Текст книги "Проект "Будущее". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

Глава 7

Сквозь густую листву деревьев пробивались солнечные лучи. Над травой около сараев клубился туман. Запутался он и в ветвях стоявшей около детской песочницы плакучей ивы. Невидимые птицы разрывали утреннюю тишину тревожными и будто бы ещё сонными голосами. Грохотали проезжавшие по неровному покрытию шоссе автомобили. В воздухе уже витал запах прелой листвы, хотя древесные кроны ещё радовали взор яркой зеленью – желтые листья на молодых тополях пока не появились. Вдалеке, за детской площадкой и притаившимся рядом с автобусной остановкой киоском «Союзпечать», на фоне очистившего к утру от облаков неба дымили трубы ТЭС. То и дело хлопали двери подъездов. Красношахтинский уже проснулся.

Проснулись и горожане. У стоявшего рядом с нашим подъездом горбатого «Запорожца» возился сонный усатый мужчина. Он то и дело зевал, протирал окна автомобиля обрывком то ли старой простыни, то ли пододеяльника. Места за столом, где днём и вечером жильцы дома играли в домино, ещё пустовали. Но пенсионеры уже проснулись: я заметил на балконах мужчин пенсионного возраста, которые дымили папиросами и свысока посматривали на «молодёжь» – будто следили за порядком. Из подъездов то и дело выходили люди. Мужчины и женщины, щурясь от солнечного света, спешили к автобусной остановке. Дети и подростки с видом обречённых на муки шагали наискосок через двор, несли портфели в направлении невидимой сейчас со двора десятой школы.

Мы с Ромкой тоже сошли с асфальта и тоже зашагали по протоптанной во дворе тропинке (следом за устало тащившими портфели мальчишками в пиджаках). Ромкин красный галстук ярким пятном выделялся на фоне царивших во дворе серых и зелёных цветов. Маячившие впереди нас школьники пионерскими галстуками пока не обзавелись – на их одежде поблёскивали в солнечном свете изготовленные в виде пятиконечных звёзд октябрятские значки. Других пионеров я увидел, когда мы прошли мимо сараев и ступили на прижавшийся к проезжей части тротуар, залитый солнечным светом. Мы влились в поток школьников, которые будто бы повеселели под действием солнечных лучей: теперь слышал звонкие детские голоса и смех.

В окружении детей я почувствовал себя Дядей Стёпой. Впрочем, в окружении взрослых у меня часто бывало то же ощущение (давно ставшее привычным): при своём росте я почти всегда смотрел на людей сверху вниз. Шагавший по правую руку от меня Ромка тоже выглядел… высоким для пионера. Школьники временами бросали на нас любопытные взгляды. Но с нами не заговаривали. Хотя дети то и дело приветствовали звонкими голосами приятелей и знакомых, вливавшихся в общий поток с ведущих из дворов дорог. Я не заметил, чтобы хоть кто-то махнул моему брату рукой, или обронил в его сторону короткое «привет». Ромка тоже ни с кем не здоровался. Он внимательно смотрел под ноги, часто сбивался с шага: перешагивал через трещины, пересекавшие асфальт.

Окружавшие нас дома я почти не рассматривал: насмотрелся на них вчера, когда прогуливался тут и ностальгировал по прошлому. Невзрачные фасады домов меня сегодня не заинтересовали. Как не присматривался я и к то и дело встречавшимся нам с Ромкой на пути выгоревшим на солнце баннерам, где красовались советские лозунги (подобных баннеров я уже насмотрелся и здесь, и в Тольятти, и в Москве). Я тоже перешагнул через древесный корень, приподнявший асфальтное покрытие тротуара. Как и вчера, почувствовал дежавю: много лет назад я бесчисленное число раз проходил по этому маршруту до десятой школы. Вот только тогда я шагал не молча. Меня обычно замечали издали. К школьной двери я почти всегда подходил вместе с шумной компанией приятелей.

