Текст книги ""Фантастика 2024-68". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Андрей Фролов

Соавторы: Антон Агафонов,Игорь Шилов,Тимофей Бермешев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 350 страниц) [доступный отрывок для чтения: 123 страниц]

Ему не позволили.

Набросились, схватили за хвост, вытянули на свободный пятак и начали безжалостно избивать.

Я отскочил, вертя головой и выискивая Ч’айю.

Думал, девчонка побежит куда глаза глядят… или беспомощно застынет на месте, примёрзнет, ошарашенная кровью, или… в общем, трудно сказать, чего я в точности ожидал. Но обнаружил кареглазую на прежнем месте – опустившись на левое колено, она внимательно наблюдала за дракой, а в руке её поблёскивал цилиндрик бомбы.

Я рванулся к ней, хотел подхватить и увлечь в редеющую толпу, на ходу восхваляя отважных бонжурцев… но уже через мгновение понял, что гениальный план оказался продуман не до мелочей.

Конечно же, чу-ха охотно перекончали ублюдков, якобы собиравшихся устроить бойню в праздничных гуляниях. И даже забили (наверняка до смерти) беднягу Шникки. Но кто-то из бдительных горожан вынул ствол позже прочих. Кто-то промазал в агента «Уроборос-гуми», зацепив случайного гуляку на другой стороне улицы. Кто-то просто проезжал мимо на гендо по открытой половине 13-й. Кто-то вообще потерял голову от страха и боевой ярости.

А ещё почти все они были изрядно пьяны…

Снова щёлкнул чей-то башер.

Ещё раз.

И ещё, тут же вливаясь в беспрерывную трескотню ударных механизмов.

В мой рюкзак с завыванием впилось, вторая фанга прошла прямо перед лицом, ещё несколько высекли искры в опасной близости от Ч’айи. Толпа, повинуясь лишь ей ведомым законам, начала изничтожать сама себя, не задумываясь ни о последствиях, ни о логике происходящего.

Вопили раненые, рычали обезумевшие, визжали детёныши и самки, звонко дробилось стекло. Со скрежетом сталкивались и заваливались гендо, перепугавшийся водитель фаэтона ненароком бросил транспорт на северный тротуар и основательно протаранил ларёк с жареными сверчками.

Кто-то накинулся на соседа с выставленными когтями или ножом в лапе, и теперь вспыхнувшие повсюду стычки едва ли напоминали честные потасовки спортивных противников…

Я согнулся в поясе и почти навалился на девушку, прикрывая всем телом. Выхватил «Молот», молясь известным высшим силам, чтобы не пришлось пускать его в ход. А затем Ч’айя вдруг перехватила инициативу. Свободной рукой сдвинула маску, притянула за воротник пальто и прокричала сквозь ор хвостатых:

– Знаешь, куда отступать⁈

И демонстративно приподняла светошумовой цилиндр.

– Держись точно передо мной! – выпалил я, и тут же кивнул: – Бросай!

Большим пальцем девчонка выщелкнула чеку до того ладненько, словно всю жизнь только и занималась активацией тактических бомб. По высокой дуге подкинула ту влево и вверх, одновременно отворачиваясь в противоположную сторону и увлекая меня следом.

Пригнувшись, мы одновременно зажмурились и приоткрыли рты, а через секунду над головами беснующейся толпы шарахнуло.

По глазам полыхнуло даже через сомкнутые веки, в уши будто вбили по комку ваты. Ощетинившиеся башерами болельщики взвыли ещё громче, перестрелка начала переплавляться в панический исход с 13-й улицы. Словно дождавшись сигнала, в паре кварталов от бойни тут же истерично заухали тетронские сирены.

– Вперёд! – прокричал я, не совсем уверенный, что Ч’айя расслышит.

Но ей и не нужно было приказывать. Девушка вернула маску на лицо, привстала с колена, и тут же сгорбилась; дождалась моей левой ладони на своей спине, и мелким шагом засеменила в проулок, куда я её направлял. Ловкая, бесстрастная даже под беспорядочным огнём, она без всякой паники послушно пригибалась каждый раз, когда я чуял угрозу и чуть сжимал пальцы.

