Текст книги "Проект "Будущее". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

Глава 4

Радиоприёмник замолчал – он будто бы тоже ждал ответ на мой вопрос. Через распахнутую форточку на кухню то и дело влетали гул двигателей, дребезжание металла, сигналы клаксонов. Эти звуки сопровождались шелестом листвы и потрескиванием оконного стекла, которое силился проломить усилившийся к вечеру ветер. За окном ещё не стемнело, но мы уже зажгли на кухне свет. При желтоватом искусственном освещении сидевший напротив меня за столом Мельников будто бы стал ещё более рыжим. Лицо Володина потемнело (спряталось в тень). Чёрные Шуркины волосы сейчас приобрели рыжеватый оттенок – будто бы испачкались в Даниной рыжине. Ткань Надиного халата празднично блестела, как и тёмно‑карие Надины глаза.

– Если в общих чертах, – сказал Мельников, – то столик у вас в пятницу будет.

Даня вскинул руку и почесал нос – будто заслонил от моего взгляда лицо.

Я приподнял брови и произнёс:

– А если не в общих чертах?

Мельников кашлянул.

– Если не в общих… – произнёс он. – Федя тебе расскажет. А я пока… вот…

Даня взял со стола пачку с сигаретами и спичечный коробок, показал их мне.

Сообщил:

– Я на перекур.

Он бросил взгляд на Шурку.

– Кто со мной?

Мельников секунду дожидался ответа.

– Никто? – сказал он. – Так я и знал. Никакой поддержки.

Даня вздохнул, слегка неуклюже выбрался из‑за стола.

Федя придержал рукой пошатнувшуюся бутылку.

– Я с тобой, – заявила Шурка.

Она вскинула руку – словно в школе на уроке. Улыбнулась.

Мельников кивнул и сказал:

– Шура, я тебе уже говорил, что ты прекрасный человек?

– Нет.

– Вот. Говорю. Ты прекрасна.

Даня прижал руку к груди напротив сердца – будто снова изобразил забывшего на пижаме награды Брежнева. Вставил в рот сигарету. Шуркины щёки потемнели от смущения.

– Спасибо, – сказала Семичастных.

Мне показалось: она чуть втянула живот.

Мельников взглянул ей в глаза и произнёс:

– Всегда пожалуйста.

«А у нас во дворе есть девчонка одна…» – голосом Иосифа Кобзона запел радиоприёмник.

Даня вышел из кухни – Шура поспешила следом за ним.

Радиоприёмник пропел: «…Я гляжу ей вслед…»

Я посмотрел на Володина и спросил:

– Что там с нашим столиком?

Федя опустил взгляд на дно пустой рюмки и будто бы с сожалением вернул её на стол.

– Будет вам стол, – сообщил он. – Этот…

Он указал рукой на пустовавшее сейчас рядом с ним место за столом.

– … Этот клоун с директором разговаривал. Договорился.

Федя покачал головой, поднял на меня взгляд.

– Даня… как всегда, – сказал он. – В своём репертуаре. Такого директору насочинял, что… тот ему сначала даже не поверил. Ко мне пришёл. Спросил: действительно ли ты, Медведь, явишься в ресторан с дочкой Председателя КГБ СССР.

Володин обернулся и посмотрел на Надю.

Виновато пожал плечами и сообщил:

– Этот балабол вечно… как отчебучит, так хоть стой, хоть падай. Андропова зачем‑то приплёл. Рассказал про какую‑то спецоперацию, которую КГБ проводит в нашем городе. Сказал, что ты, Медведь – связной от КГБ. Что у тебя в пятницу встреча назначена в «Ленинграде» с иностранным шпионом. А дочка Анд… а Надя – твоё прикрытие и гарантия безопасности.

Федя развёл руками.

«…Я гляжу ей вслед…» – повторил радиоприёмник.

Мы с Надей будто бы по команде взглянули в сторону прихожей.

Я сместил взгляд на Федино лицо, спросил:

– Ему поверили?

Володин усмехнулся.

– Я директору всё объяснил, – сказал он. – Что твоя жена не дочь и даже не внучка Андропова. А дочка обычного генерала КГБ из Москвы. Про случай на танцах ему рассказал. Где Генку Зарубина повязали. После того, как Надя пожаловалась своему папе. Подумал: почему б не рассказать, если это правда? Ведь так? Не чушь же эту нести… про спецоперацию и шпионов.

– Что ответил директор? – спросил я.

