Текст книги "Проект "Будущее". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

Он тут же вскинул руки и заявил:

– Впрочем, не рассказывай. Не хочу знать. Для таких рассказов я слишком впечатлительный.

Мельников и Володин ушли на балкон – я дал им с собой в качестве пепельницы консервную банку из-под лосося. Надя слегка расслабилась: она закрылась в ванной комнате – занялась причёской. Я заглянул к Ромке. Тот ещё рисовал. Я посмотрел через его плечо – эту картинку тоже узнал (в будущем и она хранилась в моей коллекции). Мой младший брат поморщил нос: почувствовал запах алкоголя. Я погладил Ромку по плечу и вернулся на кухню. Пару минут спустя туда же пришли и Даня с Федей – принесли запах табачного дыма.

А ещё Мельников принёс с собой оставленную мной в комнате деда Жени Ромкину гитару. Он уселся около окна, провёл рукой по струнам и запел: «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…» Пел Даня хорошо: он ещё в школе занимался вокалом. Именно Даня обычно был вокалистом на выступлениях нашего школьного ансамбля. «…Волосы русые в косы вплетённые, а в глазах…» – пропел Мельников. Я поднял взгляд на вернувшуюся на кухню Надю. Её волосы сейчас были расчёсаны – прикрывали лопатки.

Надежда подошла к столу и будто бы по привычке уселась мне на бедро. Почти невесомая. Я обнял её за тонкую талию, вдохнул аромат влажных волос. «…Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…» – повторил Мельников. Надя осторожно, двумя пальцами взяла из тарелки кусок солёного огурца и сунула его в рот – Даня и Федя «понимающе» улыбнулись. Володин принёс из холодильника бутылку, наполнил расставленные на столе в ряд стопки. Одну поставил передо мной, другую сдвину ближе к Мельникову.

Даня завершил пение, поставил гитару на пол около подоконника.

Мы звякнули рюмками; выпили, закусили.

– Медведь, пойдёшь к нам на репетицию? – спросил Володин.

– Когда? – поинтересовался я.

Федя поднял глаза на часы и сообщил:

– Через час собираемся. В ДК.

– Завтра закрытие летнего сезона, – сообщил Мельников. – Да и вообще… прощальное выступление. Лебединая песня, так сказать. Блеснём напоследок перед поклонницами.

– Почему: прощальная? – спросил я.

– Там мы же с Даней уходим из ансамбля, – сообщил Володин. – Всё. С октября мы в «Энергетике» не числимся. Уходим с Даней на вольные хлеба. Уступаем большую сцену молодым.

Фёдор вздохнул.

– Погнались за материальными благами, – уточнил Мельников.

Он взял из тарелки кусок иваси.

– Медведь, ты помнишь парней из ансамбля «Метеоры»? – спросил Федя. – Они выступали в школе до нас.

Я кивнул и ответил:

– Припоминаю.

– Парни сейчас по выходным в Ленике выступают. В этом… в ресторане «Ленинград». Который на перекрёстке проспекта Карла Маркса и улицы Фридриха Энгельса. Около новых пятиэтажек. Помнишь такой?

– Ясное дело.

– В октябре метеоры в Ленинград перебираются, – сказал Мельников. – В тот, который не ресторан, а город. Там им предложили место пожирнее. Вместе с официальной работой и жильём. Только не всем.

Даня развёл руками.

– В общем, «Метеор» разделился на две части. Обе теперь будут в Ленинграде: одна в ресторане, а другая в колыбели революции. Парни из ресторана позвали к себе нас с Федей. Им срочно две гитары понадобились.

– Они там хорошие деньги за вечер поднимают, – сказал Володин.

Он взмахнул вилкой.

– Медведь, ты-то по сцене не соскучился? – спросил Мельников. – Руки-то от струн ещё не отвыкли? Ты, вообще, к нам надолго вернулся? Хочешь – мы с метеорами о тебе поговорим. Они тебя наверняка помнят.

Я покачал головой.

– Нет, парни. Я со сценой завязал. Да и жена у меня ревнивая…

Надя толкнула меня локтем в бок.

Мельников и Володин усмехнулись.

– Медведь, я бы на твоём месте тоже не рисковал, – сказал Даня. – Ты теперь сбитый лётчик. Да и деньги тебе без надобности. С таким папой ты уже при коммунизме живёшь… почти. Дело за малым осталось.