Очередная дурная фанга с хлопком прошила подол её балахона. Ещё одна вновь щёлкнула по моему рюкзаку, на этот раз вскользь. А затем мы ввалились в неприметный переулок к востоку от «Куска угля», и вот тут уже бросились бежать со всех ног…

praeteritum

В тот месяц я в основном занимаюсь двумя вещами: весело и зачем-то убиваю себя, а ещё чуть менее весело – но столь же труднообъяснимо, – поддерживаю жизни других.

Если говорить точнее, то регулярно напиваюсь и подаю. Если говорить ещё точнее, изучаю самые сомнительные питейные заведения Бонжура, а ещё при каждом удобном случае делюсь мелочью с встречными попрошайками и дервишами.

Первое опустошает карманы, но ощутимо пополняет запас знаний о районе, который постепенно становится родным. Отныне (уверен, что не без влияния Нискирича) Ланс фер Скичира вхож в «Три пятёрки», «Весёлого толстячка» и даже «Хлум», но посещать последний часто опасно для жизни. Без шуток. При этом из «Годанаваро» меня вежливо выставляют (дважды повторять не приходится), а «Густую пену» я без сожалений покидаю сам – эль не пайма, много не выпьешь…

Второе увлечение опустошает карманы чуть медленнее, но позволяет обзавестись полезными знакомствами. По утрам на улицах меня (пока не очень активно, но всё же) начинают приветствовать гендорикши и тротуарные торговки, а в число прикормленных хвостов попадает Пятка и его шумная стайка малолетних водоносов.

Молва о доброй душе убогого терюнаши ползёт впереди меня, и именно отзывчивые местные советуют поселиться не в «Комплеблоке-17/44», а выбрать более чистый и уютный «Кусок угля». Размышляю, склонный согласиться…

В день, когда я впервые встречаю стариков, целью визита намечен «ЕЩЁ ПО ОДНОЙ?», где, по слухам, даже разрешают приносить с собой мяту. Повертевшись по закоулкам и считав знаки на стенах, не без труда нахожу подвал, возле которого восседает бездомный чу-ха.

Он совсем не молод, полноват, носит очки и почти полысел. А ещё он определённо пьян, и сейчас остекленело таращиться в кирпичную стену напротив. Нащупываю в кармане горсть юнов, вынимаю без счёта и протягиваю.

– Если Чоота Пар решила угостить меня новым глотком через лапы такого странного создания, – говорит тот, подслеповато щурясь на меня поверх очков, – то кто я такой, чтобы брезговать даром богини?

Принюхивается, подставляет пухлую ладонь.

Становится заметно, что под коричневой накидкой старик носит сине-зелёную тунику сааду – служителя одного из многочисленных храмов Благодетельной Когане Но и её не менее многочисленной свиты.

– Я не бездомный, – важно оповещает он, отвечая не незаданный вопрос. – И вовсе не попрошайка.

– Тогда что ты тут делаешь?

– Дышу. Думаю. Слежу, как на стенах растёт мох. – Сааду оправляет очки, и вдруг поднимается в полный рост, причём легко и быстро (хоть и чуть покачиваясь). Из широкой пасти несёт горечью выпивки. – А ты, значит, и есть тот самый терюнаши, о котором только и говорят на улицах Бонжура?

Я молча пожимаю плечами. С одной стороны, мне приятно внимание чу-ха (когда те не пытаются проверить, какого цвета у мутанта кровь), с другой стороны… хотя нет, мне с любой стороны приятно, что хоть в чьих-то глазах я перестаю быть чудовищем для пугания детишек.

А ещё… С последней встречи с Пятью-Без-Трёх прошло уже достаточно времени, но… Говоря по чести – в моей голове всё ещё звучит его предсмертное напутствие. Потому что я здесь не просто так, и это вовсе не иллюзия зазнавшегося.

– Меня зовут Пикири, – вдруг представляется старик, ссыпает деньги в карман накидки, складывает ладони и касается лба, – сааду Пикири из храма «Благочинного Выжидательного Созерцания», и Чоота Пар определённо не просто так переплела наши судьбы.

– Ланс, – я киваю. Мне всё ещё не очень просто запомнить весь пантеон Благодетельной. – Ланс Скичира. Фер Скичира…

– Это мне известно, Ланс Скичира-фер-Скичира, – Пикири улыбается и отряхивает подол накидки. – Сдаётся мне, ты пришёл к порогу «Ещё по одной?» не для того, чтобы подкинуть пару юнов местным пьянчужкам?