С улицы запахло табачным дымом.

Федя снова дёрнул плечом.

– Да ничего, – ответил он. – Сказал, что в ресторане «Ленинград» любой порядочный советский человек может заказать стол. Если заранее. Потому что столов немного. Но мы за вас попросили вовремя – свободные места ещё были. Виктор Семёнович предложил на выбор несколько столов. Я выбрал тот, что ближе к сцене, как вы и хотели. Так что… всё нормально. Приходите.

Володин опустил взгляд, неспешно расставил на столе перед собой в ряд пустые рюмки.

Я взглянул поверх него на Надю и заверил:

– Придём. Обязательно. Посмотрим, какой сервис предложат столичной гостье в провинции.

Надежда недовольно нахмурилась.

Федя её недовольство не заметил.

– Да… нормально там, – сказал он. – Не московская «Прага», конечно.

Володин усмехнулся и заверил:

– Но в «Праге» вы ансамбль «Метеор» не услышите.

– Мы только из‑за вашего ансамбля в ресторан и пойдём, – заверил я. – Мы бы и дома нормально поели. Надя прекрасно готовит. Попробовал бы ты её фирменную овсянку. Мы с Ромкой сегодня утром даже тарелки после каши вылизали.

Надя покачала головой – укоризненно. Будто посчитала: я приврал.

Но я отметил, что после моей похвалы её взгляд потеплел.

Федя вздохнул.

– Повезло тебе, Медведь, – сказал он. – Клёвую жену себе нашёл. Умницу, красавицу. Да ещё и готовить умеет. Никогда тебе не завидовал… раньше. А теперь завидую. Вот бы и мне такую жену найти. С моей‑то колхозной рожей.

Федино лицо покрылось румянцем. Он спрятал его в тени: наклонил голову.

Надя это вряд ли заметила. Но она увидела Федины покрасневшие уши.

– Будет у тебя красавица, Федя, – пообещал я. – Скоро.

Облокотился о столешницу – та озадаченно пискнула. Надя чуть приподняла брови.

«…А я всё гляжу, глаз не отвожу…» – пропел Кобзон.

Володин поднял на меня взгляд, хмыкнул и будто бы шутливо сказал:

– Обещаешь, Медведь?

– Обещаю, – ответил я.

Федя приосанился – верный признак того, что он утратил трезвость.

– Скоро… это когда?

– В следующем месяце, – ответил я.

Володин чуть сощурился.

– Медведь, ты это серьёзно говоришь?

В прихожей скрипнул паркет. Запах табачного дыма усилился. Он почти заглушил запах укропа, который исходил от лежавших в тарелке на столе солёных огурцов. Федя и Надя повернули лица к дверному проёму.

На порог кухни шагнул Мельников. Его глаза радостно блестели, как у ребёнка, который заполучил интересную игрушку. Даня держал в руках фотоаппарат и громоздкую фотовспышку – будто скипетр и державу.

Даня продемонстрировал нам свою ношу и сказал:

– Глядите, что я нашёл. Вещь!

Он повертел фотоаппарат – принадлежавший деду Жене «Зенит‑В». Этот фотоаппарат ещё сегодня перед ужином я видел на полке в серванте, рядом с хрустальной вазой. А вот где Мельников раздобыл вспышку…

Даня посмотрел на меня и сообщил:

– Медведь, тут даже плёнка стоит. Будто специально для нас приготовили. Семь кадров только израсходовано. Товарищи, я предлагаю пофоткаться! Как вам моё предложение?

Мельников улыбнулся, замер в дверном проёме. Из‑за его спины выглянула смущённая Шурка. Мельников, Володин и Семичастных скрестили вопросительные взгляды на моём лице.

Надя посмотрела на вспышку и фотоаппарат – будто прикинула степень исходившей от них угрозы.

Даня указал на меня вспышкой.

– Давай, Медведь, – сказал он. – Вы скоро свалите в свою Москву. Или в Болгарию. Или ещё куда. У нас на память хоть фотки останутся. Начальникам своим их покажем. Когда вы с Надей станете большими московскими шишками.

Он хитро сощурился, стрельнул взглядом в Надю и добавил:

– Тестю фотографию отправите. Чтобы не забыл.

Даня повернулся ко мне, заверил:

– Мой младший братец фотки напечатает. Он раньше в кружке фотолюбителей занимался. Всё клёво будет. Не хуже, чем в фотоателье. Я ему сегодня плёнку отдам. И подзатыльник отвешу для скорости. За выходные Кирюша всё сделает в лучшем виде.