На пересечении улиц Советской и Ватутина я невольно взглянул вправо, где рядом с автобусной остановкой меня в школьные годы часто поджидал Даня Мельников. С Даней мы учились вместе с шестого класса, когда Мельниковы перебрались в новенькую пятиэтажку из полуразрушенного барака – одного из тех, что и сейчас ещё стояли около заброшенных шахт. Последнюю угольную шахту в городе закрыли в начале шестидесятых – Красношахтинский стал городом без шахт (поэтому местные жители его иронично называли «Бесшахтинский»). Даниным родителям выделил новую квартиру химзавод, где они работали (Даниного отца в шестьдесят пятом повысили до начальника цеха). В первый же день учёбы мы с Данькой подрались – потом подружились.

С восьмого класса Даня дымил, как паровоз – по этому дыму я его опознавал издали. Сейчас на месте, где раньше дожидался меня перед началом занятий Мельников, стояла светловолосая девица, вглядывалась в лица прохожих (будто бы кого-то высматривала). Она встретилась со мной взглядами, приосанилась – продемонстрировала мне… комсомольский значок. Я улыбнулся девчонке и отвернулся. Бросил взгляд в сторону дома, где проживал Федька Володин. Володина мы с Мельниковым обычно встречали уже около школьной двери. Федьке с нами было не по пути. Он шёл на учёбу не с нашей стороны, а почти с противоположной. Попадал на школьный двор через дыру в заборе и брёл между школьными огородами – часто являлся в облепленной грязью обуви.

С Федькой и Данькой я дружил в школе. Куролесил вместе с ними и целый год до службы в армии: Володин и Мельников не замахнулись на учёбу в МГУ – они поступили в наш, в Красношахтинский институт механики и энергетики (где учились и сейчас, в нынешнем тысяча девятьсот семьдесят первом году). Я увидел их снова, когда явился в город летом, после первого курса. Тогда я в последний раз видел Володина. С Мельниковым я встретился и после того лета: когда в декабре был на похоронах деда Жени. Пообещал Дане, что приеду следующим летом. Но это обещание я так и не выполнил – лето тысяча девятьсот семьдесят второго года я провёл в составе стройотряда, а в начале августа две недели пожил у родителей и Ромки в Тольятти.

Я невольно улыбнулся, когда подумал о том, что Федя и Даня сейчас живы и находятся здесь, в Красношахтинском. В ногу с младшим братом я перешагнул через очередную трещину – через ту, которая будто бы служила порогом у входа на школьный двор. Моя третья жена утверждала, что в тысяча девятьсот семьдесят пятом году деревянный забор вокруг десятой школы заменили металлическим. Но я тот, новый, забор не увидел. А вот нынешний забор (чуть покосившийся, из штакетника, окрашенного в зелёный цвет) виделся мне почти родным. Бок о бок с младшим братом я пересёк школьный двор, на разглядывание которого я вчера потратил почти полчаса (предался тогда ностальгическим воспоминаниям). Вместе с шумной компанией пионеров подошёл к школьной двери.

У главного входа, как и вчера, не увидел строгих охранников. Если таковым не считать завуча, замершую около стены под портретом Ленина. Завуч меня заметила, но лишь скользнула по мне строгим взглядом: я её ничем не заинтересовал. Хотя она меня наверняка узнала: в школьные годы я неоднократно вступал с нею в словесные баталии (отстаивал собственное мнение). Школьный вестибюль со вчерашнего дня не изменился. Поэтому я не разглядывал его, как вчера. Попрощался с Ромкой, пожелал ему хорошего дня. Мой брат неспешно направился к ведущей на второй этаж лестнице, не глядя по сторонам и на лица школьников. Я замер посреди вестибюля – демонстративно не смотрел на завуча. Поискал в памяти информацию о том, где висело расписание уроков.

Краем глаза я заметил, как проходивший мимо меня тощий рыжеволосый парень вдруг замер, словно натолкнулся на невидимую преграду. Я почувствовал его пристальный взгляд, повернул в его сторону лицо. Громко засмеялись прошагавшие мимо меня комсомолки – они словно постарались привлечь моё внимание. Я на них даже не взглянул. Потому что лицо рассматривавшего меня парня явно было мне знакомо. Школьник, старшеклассник, рыжеволосый – я просканировал свои воспоминания. Парень улыбнулся: радостно, слегка смущённо. Перебросил из руки в руку портфель и ринулся ко мне. Стоявшие у него на пути пионеры пугливо отпрянули в стороны (будто мальки шарахнулись от крупной рыбы) освободили для старшеклассника дорогу.