Мельников усмехнулся и добавил:

– Тебе до коммунизма месяцев… восемь осталось?

Он выразительно взглянул на Надин живот.

Надя прикрыла свой живот ладонью.

– Мальчики, у нас с Сашей уже есть работа, – сказала она. – Почти. Будет в понедельник. Папа пообещал. А мой папа слов на ветер не бросает. Он человек серьёзный. Поэтому в вашем ресторане моему мужу делать нечего.

Последнее предложение Надя произнесла решительно и уверенно, точно лозунг на комсомольском собрании.

Я посмотрел на Мельникова и пожал плечами.

Сказал:

– Любовь – она такая, парни: окрыляет.

– Ты уж… высоко-то не взлетай, Медведь, – сказал Мельников. – Не забывай о нас.

– Где вы работать будете? – спросил Володин.

Я снова дёрнул плечами – невольно улыбнулся: сообразил, что вёл себя сейчас, как образцовый подкаблучник.

Ответил:

– Где-то. Тунеядство у нас в стране не приветствуется. Так мне сказали.

Мельников хмыкнул.

– Труд сделал из обезьяны человека, – сообщил он. – Посмотрим, в кого он превратит Медведя.

Даня наполнил стопки и провозгласил тост «за работу».

Мы выпили.

Я вдохнул запах Надиных волос.

Володин прожевал огурец и спросил:

– Так что, Медведь, сегодня вечером ты с нами?

Надя распрямила спину.

– Ребята, мы с Сашей только недавно приехали. Ещё и вещи не разобрали. Саша пообещал, что сегодня вечером мы будем дома. Он теперь не гулящий мальчишка, а серьёзный семейный человек.

Надежда капризно надула губы.

Мельников и Володин переглянулись.

– В другой раз, парни, – сказал я.

– Сочувствую тебе, семейный Медведь, – сказал Даня.

– Медведь, на наше выступление-то ты в парк завтра вечером придёшь? – спросил Володин.

– Разумеется, парни, приду, – заверил я.

Надя поёрзала у меня на бедре.

Я почувствовал, что мой молодой организм среагировал на это ёрзанье.

Мельников улыбнулся, взглянул на часы и произнёс:

– Ладно, Медведь и… Наденька. Ещё по одной. И всё: мы с Фёдором пойдём репетировать.

«По одной» мы всё же не ограничились: решили, что оставлять в бутылке ценную жидкость – это нехорошо. Не оставили. На Даню и на Федю спиртное подействовало по-разному. Как и всегда. Вот только я этот момент вспомнил только сейчас. Хотя и раньше прекрасно знал, что Володин под воздействием алкоголя становился серьёзным и молчаливым. А вот с Мельниковым происходило всё наоборот: Даня уже не смущался – в присутствии дочки генерала КГБ сыпал политическими анекдотами и пошловатыми шутками.

Надя полностью вжилась в роль: хмурилась, когда я брал в руки рюмку, рассказывала о Москве, отвечала на Федины вопросы, над Даниными шутками она посмеивалась. Пару раз пошутила и сама: сказала, что после свадьбы почувствовала себя дрессировщицей медведей, и что непременно запишет шутки Мельникова «для папиной коллекции» (даже я усомнился – было ли это Надино обещание только шуткой). Время от времени жена почти по-кошачьи тёрлась щекой о моё плечо – изображала влюблённость.

Мельников и Володин выбрались из-за стола за полчаса до начала репетиции. Федя стоял на ногах неуверенно. Более стойкий к воздействию алкоголя Даня заверил меня, что на свежем воздухе Володин «быстро оклемается». Мельников на прощание галантно поцеловал Наде руку. Володин призвал его не подлизываться к КГБ. Он попрощался со мной и с моей супругой дружеским рукопожатием. Парни снова заверили, что рады моему возвращению – я искренне им ответил: рад, что приехал.

Надя всё же выставила подзадержавшихся в прихожей Федю и Даню за дверь – сообщила им, что рада знакомству и призвала приходить «почаще». Я невольно подумал, что подобную наглость не позволял в прошлой жизни ни одной из жён. Вспомнил, как удивились моему нынешнему поведению Мельников и Володин, которые привыкли к тому, к «молодому» Медведю, всегда придерживавшемуся образа первого парня на деревне и покорителя женских сердец. Этот момент меня позабавил.