Володин кивнул.

– Медведь, а точно, – сказал он. – Давай? Мы… деду твоему новую плёнку купим. Так ему и передай. А Кирюха нормальные фотки сделает. Да ты и сам знаешь: он нас прошлым летом во время концерта фоткал. Когда ты в свою Москву собирался.

Я усмехнулся.

– Тестю, говорите? Фотографии?

Посмотрел на Надю.

Моя нынешняя жена улыбнулась – скорее вежливо, чем радостно.

– Хорошая идея, – сказал я. – А… давайте.

– Секундочку, – сказал Федя.

Он торопливо наполнил рюмки.

– Выпьем, – предложил он. – Чтобы на фотографиях получились весёлыми.

* * *

Фотосессию мы устроили в большой комнате. Мельников без особых проблем настроил технику – чтобы мы лишь поочерёдно нажимали на кнопку спуска затвора: сменяли друг друга в кадре. Меня и Надю взяли в оборот первыми (в знак уважения к моему московскому тестю). Сперва Даня усадил нас на диван – сделал кадр на фоне ковра. Затем он поставил нас около пианино (с которого решительно стащил покрывало). Надя вполне успешно изобразила влюблённую жену: то прижималась к моему плечу виском, то преданно заглядывала мне в глаза. Не сводившая с нас завистливый взгляд Шурка тихо вздыхала и улыбалась.

– … Да обними ты нормально жену, Медведь, – подначивал Мельников. – Для тестя ведь фотку делаем. Подумает ещё, что ты женился по расчету. Отстрелит тебе… лишнюю часть тела. Я бы на его месте так и сделал. Если бы ты обидел мою дочь. А ты сейчас жену обижаешь. Что это за каменная рожа у тебя? Как на Медузу Горгону смотришь. Не на меня смотри! Поверни свою харю к жене. Улыбнись. Шире. Не так. Нормальную улыбку покажи. Вот, уже лучше. За руку её возьми. Нежнее! Не будь медведем, Медведь…

Мельников потребовал, чтобы мы с Надей поцеловались – «для хорошего кадра». Шурка и Федя поддержали Данино требование. Федя даже прокричал: «Горько! Давайте уже!» Я посмотрел Наде в глаза. Заметил в них ироничный блеск и… неуверенность. Прижал жену к себе, вдохнул аромат ландышей. Отметил, как ускоренно забилось сердце – не только у меня в груди. Надино сердцебиение я тоже ощутил – её сердце колотилось чаще моего, точно от испуга. Поцеловал Надю в губы. По‑настоящему. С удовольствием. Ощутил привкус помады. Почувствовал Надин отклик: неумелый, но энергичный. Надя прикрыла глаза. Её пальцы впились в моё плечо.

Справа от меня сработала вспышка, щелкнул затвор фотоаппарата.

– Снято! – сообщил Мельников.

Три секунды спустя он сказал:

– Медведь, хорош уже! Прекращай!

– Даня, не мешай им, – сказала Шурка. – Пусть целуются.

Надины губы дёрнулись, точно моя партнёрша по поцелую улыбнулась.

Я всё же прервал поцелуй, позволил Наде вдохнуть.

Посмотрел ей в глаза и сказал:

– Ни минуты на личное счастье.

– Точно, – ответила Надя.

– Ладно вам жаловаться, – сказал Мельников. – Вы как в первый раз поцеловались. Нацелуетесь ещё. Какие ваши годы. Перед тестем будете выделываться. В Москве. А сейчас у нас другое дело. Вообще‑то. Сотри уже со своей довольной морды помаду, Медведь. Давайте лучше все вместе сфотографируемся. Медведь, позови Ромку. Пусть он нас щёлкнет.

Ромка нам не отказал, хоть он и не любил быть в окружении шумных компаний. Рома сфотографировал нас, сидящими на диване (сидели мы там вчетвером – Мельников улёгся на спинке дивана позади нас). Затем мой младший брат деловито отщёлкал два кадра, когда мы с Володиным держали Мельникова на руках (Даня изображал бревно). Затем Ромка сфотографировался со мной и с Надей (позволил моей жене обнять его за плечи). Затем он позировал рядом со мной и Федей, когда Даня улёгся у наших ног. От вспышек у меня разболелись глаза. Не только у меня: Надя тоже щурилась, словно с трудом фокусировала взгляд.