– Вовсе нет. Прости, но ты был уж слишком похож на…

– Тогда ещё по одной? – перебивает он.

Машет лапой, маня на подвальную лестницу. Иду, ведь я здесь именно для этого.

В заведении оказывается вполне уютно, разве что невероятно тесно, душно и очень темно. На меня косятся, шипят под носы, чертят на щёках охранные знаки, но старик Пикири этого будто не замечает. Лавируя между низкими столиками, он тащит меня в дальний угол, где мы обнаруживаем ещё одного выпивоху.

Подмастерье Пастухов Ганкона оказывается полной противоположностью приятеля – худой, высокий, остромордый и почти полностью седой, он отрастил до смешного длинную чёлку, постоянно лезущую в глаза, один из которых подёрнут нездоровой плёнкой.

В отличие от служителя Когане Но, храмовник Двоепервой Стаи носит тяжёлые традиционные одежды ярко-красного цвета, словно застёгнутый под горло символ неизбежной смерти, словно чуть приталенное напоминание о необходимости покаяния.

На его левой лапе не хватает двух пальцев, и первое, что Ганкона говорит, когда мы приближаемся:

– Хочешь знать, где я их потерял?

И не успеваю ответить, поясняет:

– В краткий миг недостойных сомнений я отправился в пустыню. Три дня и три ночи безустанно молился Стае и просил наставить её скромного служителя на путь. К исходу третьей ночи из кустов выбрался детёныш щебёнчатого сома. Он лёг на прохладный камень рядом со мной, и даже позволил погладить. А когда глупый Ганкона уверовал в знамение, *бучий зверёныш оттяпал пальцы и удрал. И с тех пор я лучше других знаю, что если случается чудо, ты обязательно заплатишь за него частью себя. А теперь садись и выпей с нами, терюнаши.

Я сажусь.

Я выпиваю.

Представляюсь сам (как выясняется, зря, ведь всезнающая улица нашептала моё имя и Подмастерью Стаи), узна ю чуть больше о Ганконе. О том, что старики дружат с юности, несмотря на разногласия в верованиях, несколько раз даже доводившие до драки. Что этим утром Ганконе предложили перевод в храм на границе Холмов Инкамо, но он вежливо отказался, и теперь взвешивает правильность решения.

Через несколько лет тот всё-таки согласится (оставшись верен традиции и раз в неделю седлая «сквозняк» через весь Юдайна-Сити, чтобы хлопнуть с нами бутылку-другую), но сейчас размышляет над сделанным выбором. Пикири поддерживает пунчи, утверждая, что неверных решений в нашей жизни не бывает. Я слушаю.

Становится неожиданно уютно. Спокойно, как в собственной комнате Нароста.

Чем дольше мы дегустируем, тем более знакомыми кажутся старики. Будто мы уже не первый год общаемся втроём, причём охотно и искренне.

Они непрерывно скалятся, беззлобно ругаются на гнездовые власти, жизнь и дураков, сыплют бесконечными мудростями и шутейками, цитируют собственные писания, ни минуты не проводят без взаимных подначек и понимающе кивают в ответ на пьяненькое признание о возможном душевном родстве.

На столе появляется новая бутылка.

Обществом терюнаши чу-ха в красном и сине-зелёном ничуть не брезгуют. Даже не помышляют выпытать, откуда я такой взялся и как вообще живу со столь уродливой внешностью. Про «Детей заполночи» тоже не интересуются, равно как и не навязывают собственных (предельно противоположных) верований.

Я угощаю новых знакомцев сносной похлёбкой.

Под горячую закуску меня знакомят с глотком очень крепкого, холодного настолько, что сводит зубы.

Делюсь соображениями об удивительном сочетании паймы и мяты, открытом совсем недавно. В ответ парочка морщится. Чуть позже учит пить в три прихлёба, залихватски держа пиалу кончиками пальцев и хитро заворачивая над губой, но не теряя ни капли.

– А знаете, я вот уже который месяц хочу сходить в храм! – говорю я после третьей такой.

В кабаке уже вовсе не так темно, как казалось поначалу. Окружающие перестали коситься на диковинного посетителя, а жареные свиные уши приятно хрустят на зубах и отлично подходят к тёплой пайме.