Надя истолковала мою ухмылку по-своему. Она извинилась за своё поведение.

– … Александр, так мне проще выполнять свою работу.

– Работай, Наденька, – разрешил я. – Ничего не имею против. Не обманывайся на мой счёт: я не юноша со взором горящим. Никому и ничего доказывать не собираюсь. Времена, когда я со всеми мерился… авторитетом, давно миновали. Причём, очень давно. На жизнь я теперь смотрю с житейским прагматизмом и со стариковским цинизмом.

Я указал на дверь.

Сказал:

– Даню и Федю моё поведение позабавило, но точно не обидело. Пусть считают меня подкаблучником, мне не жалко. Зато они поймут причины произошедших во мне перемен. Потому что я наверняка изменился. Это они считают, что не виделись со мной меньше месяца. Для меня с нашей прошлой встречи прошла почти целая жизнь.

Хмыкнул и добавил:

– Пусть подумают, что Медведя сломили семейная жизнь и тесть генерал КГБ. Это даже забавно. Честное слово. Я всю жизнь всем доказывал свою крутизну. Только на закате лет понял, что маялся ерундой. Существует не так много людей, с чьим мнением я действительно считаюсь. Не переживай по этому поводу, Наденька. Спокойно работай.

* * *

Дед Женя вернулся, когда мы с Надей уже привели кухню в относительный порядок: ликвидировали следы недавней посиделки. Я встретил деда в прихожей, стоя плечо к плечу со своей женой.

Поприветствовал Евгения Викторовича улыбкой и объявил:

– Дед, моя Надя приехала.

Глава 12

Историю своей внезапной женитьбы я рассказал деду, когда тот разогревал ужин. Решение московских кураторов приставить ко мне телохранителя дед Женя одобрил. Заявил, что с Надей мне очень повезло – дед рассказал, что к нему «в прошлом» тоже приставили охранника, но «не такого симпатичного». Дед уточнил у меня, что именно говорил Олег Павлович о его госпитализации. Я отметил, что дед Женя не порадовался перспективе поездки в Москву. Евгений Викторович недовольно покачал головой, но при Наде решение Иванова (и московских начальников) не раскритиковал – лишь назвал их «неожиданными».

Ужинали мы вчетвером – я уступил Наде своё место, разместился рядом с Ромкой на принесённом из комнаты брата стуле. При Ромке мы о делах КГБ не говорили. Зато обсудили бытовые вопросы. Дед заявил, что не стеснит «молодожёнов». Сказал, что уступит Наде свой диван. Не покусился на мою раскладушку. Сообщил, что попросится на ночёвку к соседям. Вера Полушкина сейчас проживала вдвоём с дочерью в двухкомнатной квартире – спальное место «для старика» на одну-две ночи у неё точно найдётся. Ромка с расспросами к нам не приставал (как и всегда), но наши застольные разговоры он внимательно выслушал.

За чашкой чая я сообщил деду Жене о том, как восприняли Надино появление мои красношахтинские друзья. Поставил деда в известность, какую легенду я выдал относительно своей женитьбы Володину и Мельникову. Дед её в общем одобрил. Ему лишь не понравился тот момент в моей истории, в котором Надин папа-генерал застал меня в постели со своей дочерью. Дед пожурил меня за такое «некрасивое враньё». Сказал, что я должен был придумать «что-то поприличнее». Надя при этом никакого недовольства моим «некрасивым враньём» не высказала, словно эта «постельная» история её не касалась.

После ужина мы с дедом освободили полки в одном из платяных шкафов – для Надиной одежды. Я держал в руках мешки, куда дед заталкивал свои вещи. Я обратил внимание, что дед Женя прятал в мешки только свою одежду (которую, якобы, всё равно не носил) – бабушкины вещи так и остались на полках. Со стороны такой поступок деда Жени выглядел странным. Но деду я об этом не сказал. За те шесть лет, которые прожил в одиночестве после смерти жены, я тоже не избавился ни от одной её вещи. Сам перед собой оправдывал тогда своё поведение тем, что ленивый, и что места в моих шкафах было предостаточно.