С Даниного лица не сходила пьяненькая улыбка.

Федя и Шура часто моргали, словно взгляд им застилала пелена.

Только Ромка вёл себя, как обычно. В большой комнате он не задержался. Мой младший брат сбежал оттуда, едва только Мельников сообщил, что мы истратили все кадры.

Даня вынул из фотоаппарата плёнку, показал её мне и сообщил:

– Всё сделаем в лучшем виде, Медведь. Не дрейфь. Московский тесть будет доволен.

– Твоему деду я новую плёнку куплю, – пообещал Володин. – Напомни мне только. В субботу.

Шурка тем временем обнаружила радиолу. Нашла на ней пластинку с песнями Марии Пахоменко. Предложила послушать музыку.

Даня её поддержал.

Но Федя покачал головой и сказал:

– Пахоменко я уже слышал. Там ничего нового: опять «Стоят девчонки». Давайте лучше Медведя послушаем. В прошлый раз, в парке, он нас удивил. Что у них в Москве сейчас поют?

Мельников взглянул на меня и продублировал Федин вопрос:

– Медведь, что у вас в Москве сейчас поют?

Я пожал плечами и ответил:

– Как и везде. Песни Высоцкого.

Мельников взглянул на Шурку – та улыбнулась и заявила:

– Мне нравится Высоцкий.

– Нам нравится Высоцкий, – сказал Даня. – Тащи гитару, Медведь.

Мельников уселся в кресло, усадил Шурку себе на колено. Семичастных смутилась, но повиновалась. Словно этот момент уже не показался ей «неприличным» – после моего и Надиного поцелуя.

Я прогулялся в комнату брата, выпросил у Ромки гитару. Ромка не пожадничал. Заявил, что тоже послушает. Он вернулся вместе со мной в комнату деда Жени, замер около пианино, направил взгляд в пол.

– Удиви нас, Медведь, – потребовал Даня.

Он прижал ладонь к Шуркиному бедру – Семичастных этого будто бы не заметила. Зато заметил Володин: он вздохнул и чуть заметно качнул головой. Я разместился на диване около Нади, заглянул ей в глаза.

Отыграл первые аккорды.

– Здесь лапы у елей дрожат навесу, – пропел я, – здесь птицы щебечут тревожно…

* * *

– … Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю.

Я накрыл рукой струны. В комнате стало тихо – не слышно ни соседских телевизоров, и даже машины на дороге за окном будто бы перестали рычать. Ромка переступил с ноги на ногу – под ним скрипнул паркет. Я поставил гитару на пол, прислонил её к дивану. Надя протянула мне чашку с водой – я сделал большой глоток, смочил пересохшее горло.

– Всё, товарищи комсомольцы… и пионеры, – сказал я. – Концерт окончен. Я не профи, в отличие от некоторых. Мой голос не выдержит долгих песнопений. И без того уже хриплю. Как Высоцкий.

– Дай‑ка, – сказал Федя.

Он взял в руки гитару, проверил её настройку.

Посмотрел на меня, усмехнулся и сообщил:

– Новых песен Высоцкого я, конечно, не знаю. Но кое‑что из его старых песен вам спою. Чтобы дополнить концерт, так сказать.

Федя оживил струны. Посмотрел сперва на меня, затем – на Мельникова. Усмехнулся.

– Если друг оказался вдруг, – пропел он, – и не друг, и не враг, а так…

* * *

Даня, Федя и Шурка засобирались домой, когда мой младший брат включил телевизор и уселся смотреть «Спокойной ночи, малыши!» Мы с Надей проводили их до двери. Снова заверили Володина и Мельникова, что непременно явимся в пятницу на их дебютное выступление – в ресторан «Ленинград». Парни поочерёдно пожали мне руку, попрощались с Надей.

Шурка дёрнулась, было, к моей щеке…

Но замерла, смущённо и пугливо взглянула на мою жену и пробормотала:

– До свидания.

Мельников усмехнулся, положил руку на Шуркину талию.

– Шурочка, меня поцелуй, – сказал он. – Я не возражаю.

Склонил голову и чмокнул Семичастных в губы – Шурка растерянно моргнула.

Даня победно улыбнулся и махнул рукой.

– До свидания, Медведи, – сказал он. – Скоро увидимся.