– Есть, скажем так, ряд вопросов… на которые сам я отвечу едва ли…

– Храм там, где Подмастерья или Пастухи, – важно изрекает Ганкона, будто приглашая выговориться.

– Не слушай дурня, Ланс, – осекает его Пикири, и оправляет очки. – Настоящий храм там, где твоё сердце.

– Пфф, наивные глупости… – Фыркает Подмастерье Стаи и кончиком веера смахивает неуёмную чёлку. – Валяй, терюнаши, выкладывай, что тебя гложет. Уж вдвоём-то с этим толстым дурнем мы точно тебе поможем!

Я вздыхаю, набираюсь смелости. Впрочем, мне кажется, что парочка не обидится на любой, даже самый нескромный вопрос. Спрашиваю, покачивая сверкающим в пиале глотком:

– А почему у вас всё за деньги? Ну, то есть, я хочу сказать, что вижу красивые храмы, да. Вижу, как последователи Стаи жертвуют вам немалые, огромные деньги. Причём от таких уважаемых во всём гнезде господ, как Данав фер Шири-Кегарета, до тех, кто и семью-то прокормить может с трудом…

Говорить становится всё легче, этому способствуют атмосфера и выпитое. Ганкона наблюдает, сдвинув брови, но слушает внимательно и не перебивая.

– Нет-нет, пойми, я понимаю, как важна вера! Но ведь у вас вообще всё за деньги, от простого молебна до обряда расчёсывания усов новорождённым!

Пикири взрывается хохотом, искренним и визгливым, приковывая к нашему столу недовольные взгляды посетителей «ЕПО?». Смеётся он заливисто, заразительно, сняв очки и тыльной стороной пухлой ладони протирая слезящиеся глаза.

Подмастерье пережидает вспышку неуместного веселья с видом крылатого пустынного падальщика, явно недовольного тем, что жертва ещё жива.

– Хватит веселиться, дурень, – бурчит он, прихлёбывая из своей пиалы и бросая в узкую пасть пару жареных ушей. Затем переводит помутневший взгляд на меня, и важно поясняет: – Всё так устроено, Ланс, потому что так завещала Двоепервая Стая.

Я понимающе киваю, хотя пониманием тут и не пахнет. Старательно давлю улыбку, которой меня заразил сааду. Ганкона вздыхает.

– Пойми, Ланс, – говорит он, небрежно осеняя себя особым знаком, – когда чу-ха платят за наши труды, когда они покупают травяные угли или приносят детёныша для присоединения к Двоепервой, всё это угодно Стае. Когда чу-ха получает что-то бесплатно, в душе он убеждён, что побаловался и получил пустышку. Когда покупает, то оценивает всю важность процесса. Фиксирует в сознании факт: теперь обо мне точно позаботятся, я за это заплатил. И Стая платит им в ответ. Защитой. Толкованием трудностей на жизненном пути. Обещанием вечной жизни после погребального костра.

Звучит разумно.

Или нет?

Мне сложно сосредоточиться, а Пикири вворачивает, негромко и со смешком в голосе:

– Пусть будет славен тот паромщик, что берёт плату за провоз не деяниями чу-ха и смирением их, но весомой монетой…

Ганкона шипит на друга, беззлобно, но пронзительно и громко. Я вздрагиваю, предполагая стычку, но мне ещё предстоит привыкнуть к подобному стилю общения седошкурых служителей культов. Спрашиваю, даже не успев осознать колкость очередного вопроса:

– Видимо, это тоже Стае угодно, чтобы ваши Пастухи жили в шикарных домах Пиркивелля?

– Не мне быть судьёй хозяевам моим, Ланс, – отмахивается Ганкона, на этот раз даже устало. – Хромая корова может затесаться в любое стадо… Но когда наступает час помочь слабым, укрыть от непогоды и накормить – наши двери всегда открыты, а в котелке варится лапша для голодных.

– Двери «Созерцания», кстати, тоже всегда открыты, – хмыкает Пикири, пережёвывая хрустящее свиное ухо и глядя в потолок. – Только платить за это мы не принуждаем…

Ганкона снова фыркает, причём так возмущённо, что проливает пайму на алый рукав. Мне кажется, сейчас он точно накинется на сааду, но и здесь я ошибаюсь – худощавый Подмастерье только пожирает того гневным взглядом и стискивает зубы.