– Медведь, здорово! – воскликнул рыжий.

Он замер в двух шагах передо мной. Тоже посмотрел на меня снизу вверх, хотя выглядел выше большинства сновавших по вестибюлю школьников. Звонкий голос, едва уловимая картавость. Парень будто бы соображал: протянуть мне руку или ограничиться устным приветствием. Шестерёнки моей памяти замерли в правильном положении и выдали искомую информацию. Рыжий школьник – это Кирилл Мельников, брат моего друга и одноклассника Даньки. Только этот Кирилл был заметно старше того смешного конопатого мальчишки, которого я помнил. Даниного брата я в прошлый раз видел ещё до поступления в МГУ. С тех пор младший из братьев Мельниковых заметно подрос. На своего старшего брата он походил и характерной улыбкой и цветом волос.

– Привет, Кир, – сказал я.

Протянул пареньку руку – тот поспешно шагнул вперёд и несильно сжал её.

– Медведь, я не знал, что ты приехал, – сообщил Кирилл. – Даня мне об этом не сказал.

Кир снова улыбнулся.

И тут же спросил:

– Что ты тут делаешь? Случилось чего? У Ромки?

Он убрал со своего лица улыбку.

– Мы с парнями присматриваем за Ромкой, – сообщил Кир. – Медведь, в школе все знают: если хоть пальцем твоего брата тронут, то будут иметь дело с нами.

Мельников-младший прижал ладонь к своей груди.

– Что-то с Ромкой? – спросил он. – Скажи. Мы разберёмся.

Я покачал головой и сообщил:

– С Ромкой всё нормально. Я тут по другому поводу.

– По какому? – насторожился Кирилл.

У него за спиной (в трёх-четырёх шагах от нас) замерли два старшеклассника, Кировы сверстники. Они явно прислушивались к нашему разговору, точно выясняли, что случилось. Это их Кирилл подразумевал под словом «мы»?

– Кир, ты знаешь кого-нибудь из пятого «А» класса? – спросил я.

Мельников-младший взмахнул длинными рыжеватыми ресницами, неуверенно ухмыльнулся.

– Так… это… знаю, конечно, – ответил он. – Наша мелкая там учится. В пятом «А».

На этот раз моя память тормозила недолго.

Я вспомнил, что «мелкая» – это сестра Данила и Кирилла. Она запомнилась мне совсем ребёнком. Имя этой представительницы семейства Мельниковых я в памяти не воскресил. Потому что раньше (по примеру Даньки) так и величал её: «мелкая».

Я невольно вскинул руки – стоявшие позади Кирилла парни напряглись.

– Прекрасно, – сказал я. – Так может, ты и одноклассниц сестры знаешь? Свету Плотникову, например.

Парни за спиной у Мельникова услышали мои слова – чуть расслабились.

Кирилл тряхнул головой и переспросил:

– Это которая светловолосая, с длинной косой? Её батя на красном «Москвиче» ездит? Ясен пень, знаю! Она же на днюхе у мелкой была. В нашем доме живёт. В первом подъезде… на третьем, кажется, этаже.

Я озадаченно хмыкнул.

Светка в детстве проживала в одном доме с Мельниковыми? Училась с «мелкой» в одном классе? Я об этих фактах узнал только сейчас, от Кира, хотя прожил с третьей женой почти девятнадцать лет.

Я покачал головой и спросил:

– Сколько у твоей сестры сегодня уроков, знаешь?

Мельников-младший пожал плечами.

– Понятия не имею, – ответил он. – Можно расписание глянуть.

Кирилл вскинул руку и указал на коридор, который вёл в направлении школьной столовой. Я тут же вспомнил, что в том коридоре находился и вход в учительскую. Рядом с которым на стене висели информационные стенды.