Мешки с одеждой мы сложили у стены рядом с пианино. Дед Женя пообещал, что отнесёт их в сарай, если нам они «будут мешать». Затем мы переместили на шкаф доживавшие свой век старые пластинки – те, которые дед Женя убрал из своей «выставочной» коллекции и хранил на полке в платяном шкафу. Проделали это, опять же, вдвоём: Надю дед к разбору «барахла» не подпустил. Всё это мы проделали под пение Майи Кристалинской. Радиола приятным голосом певицы потребовала: «Ходите чаще в гости к старикам…» Дед Женя собственноручно протёр опустевшие полки шкафа влажной тряпкой.

– Вот и всё, внучка, – сказал он. – Раскладывай тут свои вещи. Нечего хранить их в чемоданах. Будь как дома. Не стесняйся. А если вдруг места не хватит… мы что-нибудь придумаем.

Я усмехнулся. Потому что почти вся моя привезённая из Москвы одежда по-прежнему лежала в сумках.

Дед Женя, поправил лямки майки и сказал:

– Занимайся, внучка. Мы с Саньком не будем тебе мешать. На кухне пока посидим. Опрокинем по полтинничку перед сном. Да и потолкуем о наших, о стариковских делах.

«…О, как нам будет память нелегка, – пропела Красталинская, – об этих днях, плывущих и летящих…»

– Иди на кухню, Санёк, – сказал Евгений Викторович. – Не мешай Наденьке. Дай ей привыкнуть к нашей медвежьей берлоге. Не смущай её. Наденька тут и без тебя управится.

«…Ходите чаще в гости к старикам, – повторила певица, – поверьте мне, ходите чаще».

* * *

В очередном «полтинничке» перед сном я надобности не испытывал. Но хотел поговорить с дедом о его походе к родителям Лидочки Папиной. Поэтому безропотно проследовал на кухню. Не прихватил с собой бутылку из холодильника, а поставил на плиту уже поостывший чайник и зажёг на конфорке газ. Невольно улыбнулся: вспомнил, как дед Женя заботливо суетился вокруг сотрудницы Девятого отдела КГБ СССР – словно я действительно привёз из Москвы жену. Подумал о том, что Надя с распоряжениями моего деда не спорила, точно считала его своим начальником. В присутствии деда Жени московская гостья вела себя предельно скромно – она отыгрывала не роль суровой телохранительницы, а изображала прилежную и послушную невестку.

Вода в чайнике зашумела, когда на кухню явился Евгений Викторович. Он прикрыл за собой дверь – звучавшая в его комнате музыка стала тише. Я отметил, что дед принёс с собой не бутылку, а чёрный конверт для фотобумаги. Он прошёл на своё место у окна, скрипнул табуретом. Я погрохотал чашками – после «Московской особой» слегка утратил ловкость, вёл себя почти как слон в посудной лавке. Дед от чая не отказался. Он положил конверт с фотографиями на столешницу, накрыл её ладонью. Дед Женя понаблюдал за моими действиями: будто бы выжидал, пока я угомонюсь и присяду за стол. На улице за окном уже вечерело. Солнечного света стало меньше, птичьи голоса звучали тревожно. Я поставил перед дедом чашку с чаем, занял место напротив него.

Сказал:

– Рассказывай, дед. Как всё прошло? У Папиных.

– Нормально прошло, – сказал Евгений Викторович.

Он вынул из конверта фотографии, порылся в этой пачке и протянул одно из фото мне.

– Узнаёшь? – спросил дед Женя.

Глянцевая поверхность фотографии блеснула в свете горевшей под потолком лампы.

Я взглянул на фотокопию портрета, выполненного моим младшим братом.

Кивнул и ответил:

– Узнаю.

– Это твой дружок Данил Мельников, – сказал дед Женя.

– Только здесь он на себя не очень похож, потому что не рыжий, – уточнил я.

– Санёк. Это один из Ромкиных рисунков. Из «запретной» папки.

Евгений Викторович положил фотографию на стол, сдвинул её в мою сторону. Даня на портрете улыбался. Мне показалось, что он выглядел счастливым и беззаботным; или пьяным.

– Я это уже понял, дед. Какую дату Ромка на ней поставил?

Я прижал ладонь к тёплой чашке.

Дед Женя склонился над столом и ткнул пальцем в угол фотографии.

– Двадцать шестое сентября, – сказал он. – Этого года. Послезавтра.