Я закрыл дверь, взглянул на Надю. Пару секунд мы глядели друг другу в глаза. Надя первая отвела взгляд – отправилась на кухню: навести там порядок. Я улыбнулся и вернулся в большую комнату к Ромке. Мой младший брат пристально смотрел на экран телевизора. Он чуть подвинулся, словно предложил мне присесть на диван рядом с ним.

Я воспользовался Ромкиным приглашением. Сел рядом с братом, погладил его по голове. Ромка улыбнулся. Смотрел он при этом на экран, где суетились кукольные персонажи. «…Когда на грядке дед сажал горошек сладкий, – говорил из динамика телевизора мужской голос, – и дремал на солнце пёс…» Я невольно зевнул, прикрыл рукой рот.

Передача закончилась – мой младший брат пожелал мне спокойной ночи и слез с дивана. Я услышал, как Ромка заглянул на кухню и обменялся традиционными фразами с Надей. Затем я прозвучал скрип дверных петель – Ромка отправился спать. Я невольно отметил, что рядом с креслом на полу осталась гитара. Ромка не забрал её, словно решил: она мне сегодня ещё понадобится.

Гитара будто бы меня поманила – я перебрался в кресло, провёл рукой по струнам. Краем уха слышал, как шумела на кухне вода, и как бубнил за стеной соседский телевизор. Взглянул на раскладушку, которая стояла у стены рядом с сумками (набитыми одеждой деда Жени). Пальцы скользнули по струнам – гитара пропела тихую, но бодрую музыку.

В комнату вошла Надя.

Она остановилась около пианино, вытерла о фартук руки, сказала:

– Не узнаю мелодию.

– Не удивительно, – ответил я.

Усмехнулся.

– Песня из будущего? – спросила Надя.

Я кивнул.

– Одна из тех, которые могут уже не появиться. К сожалению.

– Как те песни Высоцкого, которые ты сегодня пел?

Я покачал головой.

– Нет. Владимир Семёнович свои песни напишет. Даже те, которые пока слышал только я. Я в этом почти не сомневаюсь. Но многие песни теперь не появятся. Хорошие. Знать бы, какие. Я бы уже сейчас их записал. На всякий случай. Чтобы не забыть.

– А эта? – сказала Надя.

Она указала на гитару.

Добавила:

– Почему ты думаешь, что эту песню не сочинят?

– Если и сочинят, то уже в ином виде, – ответил я.

– Почему?

– Теперь не факт, что Ленинград через двадцать лет станет Санкт‑Петербургом.

– Причём тут это?

– Притом.

Я снова отыграл начальные аккорды композиции, поднял на Надю взгляд и пропел:

– Был обычный серый питерский вечер, я пошёл бродить в дурном настроении, только вижу вдруг идёт мне навстречу…

* * *

После песни Максима Леонидова я спел Наде пару песен из репертуара Вячеслава Быкова. Затем исполнил другие хиты из будущего: «Ах, какая женщина» и «Я – то, что надо» – они тоже пришлись кстати. Вспомнил и другие похожие песни…

…Которые удачно дополнили наш с Надей сегодняшний первый поцелуй.

* * *

Я завершил свой концерт ближе к полуночи.

Но уснули мы с Надей уже под утро.

Раскладушка нам сегодня не понадобилась – она так и простояла всю ночь около стены.

* * *

В четверг утром Надя проснулась раньше меня, как и вчера – до сигнала будильника.

Вот только сегодняшнее утро всё же отличалось от вчерашнего.

Потому что Надя поцеловала меня в щёку, прежде чем ушла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Глава 5

В начале рабочего дня я сообщил майору Иванову о том, что в пятницу вечером пойду в ресторан «Ленинград». Олег Павлович пристально посмотрел мне в глаза, секунд тридцать помолчал: будто анализировал полученную информацию. Затем он покачал головой и наставительным тоном заявил, что вечерний поход в ресторан – это плохая идея.

– Олег Павлович, ресторан «Ленинград», – сказал я, – самое безопасное место в городе. Туда даже первый секретарь горкома захаживает, с супругой. Мне об этом друзья рассказывали. Что там со мной случится? Это ведь не бандитский притон. Особенно в пятницу вечером. Там соберутся самые уважаемые люди города. Странно будет, если Надя туда не заглянет.

Я пожал плечами и пояснил:

– Всё же она дочь московского генерала. По нашей легенде. Столичная штучка. Не в студенческой же стекляшке ей веселиться. В «Ленинграде» завтра мои друзья выступят. Ансамбль «Метеор» – звёзды эстрады Красношахтинского. Никого не удивит, если мы с Надеждой посмотрим на это выступление. Будет странно, если мы это выступление пропустим. Вот как‑то так.