– Пусть простит Двоепервая Стая неразумность и слепоту твою, бредущий в полумраке, – наконец говорит он, и брезгливо стряхивает с одежды пахучие капли.

– Пусть будет благосклонна к тебе Благодетельная, – в тон другу отвечает Пикири, и вдруг украдкой подмигивает мне, – и разглядит в деяниях искреннюю заботу о ближнем.

– Но ведь законы Стаи жестоки, – с жаром вворачиваю я, всё ещё опасаясь настоящей ссоры. Мутно осозна ю, что и сам иду по самой границе дозволенного, но всё же уточняю: – Я толком не успел почитать Параграфы Свитка… но, уважаемый Подмастерье, почему там так много жестокости? Умерщвление родичей, захотевших отвернуться от Стаи? Изничтожение целых племён, не поверивших в её невидимую силу? Пытки, убийства и даже принесение в жертву собственных детей⁈

Ганкона снова поворачивается ко мне, на этот раз всем жилистым телом, и глаза чу-ха (даже затянутый) сверкают вовсе не пьяным блеском.

– А почему ты готов со дня на день надеть чёрно-жёлтый жилет, терюнаши Ланс? – вдруг спрашивает он. – Почему готов кровью подтвердить главенство законов казоку над городскими и нести ответственность собственной жизнью за их нарушение? Не потому ли, что Тиамом правят духовная сплочённость и сила?

Я затыкаюсь. Вспоминаю, как дышать, и вдруг понимаю, что невольно оскорбил Подмастерье… но тот вдруг расплывается в широченной (насколько это возможно на его узкой морде) улыбке, и треплет меня по предплечью.

– Не цепеней, Ланс, – усмехается он, и Пикири снова заходится в приступе визгливого смеха. – Таков замысел Стаи, но я не хотел тебя пугать. Пойми, Двоепервая никогда не допустит испытаний, которых бы не смог вынести верующий в неё. А Параграфы Свитка писались очень давно, и не всё в них стоит полагать непреложными историческими фактами. Тем не менее они содержат немало ценного и мудрого, удерживающего этот мир от окончательного падения в бездну…

Он вдруг косится на сааду, на меня, снова на Пикири, и медленно разливает по пиалам.

– А знаешь, терюнаши? – предлагает Ганкона, наблюдая за льющейся паймой так, будто совершает таинство. – Приходи в мой храм. Познай Стаю, хоть на мгновение впусти её в своё сердце и стань частью воинства, и я буду на этом пути твоим верным Подмастерьем, сисадда? Свиток Двоепервой несчётное количество раз становился опорой тем, кто запутался или ищет настоящие ответы…

Пикири с энтузиазмом кивает, и на секунду мне кажется, что он всерьёз одобряет данный совет.

– Точно, Ланс, точно, обязательно сходи в обиталище Стаи, – подтверждает он. И вдруг добавляет, уже тише и лукаво поглядывая на Подмастерье. – А когда кончатся деньги, я пришлю тебе адрес храма «Благочинного Выжидательного Созерцания» и расскажу о кизо-даридрата.

И смеётся, икая и расплёскивая.

Ганкона скалит огромные резцы, и вот теперь-то яростной драки непременно не избежать… Но уже через секунду стайщик выпивает одним глотком, тут же машет в воздухе беспалой лапой, подзывает служанку и заказывает за наш стол ещё одну бутылку.

В тот вечер – первый из многих, – мы сидим в «Ещё по одной?» до самого рассвета. И если в уходящую ночь осознание всесилия Двоепервой Стаи так и не снисходит на глупого терюнаши, то на двух интереснейших приятелей в его жизни становится больше.

Глава 5
Я ВСЕ УЛАЖУ

За спинами ещё вопили и стреляли, хотя уже меньше и реже.

Вообще, чу-ха – народ отходчивый, хоть и вспыльчивый. А уж когда заполонившая 13-ю улицу стая разберётся, что вообще стряслось, ход дальнейших событий можно предугадать в мелочах.

Раненые, безусловно, расползутся зализывать раны. У кого в карманах найдётся немного рупий – отправятся к врачевателям многочисленных подпольных клиник Бонжура; остальные обойдутся самолечением. Трупы болельщиков и случайных жертв сложат в рядок на тротуаре перед «Куском угля» для опознания, оплакивания и поиска ближайших родственников.