Я поднял взгляд на деда и переспросил:

– Воскресенье?

Евгений Викторович кивнул.

– Я сразу твоего Мельникова узнал. Ещё весной, когда увидел этот портрет. Видел Данила в прошлом году. Да и этим летом он примелькался у меня в квартире – я понял, что не ошибся. Тебе я, понятное дело, не говорил. Да и что толку, если бы сказал? Как бы объяснил? Да и зачем? Сам бы разобрался. Наверное. Теперь – другое дело.

Дед Женя постучал по фотографии кончиком пальца.

– Знаешь, что с ним случится? – спросил он.

– Знаю, дед. Даня умрёт. Точнее, умер тогда: в прошлый раз.

– Значит… я его не спас?

Я покачал головой.

– Не спас, дед. Как и Лидочку Папину – тогда.

Дед Женя взял в руки чашку, заглянул в неё – будто бы в поисках ответа на появившиеся у него вопросы. Я снова посмотрел на портрет Мельникова. Подумал о том, что без рыжего оттенка на лице и в волосах Даня выглядел непривычно.

– Дед, я не знаю, почему ты не спас Лидочку – тогда, в прошлый раз. Хотя я не сомневаюсь, что ты попытался её уберечь. Но спасти Мельниковым у тебя точно не было шанса. Что бы ты на воскресенье ни запланировал.

Я посмотрел деду Жене в глаза.

– Вряд ли бы ты, дед, его уберёг.

– Почему?

– Потому что Даня должен умереть уже следующей ночью, – ответил я. – Понимаешь, дед? После завтрашнего концерта. Фактически, Ромка не ошибся с датой: это будет уже воскресенье. Но…

Я развёл руками.

– В воскресенье утром будет уже поздно.

Евгений Викторович вскинул руку: пригладил волосы у себя на голове. Я вспомнил, что чуть больше часа назад на его месте сидел Мельников. Тот тоже часто поглаживал свою шевелюру; только не седую, а будто бы ржавую.

– Такое мне даже в голову не пришло, – признался дед Женя. – А ведь и правда… воскресенье начнётся уже после полуночи. Старый я стал, Санёк. Физически старый. Плохо соображаю уже.

Дед Женя покачал головой.

– Лидочку бы я без твоей помощи не спас. И этого твоего… Данила тоже. Как и Ваську Полушкина – тогда, в апреле.

– Свой лимит спасений ты в этой жизни перевыполнил, дед, – сообщил я. – Вот эти все смерти…

Я указал рукой на стопку фотографий.

– … Они уже не из твоего будущего.

– В том то и дело, Санёк, – произнёс дед Женя. – В тот раз они, возможно и не случились…

– Не возможно, дед. В тот раз у этих людей была иная судьба. Кто-то из них тогда и вовсе не родился. Ты сделал всё, что мог. И всё, что должен был. Ни в смерти этих людей, ни в смерти моей бабушки ты не виноват. Что бы ты там себе ни выдумал.

Я заметил: дед дёрнул рукой – едва не расплескал чай.

– Не виноват, – повторил я.

Дед Женя посмотрел мне в лицо.

– Знаю, Санёк, – ответил он. – Только…

Евгений Викторович выдержал секундную паузу и сказал:

– … Раньше ведь получалось.

– То было раньше, дед. Но будущее давно пошло иным путём. В новом будущем не всё лучше, чем в предыдущем. Иначе и не могло быть. Ты и сам это прекрасно понимаешь. А люди умирали всегда. И продолжат умирать.

– Это я понимаю, Санёк. Только…

Дед Женя покачал головой.

– … Грустно всё это, – сказал он.

– Согласен с тобой, дед. Но теперь мы с тобой этой грусти поубавим. Пока будущее снова кардинально не изменилось. Леночка Папина, небось, теперь ремня от папани получила. Но ты и сам понимаешь: в прошлый раз ей было гораздо больнее.

Евгений Викторович тряхнул головой.

– Это уж точно, – сказал он. – Ремень в нашем случае – это благо.

– Сегодня Лидочка осталась жива, – сказал я. – Что будет с ней дальше, мы с тобой, дед, понятия не имеем. Возможно, что в жизни её ждёт не только хорошее. Но исправить это уже не в наших возможностях. Всё, что от нас зависело, мы для этой девчонки сделали.

