– Помолятся, – кивнул Епифан. – У моей подружки брат – пономарь в церкви Апостолов.
У подружки?! Лешке показалось, что он ослышался. Какая может быть подружка у содомита? Может быть, такая же, как и он сам?
– Он прав, – на ходу заметила Мелезия. – Лариса хорошая девушка и все выполнит.
– Какая Лариса?
– Ну моя подружка же!
Однако…
Обратная дорога, естественно, заняла гораздо меньше времени, так что у Алексея сложилось впечатление, что они спрятали труп чуть ли не здесь же, за соседним домом.
Пришли…
Буяны‑плотники уже угомонились, и вокруг повисла тишина, показавшаяся Лешке какой‑то обволакивающей, осязаемо гнетущей… или вот – мертвой!
– Стой! Куда? – старший тавуллярий еле успел схватить Епифана за руку. Прошептал, оглядываясь: – Всем трое разом – подозрительно будет.
– Верно, – согласно кивнула девушка. – Епифан зайдет один – пусть хозяйка считает, что он только что явился, он так часто делает – задерживается у своей Лариски… А, Епифан?
– Лариса – очень хорошая и добрая девушка! – обидчиво возразил парень. – И вообще я подумываю на ней жениться!
Жениться!
– Да кто бы спорил? – Мелезия хохотнула, да так громко, что Лешка не выдержал, цыкнул на обоих:
– А ну‑ка молчком! Не хватало еще кого‑нибудь разбудить. Что встал, Епифан? Иди, иди, стучись в дверь, буди старуху… Хотя нет, постой. Подожди немножко, сначала – мы.
Схватив Мелезию за руку, опальный тавуллярий увлек ее на задний двор. Как пришли, прошептал:
– Видишь платан? Давай лезь. Впрочем, нет, сначала я – потом втяну тебя в комнату. Сможешь без помощи взобраться?
– Спрашиваешь! Конечно, смогу, что тут лезть‑то?!
Вообще‑то, как девчонка держалась, Лешке импонировало. Без всяких соплей и прочего – спокойно и деловито, даже с некоторым намеком на кураж. Интересно, что она себе думает – что это Лешка с Епифаном старика укокошили?
Быстро взобравшись на дерево, старший тавуллярий ловко полез по толстому суку в направлении к окну своей комнаты…
Ага, вот оно. Подтянуться… Столкнуть внутрь слюдяную решетку… Так!
Нырнув в комнату, Алексей быстро вскочил на ноги и, приникнув к окну, тихонько спросил:
– Мелезия, ты где там?
– Да здесь я, – тут же отозвалась девушка. – Руку дай.
Протянув руку, Лешка почувствовал теплую девичью ладошку. Ухватил покрепче:
– Тяну!
– Давай.
Оп! И оба они – и Алексей, и втянутая в окно девчонка, кубарем повалились на кровать.
– Хорошее ложе, – с усмешкой похвалила Мелезия. – Даже не развалилось.
– Просто не успело, – засмеявшись, старший тавуллярий зажег свечу.
Мелезия сидела на кровати, подтянув ноги – не просто симпатичная, а очень даже красивая молодая девушка – тоненькая, ловкая, темноволосая, с задорно вздернутым носиком и большими, обрамленными длиннющими пушистыми ресницами, глазами непонятно какого цвета – кажется, карими. Одета была не то чтобы богато, но с претензиями, по моде – красная, с золотистым шелковым шитьем по вороту и подолу туника, поверх которой – короткая небесно‑голубая стола, вся в модных складках, однако не шелковая и не парчовая, а из простого сукна. Судя по одежке, девчонка за собой следила, и даже очень, однако вот денег у нее явно не хватало – браслетики на руках тоже оказались дешевыми, из разноцветного витого стекла. Ну уж конечно – богачи в таких трущобах не живут!
В дверь тихонько стукнули. Епифан.
– Вот что, парень, – задумчиво протянул Лешка. – Ты пока меня не знаешь, а я соответственно – тебя. Встретимся завтра с утра где‑нибудь подальше, обсудим.
– Лучше в гавани, у рыбачьих лодок, – смешно наморщив лоб, предложил юноша. – Там довольно людно, но никто не сует нос в чужие дела.
Мелезия хмыкнула:
– Я с вами не пойду – некогда. Пока, Епифанчик, спокойной ночи! Я тоже ухожу…
– Постой, – Алексей быстро схватил вставшую девчонку за локоть. – Как раз с тобой мы и можем поговорить. У меня, знаешь ли, появилось много вопросов… Впрочем, не хочешь отвечать – не надо.
– Да уж ладно, отвечу. Ты еще здесь, Епифан?
– Спокойной ночи, – вздохнув – видно, ему очень хотелось остаться – парень осторожно прикрыл за собой дверь.
– Ну! – Мелезия вновь уселась на край кровати. – Спрашивай. Нет, подожди, сначала я спрошу. Вопрос первый и, наверное, пока единственный – кто ты?
– Ах да. – Лешка галантно поклонился. – Совсем забыл представиться – не до того было. Я – Алексей, философ из Мистры.
– Из Мистры? Ого! – Мелезия округлила глаза. – Так ты должен бы знать Плифона!
Лешка закашлялся – ничего себе! Эта девчонка, оказывается, знает, кто такой Плифон! А она не так проста, как кажется. Впрочем – даже не кажется, явно не простушка.
– Знаю ли я Плифона? – с хохотом переспросил старший тавуллярий. – Скажу, не хвастая, я был его лучшим учеником!
– Не боишься так говорить? – Мелезия внимательно посмотрела молодому человеку прямо в глаза. – У нас, в Константинополе, многие считают Плифона язычником и еретиком.
– Грустно это слышать. Впрочем, оставим Плифона, думаю, у нас найдутся более интересные темы для разговора.
– Спрашивай, да побыстрее – я вообще‑то сегодня не выспалась.
– Созонтий, – быстро произнес Алексей. – Что это был за человек?
– Обычный бродяга. – Мелезия пожала плечами. – Немного разбогатевший, неизвестно с чего – так, что хватало платить за комнату. Себе на уме. Впрочем, здесь все – себе на уме.
– С чего, я не понял, он разбогател‑то?
– Я ж сказала – не знаю, – фыркнула девушка. – И вообще, у нас здесь не принято слишком интересоваться соседями. Я и не интересовалась.
– Понятно… А как общее о нем впечатление? Ну, чем этот Созонтий занимался‑то? Может, ты его где‑нибудь встречала в городе – милостыню, там, просил или что еще. Откуда у него деньги‑то?