Я развёл руками.

За окном кабинета в небо взлетела стая голубей – птиц будто бы потревожил мой жест.

Майор потратил ещё с десяток секунд на раздумья.

Затем он сказал:

– Я доложу об этом начальству. Сегодня. Завтра утром мы с вами снова обсудим эту тему – с учётом реакции моего руководства.

– Вряд ли руководство зарубит нашу идею. На городском рынке опаснее, чем в «Ленинграде». Или нам и на рынок в воскресенье не идти?

Я вопросительно вскинул брови.

Иванов потрогал свой гладко выбритый подбородок, затем взглянул на часы.

– Александр Васильевич, – сказал он, – тему ресторана и рынка мы с вами обсудим завтра. Я вам это обещаю. А на сегодняшний день у нас иные планы. Как вы понимаете, каждая минута нашего с вами общения бесценна. Поэтому не будем тратить время на бытовые споры. Потому что по плану у нас сегодня иная тема, которая заинтересовала моё руководство.

Майор заглянул в блокнот и сообщил:

– Александр Васильевич, вы в своём рассказе упомянули такие выражения, как: «нефтяной кризис», «Война Судного дня», «нефтяная игла». Сегодня мы с вами поговорим именно об этих вещах. Насколько это возможно… подробно. Желательно, с упоминанием конкретных дат, имён и событий… которые вы вспомните. Начнём с этой войны.

Олег Павлович встал из‑за стола и подошёл к магнитофону.

– Включаю запись, – сообщил он.

* * *

– … Неудача в Войне Судного дня привела к охлаждению отношений между Советским Союзом и Египтом. Власти Египта посчитали, что помощь СССР в этой войне была недостаточной и неэффективной. Именно так они и объяснили эту самую неудачу. Поэтому переориентировались на сотрудничество с США и стали склоняться к подписанию мирного соглашения с Израилем. Которое было подписано в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, если мне не изменяет память.

Мой живот громко заурчал.

Майор Иванов взглянул на часы и сказал:

– Александр Васильевич, давайте прервёмся. Обеденный перерыв.

* * *

– … В семидесятом году выручка от продажи нефти составляла чуть больше миллиарда долларов, – сказал я. – К семьдесят пятому году она достигнет отметки примерно в три миллиарда и семьсот миллионов долларов. А уже к восьмидесятому году значительно превысит отметку в пятнадцать миллиардов. Долларов, разумеется. Это пятнадцатикратный рост всего за десять лет, как вы понимаете. Этот факт и стал той самой «нефтяной иглой», о которой я говорил. Он позволил думать, что все экономические и социальные проблемы можно решить не повышением эффективности хозяйственной системы, а за счёт средств от продажи нефти и природного газа. Нехватку продовольствия и товаров народного потребления стали решать увеличением добычи в нефтегазовой отрасли.

Мой голос сорвался на хрип.

Я сделал очередной глоток из чашки – смочил горло подслащённым чаем.

Олег Павлович моргнул – будто отошёл от навеянной моим рассказом задумчивости.

– Пожалуй, на этом моменте мы сегодня завершим наше общение, – сказал он.

Я кивнул.

Иванов прогулялся к магнитофону, щёлкнул рубильником.

Повернулся ко мне и произнёс:

– Благодарю вас, Александр Васильевич, за сотрудничество. Приятно, когда работа строится на взаимном доверии и открытости. Уверен, что наш проект даст невероятные результаты. Честно признаюсь, Александр Васильевич: слушаю ваши рассказы, как фантастические романы. Не всем вашим словам хочу верить. В другие – наоборот: верю легко и охотно. Временами от ваших сообщений даже дух захватывает. Особенно когда понимаю, что вероятность повторения описанных вами событий по‑прежнему велика.

Иванов покачал головой.

– Александр Васильевич, вы же понимаете, что это только моё субъективное восприятие? Как обычного советского человека и гражданина. На эффективность нашего сотрудничества оно никак не повлияет, уверяю вас.

– Понимаю, Олег Павлович, – сказал я.

Встал со стула, размял ноги.

Спросил:

– Олег Павлович, что там слышно из Москвы? Как там дед Женя?

Майор Иванов наградил меня своей «стандартной» улыбкой.