Я усмехнулся и добавил:

– Даже порку ремнём ей обеспечили.

– Это так.

– Разберёмся и с другими проблемами, дед.

Мы с дедом скрестили взгляды на фотографии портрета Дани Мельникова.

– Конечно, разберёмся, Санёк. Не обращай внимания на моё нытьё. Сам знаешь: у нас бывает такое на старости лет.

– Знаю, дед. Помню.

Дед шумно вздохнул.

– Ну, вот и славно. Славно, что знаешь. Почему твой друг умрёт – это тоже помнишь?

– Разумеется, дед. Мне рассказали. Тогда: на твоих похоронах.

Скрипнули дверные петли.

Я обернулся и увидел замершего на пороге кухни Ромку – тот взглянул на плечо деда Жени.

– Двадцать часов, – сообщил мой младший брат. – Пора мыться.

Дед поспешно спрятал фотографии в конверт.

Он вскочил с табурета и заявил:

– Конечно, Рома. Сейчас. Чуть не забыл.

Ромка посмотрел на мой подбородок и напомнил:

– В двадцать часов тридцать минут по телевизору начнётся «Спокойной ночи, малыши!».

– Посмотришь ты своих «малышей», – ответил я. – Не переживай, медвежонок.

* * *

– … Ведь это всегда важно: ходить в ногу со временем, – сказал с чёрно-белого телеэкрана дедушка Так-Так. – Всегда важно знать, куда ты идёшь. Идти ровно: не спешить и не отставать…

«Спокойной ночи, малыши!» мы смотрели вчетвером.

Ромка сидел к экрану ближе всех – на краю дивана. Мы с Надей расположились около него (я то и дело чувствовал у себя на плече тепло Надиного дыхания). Дед Женя смотрел телевизор, сидя в кресле (он то и дело посматривал не в телевизор, а на меня и на Надю).

– … Глазки закрывай, – пропел дедушка Так-Так, – баю-бай.

На экране телевизора часы закрыли глаза.

Ромка зевнул и встал с дивана.

– Спокойной ночи! – сказал он. – В двадцать один час пора спать.

– Спокойной ночи! – хором отозвались Надя и дед Женя.

– Спокойной ночи, медвежонок, – сказал я.

Ромка ушёл в свою комнату.

Выбрался из кресла и дед Женя.

– Ладно, молодожёны, – сказал он. – Пойду и я. Верке пообещал, что явлюсь в девять.

– Спокойной ночи, Евгений Викторович, – сказала Надя.

– И тебе спокойной, внучка, – ответил дед Женя.

Он погрозил мне пальцем и произнёс:

– Смотри мне, Санёк: Наденьку не обижай.

– Ты там с соседкой тоже… поосторожнее, – ответил я.

Дед хмыкнул и назвал меня шутником.

* * *

Дед Женя ушёл к соседям, Ромка прикрыл дверь в свою комнату и улёгся в кровать. Мы с Надей застелили диван и… поспорили о том, кто из нас уляжется на раскладушку. Я отстаивал это право из глупого чувства благородства (спать на раскладушке было то ещё удовольствие: за прошлые ночи я в этом убедился). Надя воспротивилась моему «желанию» – она доказывала, что «обязана» контролировать вход в комнату (намеревалась загородить его раскладушкой). Я пару минут поспорил с женой – для порядка. Затем всё же «сдался» (с удовольствием) – уступил Наде скрипучее и неудобное спальное место.

Напоследок сказал:

– Боишься, что приду ночью к тебе на диван?

Надя удивлённо вскинула брови.

– Зачем? – спросила она.

– Зачем боишься, или зачем приду?

– И то, и другое.

– Мы с тобой состоим в законном браке, – напомнил я. – А первой брачной ночи у нас до сих пор не было.

Надежда покачала головой.

– Александр, не говори ерунду, – сказала она. – Ты же порядочный человек, комсомолец. Я верю, что ты не способен на подлые поступки.

Я озадаченно хмыкнул.

Уточнил:

– Подло будет, если я к тебе приду? Или подло, если я тебя проигнорирую?

Надежда покачала головой.

– Саша, не притворяйся, – сказала она. – Ты прекрасно понял, что я имела в виду.