Тональность повсеместной районной пьянки временно сменится на траурную, с жаркими пожеланиями благополучных перерождений и путешествий в Мир По Ту Сторону.

Более чем вероятно, что уже через четверть часа кто-то найдёт и притащит сааду. Или Подмастерьев. А может, и тех, и других, чтобы храмовники за скромную плату провели соответствующие ритуалы прощания (этим займутся первые) и прощения за прижизненное нарушение Параграфов Свитка (это уже в ведении стайщиков).

Виновной в бойне, конечно же, будет признана троица известных нам с Ч’айей казоку-йодда. Под одёжками которых (какая ирония!) обнаружатся идентификационные жетоны «Диктата Колберга».

Их трупы, естественно, на фонарных столбах вздёргивать не станут. Со всеми возможными и допустимыми почестями упакуют в герметичные мешки, чтобы как можно быстрее передать кураторам района – то есть «Детям заполночи». Возможно, из толпы даже выделят пару-тройку добровольцев, которые должны будут объяснить Когтям Нискирича фер Скичиры, как именно всё случилось, и что мирные чу-ха вовсе не виноваты в начавшейся заварухе.

Наверное, прилетят ещё тетроны. Не уличные оперативники в броне, а уважаемые дознаватели из Управления, добротно разжиревшие со взяток. С «полосатыми рубашками» пообщаются, вежливо, но крайне неохотно, да подбросят им несколько крупиц информации (которая ещё сильнее запутает законников).

Затем тетроны рангом пониже запротоколируют происшествие, юркие торговцы и просто сердобольные болельщики поднесут им в честь погибших традиционные пиалы с горячительным, а затем расследователи уберутся восвояси.

Буквально через час, когда тела уже исчезнут от подъездов «Комплеблока-4/49», память пострелянных станут почитать столь же громко, как радовались голам любимых штормбольных команд на «Единении боли и радости».

Совсем недавно с азартом дырявившие друг друга хвостатые станут брататься над лужами запёкшейся крови. Многие пожелают породниться.

В то же время перед «Куском угля» нарисуются многочисленные шаманы, гадатели и избавители. Первые за несколько рупий станут предлагать гарантированный сглаз на головы родни йодда, завязавших жуткую перестрелку. Вторые за несколько рупий будут готовы рассказать о возможных последствиях и перспективах повторения трагедии. Третьи за несколько рупий станут снимать родовые проклятья с тех, кто пострадал или едва не пострадал в схватке. Из карманов в карманы потекут деньги, а в глотки – эль, кислое вино и дешёвая пайма.

Ещё через час о перестрелке полностью забудут, всецело отдавшись празднику забитых мячей и сокрушённых челюстей…

Но всё это случится лишь к обеду. Пока же над 13-й улицей ещё свистели редеющие фанга, водители фаэтонов спешно сворачивали на соседние улицы, гендоисты юркими насекомыми расползались по переулкам или с места крутились на встречку.

А мы с Ч’айей активно шевелили лапами, сливаясь с толпой удирающих.

Я направил подругу влево и протолкнул в щель между металлическим баком и стеной; через пару десятков метров заставил вскарабкаться по ржавой пожарной лестнице и перепрыгнуть на металлический мосток.

По нему добравшись до глухой стены соседнего жилого комплекса, мы спустились в очередной проулок. Там, через знакомую мне щель в заборе, проскользнули во внутренний двор «Комплеблока-4/48». Уже чуть спокойнее, в числе едва ли не единичных беглецов пересекли открытую игровую площадку под недоумевающими взглядами гуляющих с детёнышами мамаш.

Дыхание восстанавливалось, в висках почти не колотило, а сердце не пыталось нахально выскочить в горло. На углу комплеблока я помог девушке забраться на рядок узких жестяных гаражей, где хранились гендо местных обитателей. Оттуда, гремя прогибающимися крышами, мы перебрались на широкий каменный забор.

С него путь вёл на укромные задворки рыбной фермы, где я почти не бывал даже в разведывательных рейдах, уж слишком грязной считалась подворотня, даже по меркам опустившихся чу-ха. Наверное, именно поэтому – первым спрыгнув с забора и уже протянув руку Ч’айе, – я и не ждал, что краем глаза замечу силуэт, махавший лапами в паре шагов правее.