– Результаты обследования Евгения Викторовича мне пока не сообщили, – ответил он. – Я обязательно доложу вам, как только мне станет что‑либо известно. Но вы не переживайте, Александр Васильевич. Всё будет хорошо.

* * *

Доставившая нас к дому «Волга» уже не произвела на сидевших около подъезда женщин былого впечатления. Сегодня они без интереса понаблюдали за тем, как Иванов подал Наде руку – помог ей выбраться из машины. Будто бы лениво перекинулись парой фраз на тему Надиного наряда (того же, что был на Наде и вчера). Обменялись с нами приветствиями – буднично. Поинтересовались, когда вернётся «из столицы» дед Женя. Я заверил женщин, что Евгений Викторович порадует их своим появлением уже на следующей неделе – в крайнем случае, ближе к середине октября. Придержал дверь, пропустил Надю в подъезд.

Дверь отсекла солнечный свет – в подъезде воцарился полумрак.

Аромат ландышей смешался с запашком табачного дыма.

Надя обернулась и сказала:

– Саша, зря ты обиделся на Олега Павловича. Он чётко следует полученным от начальства приказам и инструкциям.

– С чего ты взяла, что я обиделся?

Я пожал плечами.

– Саша, у тебя это на лице было написано.

– Ты неправильно прочла ту надпись, Наденька. Это была не обида. Это было недоумение. Уж очень я отвык от выполнений тех самых чужих приказов и инструкций. Расслабился на пенсии, так сказать.

Надя застучала каблуками по ступеням, взглядом просканировала окружающее пространство на предмет опасностей.

Я последовал за ней – уже привычно рассматривал её фигуру со спины.

По пути из архива к дому деда Жени майор Иванов затронул тему завтрашнего похода в ресторан «Ленинград». Он не сказал ничего для меня нового – сообщил Наде о своём намерении проконсультироваться с московским начальством. Словно вероятность, что этот самый поход случится, всё ещё была под вопросом. Я на всякий случай вслух уточнил (специально для Иванова и его командиров), что не состою на службе в Комитете государственной безопасности СССР. К тому же – я давно уже совершеннолетний: взрослый и даже в какой‑то степени мудрый и опытный человек, поэтому самостоятельно принимаю решения.

В зеркало на себя в машине я посмотреть не догадался – не увидел, что именно заметила на моём лице Надя.

На лестничной площадке второго этажа Надя остановилась, прислушалась. Я едва не толкнул её в спину. Тоже замер и запрокинул голову – взглянул на украшенный паутиной потолок. Услышал… скрежет. Словно там, наверху, царапали металлом по металлу. А ещё различил… бормотание. Меня будто бы толкнули в спину. Я ринулся к лестнице – мимо замершей около ступеней Нади. Услышал её окрик, но не обернулся. В три шага преодолел лестничный пролёт. Почти беззвучно. Потому что всё ещё прислушивался: к скрежету и бормотанию, которые звучали всё отчётливее. Услышал стук каблуков – Надя поспешила за мной.

Уже на третьем этаже я понял, что не ошибся: на площадке между третьим и четвёртым этажами я увидел около двери квартиры Ромку. Мой младший брат стоял ко мне спиной. Он будто пытался сунуть в замочную скважину ключ, но не попадал. Портфель лежал на полу у его ног. Пионерский галстук алым пятном выглядывал из‑под пиджака. Ромка ссутулился. Тихо повторял одну и туже фразу, будто у него заело пластинку: «…В пятнадцать часов обед, в пятнадцать часов обед, в пятнадцать часов обед…» Говорил он едва слышно. Но я почувствовал растерянность, обиду и недовольство в его голосе. «…В пятнадцать часов обед…»

Я буквально взлетел на четвёртый этаж. Громыхнул ботинками по полу.

Ромка не отреагировал на моё появление.

Он ковырял ключом в замочной скважине и бормотал свою мантру:

– … В пятнадцать часов обед…

– Медвежонок, что случилось? – спросил я.

Сердце отстукивало бодрый марш.

Ромка не среагировал на мой голос.

– … В пятнадцать часов обед…

Я прикоснулся к Ромкиному плечу.

Мой младший брат вздрогнул.

– … В пятнадцать часов обед!.. – вскрикнул он.

Рома потряс головой. Снова застучал ключом о замочную скважину.

– Саша, что случилось? – спросила Надя.

Я присел рядом с братом, посмотрел на его лицо.