Я улыбнулся и ответил:

– Вы, женщины, сами не понимаете, чего хотите.

* * *

Звукоизоляция в квартире деда была неплохая, но не идеальная: я слышал, как этажом ниже монотонно бубнил телевизор. От порывов ветра поскрипывали оконные стёкла. На улице завывал ветер, и шелестела листва. Около входа в комнату в очередной раз скрипнули пружины раскладушки – моя жена-телохранительница всё ещё не нашла удобное положение для сна. Я посмотрел на выделявшееся в полумраке на фоне потолка пятно люстры, улыбнулся. Подумал о том, что диван деда Жени был менее комфортным, чем оставшаяся в моей питерской квартире кровать с толстым ортопедическим матрасом. Но по удобству диван всё же превосходил раскладушку. Я развалился на нём и порадовался, что на этот раз поддался на женские уговоры.

– Александр, ты спишь? – спросила Надя.

– Ты услышишь, когда я усну.

– Храпишь?

– Возможно. Если соседи по общаге не наврали.

– Александр, – сказала Надя, – Олег Павлович мне рассказал о твоём сне.

– Тебе повезло.

– Олег Павлович сказал, что информация о тебе приравнена к государственной тайне.

– Вполне возможно.

– Разглашение государственной тайны недопустимо.

– Полностью с тобой согласен.

Раскладушка вновь скрипнула, словно Надя повернулась на другой бок… или приподнялась. Я скосил взгляд – увидел на фоне прикрытого пледом пианино силуэт Надиной головы. Телевизор у соседей с третьего этажа заговорил чуть громче, словно перекрикивал шелест листвы за окном.

– Александр…

– Называй меня Саша. Александр – это слишком официально. Ни одна из жён меня так не называла.

– Ладно. Саша, Олег Павлович сказал: тебе приснилось будущее вплоть до две тысячи двадцать шестого года.

– Две тысячи двадцать шестой я почти не застал – откинул копыта в самом его начале.

– Всё равно…

Надя замолчала, словно вдруг то ли задумалась, то ли к чему-то прислушалась.

– Саша, а ты дожил до коммунизма? – спросила Надежда.

– Мой рассказ о будущем ты не читала, – сказал я.

– Нет. Не было времени. Да и…

Надя выдержала паузу.

– … Для выполнения моей задачи в этом не было необходимости, – сообщила она.

– Тогда я тебя расстрою: до коммунизма я не дотянул.

– Жаль.

– Мне тоже.

– Я думала, что к две тысячи двадцать шестому… так уж точно.

– Не успели.

Я услышал Надин печальный вздох.

– Коммунизм построить непросто, – сказала Надежда.

– Очень непросто, – согласился я.

– И люди не стали бессмертными. Ведь ты же умер. Там, в том сне.

– Не стали.

– А с инопланетянами мы встретились?

– Понятия не имею. Мне об этом ничего не известно.

– Жаль.

– Возможно.

– На работу в две тысячи двадцать шестом, наверное, все на крыльях летали?– сказала Надя. – Как в романе «Каллисто».

– Я на метро ездил. Пока не вышел на пенсию.

– Я бы – лучше на крыльях.

– Я в Пи… в Ленинграде жил. Там постоянно дожди. И ветер.

– Тогда да. Тогда – лучше в метро.

Я улыбнулся.

– Ал… Саша, как ты думаешь, – спросила Надя, – в том твоём сне – всё правда?

– Надеюсь, что теперь всё это правдой не станет, – ответил я. – Или хотя бы станет, но не всё.

Скрипнула раскладушка.

Мы с десяток секунд помолчали.

– Саша, а война во Вьетнаме скоро закончится?

– В семьдесят пятом.

– Американцы проиграют?

– Разумеется.

– Это хорошо.

– Само собой.

– А что будет с Анджелой Дэвис? – спросила Надя. – Ты знаешь?

Я покачал головой – потёрся затылком о подушку.

Телевизор соседей умолк. На улице, за окном, тоскливо провыл ветер.

Я взглянул на силуэт Надиной головы и заверил:

– Всё с Анджелой будет нормально. Далась вам эта Дэвис. Спи уже, телохранительница. Спокойной ночи. Завтра утром подниму тебя на завтрак. Он у нас строго по Ромкиному расписанию. А потом… я тебя кое с кем познакомлю.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/