Запоздало выругался сквозь зубы, столь же запоздало выдернул «Молот»…

Грязный, будто бы засаленный тёмно-серый чу-ха на продавленном раскладном кресле задрал на лоб полупрозрачные иллюзиумные очки, устаревшие и исцарапанные. Подслеповато прищурился в ствол башера. Хмыкнул.

Жирный, вонючий, полуодетый неопрятно и в откровенно несвежее, он заседал в убогом закутке из фанерных стенок, который, готов спорить, сам же и сколотил подальше от посторонних глаз.

– Эуо-о! Да это же, никак, тот самый терюнаши… – Толстяк покрутил носом, снова хмыкнул и лениво почесал слипшиеся от эля усы. – Много слыхал о тебе, уродец, да всё никак поглазеть не удавалось…

Отшельник носил только левую сенсорную перчатку, а перед его очками парил одинокий квиромагнитный шарик. На подлокотниках, замусоренной земле под креслом, на коленях неряхи и почти во всех углах закутка виднелись мятые блокноты, изрисованные весьма необычными картинками.

Я сделал Ч’айе знак выждать. Осмотрелся, без особой охоты спрятал башер в кобуру, и только после этого помог девушке слезть с забора.

Художник снова повёл носом, хмыкнул, но на этот раз комментировать не стал.

– Ты чего это тут засел, пунчи? – мягко поинтересовался я, всё ещё раздосадованный, что не заметил жалкое убежище и его ещё более жалкого обитателя с гаражных крыш.

– Эуо-о, рисую, – протяжно ответил тот. Отложил карандаш, потянулся под кресло и вынул литровую банку дешёвого эля. Пустых и смятых вокруг хватало в избытке. – В норе житья нет. Старуха кусается, дочери кусаются. Эуо, внуки визжат так, что в печёнке колет… Только тут и покойно.

Я хмыкнул ему в тон, краем глаза разглядывая картинки. Отметил, что с фантазией у грязного отшельника точно всё в порядке: образы измождённых чу-ха на нереально длинных лапах, плавящиеся под жарким солнцем жёлтые зубы на мшистых камнях или поросшие клочковатой шерстью серые комплеблоки, в окнах которых виднелись птичьи скелеты – все они определённо впечатляли и вызывали подспудное беспокойство.

– Ты всё это в «мицухе» подсмотрел?

Я прекрасно понимал, что теряю драгоценные минуты. Ощущал взволнованное нетерпение Ч’айи за спиной. Но был обязан убедиться, что невольный свидетель прихлопнет пасть в случае расспросов.

– Акхм⁈ – художник поперхнулся кислым элем. Уставился на свежий рисунок, будто впервые видел. – Эуо-о, не-е, терюнаши, это всё выдумки… Фантазия, выплеск, ага-ага… – Я заметил, что среди его работ виднелись и вполне сносные, бесконечно далёкие от причуд портреты или приятные городские пейзажи. – «Мицуха» мне для настроения. Прокламаторов слушаю, новости разные… Ужасаюсь действительности, ага-ага, и затем творю. День за днём. День за днём, эуо…

Я поразился внезапной многозадачности старого неряхи, но ничего не сказал. А тот вылил в глотку ещё одну порцию пахучего эля, и мотнул башкой в сторону улиц:

– Показалось, или там снова стреляют?

Мне оставалось молча кивнуть.

– Эуо-о… – Толстяк влажно причмокнул. – Снова. Как обычно. Ужасный, ужасный мир… Гнездо убивает себя, терюнаши. Ворует у себя, рвёт на части, отгрызает хвосты, грабит своих детёнышей, ходит по головам стариков, пьёт свежую кровь, прогнивает заживо… Истинное спасение можно найти только в искусстве, если ты понимаешь…

Я не понимал, но снова кивнул.

– Слушай-ка, пунчи… – начал осторожно и с улыбкой, пытаясь вспомнить, сколько налички найдётся в карманах, – нас тут не было, сисадда?

Неряха хохотнул.

– Тут никого не было! – Он почесал в паху, отчего из-под растянутой штанины не то шорт, не то огромных трусов вывалилось здоровенное волосатое яйцо. —

Эуо-о, терюнаши, не ссы, сюда даже распоследние нарколыги не заглядывают. Иди себе с миром, терюнаши, иди…

– Добра твоему семейству!