У Ромки дрожали губы – они будто бы посинели от холода. Ромка не моргал, смотрел на дверь, точно прожигал её взглядом. Чуть покачивался из стороны в сторону.

– … В пятнадцать часов обед… – твердил он.

Ромка скова ткнул ключом в замочную скважину – попал в цель. Но ключ будто бы не подошёл. Он не вошёл в отверстие – только снова заскрежетал по металлу.

Я сказал:

– Медвежонок, давай открою.

– … В пятнадцать часов обед…

Я аккуратно сдвинул младшего брата в сторону. Тот судорожно вдохнул, замолчал. Снова потянулся ключом к двери – ключ задрожал и вновь зачиркал, будто попытался высечь искру.

Я встал на колено – достал из кармана связку ключей. Ромка налёг мне на плечо, но подвинуть меня не сумел. Он чиркал по замку – я показал ему свои ключи, улыбнулся.

– Медвежонок, теперь я попробую.

– В пятнадцать часов обед… – пробормотал Ромка.

Я отметил, что слёз в его глазах не было. Но взгляд моего младшего брата казался невидящим. Словно Ромка не видел сейчас ни меня, ни дверь квартиры – внезапно ослеп.

Я заглянул в замочную скважину… и опустил руку.

Ключи в связке обиженно звякнули – я повторил их ругательство: тихо, но отчётливо.

– Саша, что там? – спросила Надя.

Она прикоснулась к моему плечу.

Я обернулся и спросил:

– У тебя есть пинцет?

– С собой… нет, – ответила Надя.

Она покачала головой.

– … В пятнадцать часов обед…

Надя взглянула на Ромку, затем снова повернулась ко мне.

– Засорили замочную скважину? – сказала она.

Я кивнул и ответил:

– Спички. Две, как минимум.

Я наклонил голову, присмотрелся.

– Их бы газовой горелкой выжечь. Да только мы так и дверь сожжем. Горелка у тебя в сумочке не завалялась?

– А если булавкой попробовать? – спросила Надя.

– Большая?

– Не очень.

Надя порылась в сумке и продемонстрировала мне булавку.

Я покачал головой, сместил взгляд на Надины косички.

Потребовал:

– Шпильки для волос давай. Сделаю из них пинцет.

– … В пятнадцать часов обед… – сообщил Ромка.

Я поднял на него глаза и сказал:

– Потерпи, медвежонок. Сейчас всё исправлю.

Надя вложила мне в руку две шпильки. Тряхнула головой – разбросала по плечам косички.

Пинцет из шпилек получился негодный. Я это понял, едва только сунул его в замочную скважину. Встал на колени, сощурился. Отметил, что спички ушли глубоко (придётся разбирать личину замка?). Я дотянулся до них шпильками – подцепить не получалось.

На время я позабыл о стоявшем слева от меня Ромке – снова выругался.

– … В пятнадцать часов обед…

Я подавил раздражительность – взглянул на младшего брата и попросил:

– Потерпи ещё немного.

«Немного» затянулось. Шпильки оказались слишком толстыми, а мои руки слишком большими и неуклюжими. Я елозил на коленях под дверью – изображал не Медведя, а медвежатника. Слушал Ромкино бормотание, скрежетал зубами. Мысленно костерил неведомых шутников, которые придумали мне на сегодня нежданную работу. Спички сдвигались внутри замка. Но поддеть их никак не получалось. Они будто бы насмешливо чуть покачивали уже слегка распушёнными концами под напором моего пинцета. Намекали, что в замочной скважине им понравилось – выбираться в пропахший табачным дымом подъезд они не собирались.

– Здравствуйте, – сказал у меня за спиной женский голос (не Надин). – Ромочка, что случилось?

– Здласьте! – воскликнул голос ребёнка.

– … В пятнадцать часов обед…

Я опустил «пинцет» и обернулся. Услышал, как поздоровалась с подошедшими к нам людьми Надя. Моргнул – сфокусировал взгляд на лице большеглазой пятилетней девчонки, которая прижимала к груди букет из ярких жёлтых кленовых листьев. Девочка улыбнулась. Я снова моргнул и поднял глаза на нашу соседку, Веру Полушкину. Вера держала в руках явно тяжёлую тряпичную сумку, из которой выпирали бутылки то ли с молоком, то ли с кефиром (цвет крышек я сквозь ткань не увидел). Вера помотрела на меня с удивлением и нескрываемым интересом. Точно заподозрила: я встал на колени, чтобы предложить ей руку и сердце.