Я попятился, осторожно отодвигая Ч’айю подальше.

Полуголый отшельник отставил банку под кресло, набросил очки и отрывисто рассмеялся нам вслед:

– Эуо, да что б они все передохли!

Повернуться спиной к странному рисовальщику я рискнул, только отойдя от фанерного домишки на десяток шагов. Затем, всё ускоряясь, направил девушку налево, в дыру очередного сетчатого забора; после мы свернули в проход между кирпичной стеной рыбной фермы и оградой швейного цеха, где (слава Когане Но!) наконец-то остались одни.

Ещё минуту, озираясь и прислушиваясь, шли по бесконечному замусоренному коридору.

– Какой интересный… персонаж, – задумчиво пробормотала Ч’айя, облегчённо стягивая увесистую маску на грудь.

– Да уж… – протянул я, и недоверчиво оглянулся, – улица часто преподносит сюрпризы…

Окончательно убедившись, что тайной грязнючей тропой следуем лишь мы двое, позволил себе перевести дух, подтянул к стене пластиковый короб и устало присел. Да уж, попахивало в межзаборье – хоть ртом дыши, но в нашей ситуации не до капризов. К слову, Ч’айя неудобства переносила стойко и даже не морщилась.

– Передохнём… – пояснил я очевидное, в первую очередь – себе: – А ещё самое время собраться с мыслями…

Ч’айя послушно кивнула. А я только сейчас заметил, что выглядела подруга (в отличие от меня) совсем не запыхавшейся. И ни капельки не напуганной. Вынула из сумки бутылку воды, отпила сама, протянула мне.

Отмахнувшись не самым вежливым жестом, я сунулся за флягой, искренне порадовавшись, что успел наполнить ту перед прогулкой с неудачливым предателем Шникки. Предложил девчонке, но та лишь фыркнула.

Приложился к горлышку, пытаясь успокоить летящие хороводом мысли, но тут Ч’айя многозначительно усмехнулась:

– Значит, ты живёшь здесь уже не первый год?

– Семь…

Пайма приятно обожгла губы. Стараясь не перестараться, я закрутил флягу и вернул в карман.

– У тебя вообще случались дни, когда ты не был вынужден удирать от чу-ха, а те не дрались меж собой?

– Смешно… – Я и правда хохотнул, сдавленно и отнюдь не весело. – Но ты привыкнешь.

Кареглазая покосилась сверху вниз, на этот раз с упрёком.

– Сомневаюсь.

– Нет-нет, правда, – я повёл плечом, вдруг ощутив острую необходимость убедить её в своей правоте, – если поймёшь принципы, станет проще!

Откинул голову, опираясь затылком на прохладные кирпичи.

Ч’айя медленно прошлась по межзаборному проулку.

– Говоришь так, словно эти принципы существуют…

Она подобрала обрывок верёвки, брезгливо отряхнула, перепоясала балахон поудобнее и перевесила сумку. Я наслаждался отдыхом, теплом паймы и зрелищем, не спеша комментировать. Затем произнёс:

– Ты должна знать, что если запереть в комнате двух чу-ха, они обязательно найдут причины поубивать друг друга. Если запереть троих, появится первый раб. Запрёшь пятерых, получишь религию и политическое обустройство… Увы, но причины убивать при этом не исчезнут.

Она подступила, нависла и нахмурилась.

– Допустим, твоя странная притча поможет мне понять образ мысли одного завшивевшего рисовальщика. – Девчонка мотнула головой в сторону шаткого фанерного убежища. – Но как она должна помочь с анализом принципов выживания в этом крысятнике?

Я невольно улыбнулся. Круговерть ночно-утренних событий была настолько нестерпимо-плотной, что в неё просто не хотелось верить. Однако верная пайма прекрасно справлялась с обязанностями.

– Конечно, ты права. Никак… Просто всегда держи эти слова в памяти, и старайся выжить.

К моему удивлению Ч’айя тоже улыбнулась, даже усмехнулась, чуть нервно:

– Да уж, Ланс, такое едва ли помогает с пониманием…

И в межзаборье наступила неловкая тишина. Причём действительно неловкая, когда не знаешь, ни куда руки деть, ни взгляд.