Я кивнул и сказал:

– Точно. Сейчас гляну.

Посмотрел на конопатое лицо Кирилла – вдруг чётко вспомнил улыбающееся лицо его старшего брата.

– Это… Медведь, – произнёс Кирилл. – Я пойду? Щас урок начнётся.

Он дёрнул плечом и добавил:

– Математичка та ещё ведьма: весь мозг нам проест за опоздание.

– Иди, – согласился я.

Снова протянул Кириллу руку и сказал:

– Рад был тебя увидеть.

Мельников-младший улыбнулся. На этот раз он сжал мою руку уже увереннее.

Запоздало спросил:

– Медведь, а начерта тебе эта пятиклашка понадобилась? Ну… эта Светка.

– Разговор у меня к её отцу, – сказал я. – Деловой.

– Ааа!

Кирилл чуть запрокинул голову.

Он вскинул руку и произнёс:

– Ну, это… увидимся ещё.

– Обязательно, – пообещал я.

Мельников-младший развернулся и присоединился к своим приятелям. Троица старшеклассников, плечо к плечу, поспешила к лестнице на второй этаж, по которой совсем недавно прошагал мой младший брат Ромка. Я посмотрел им вслед и подумал о том, что вот так же в старших классах, расхаживала по школьным коридорам и наша дружная компания: Даня Мельников, Федька Володин и я, Саня Медведев (Медведь). Нас в шутку называли тогда тремя мушкетёрами. Я в таких случаях всегда уточнял, что моя роль – это роль Портоса. Потому что тощие Мельников и Володин на неё точно не годились. Хотя я тоже подходил для неё весьма условно: лишь за счёт высокого роста и ширины плеч (уже в старших классах я весил точно не меньше, чем киношный Портос).

Коридоры десятой Красношахтинской школы постепенно пустели. Пока я шагал к стенду с расписанием, школьники передвигались преимущественно неспешным шагом. Когда я изучал расписание пятого «А» класса, обратил внимание, что мелькание красных галстуков справа и слева от меня будто бы ускорилось. Прозвучавший словно над самой моей головой звонок к уроку точно дал сигнал к старту: задержавшиеся в коридоре детишки (и пионеры, и комсомольцы) мгновенно перешли на бег. В очередной раз хлопнула дверь учительской – сразу две молодые учительницы торопливо простучали у меня за спиной каблуками туфель. Я вздохнул – почувствовал аппетитные запахи, которые прилетели со стороны школьной столовой.

Мой желудок отреагировал на запахи пищи вопросительным урчанием, словно я не упаковал в него сегодня утром приготовленный дедом Женей завтрак. Возвращение в прошлое порадовало меня ещё и тем, что пока я съедал, что хотел и сколько хотел – это никак не сказывалось ни на толщине моей талии, ни на содержании сахара в крови. Все те строгие диеты, которых я придерживался будто бы совсем недавно, остались в… будущем – к ним я вернусь лет через двадцать, не раньше. Я пометил в памяти время окончания последнего урока у пятого «А» и неспешно зашагал к выходу. Наклоном головы поприветствовал повстречавшуюся мне на пути седовласую техничку – она тоже со мной поздоровалась и даже назвала по имени. Я её имя (к своему стыду) не вспомнил.

* * *

– … Дед, встретим её у выхода из школы, – предложил я. – После пятого урока табун детишек рванёт на улицу. Высмотрим в нём девчонку с Ромкиного портрета. Он её толково изобразил. Да и ты уже видел эту Лидочку Папину. Узнаешь её? Узнаешь. Прекрасно. В конце концов, поспрашиваем имена у всех похожих на эту Лидочку девчонок, если понадобится. Охранников в школе нет. Так что проблем я не жду. Отфильтруем поток детишек – никуда эта Папина от нас не денется. Пристанем к ней с расспросами…

Я пожал плечами и добавил:

– Сейчас не две тысячи двадцать шестой год. За беседу с чужим ребёнком нас не арестуют. Навешаем девчонке лапши на уши. Мы с тобой, дед, это умеем. А дальше – уже дело техники. От школы до дороги минута ходьбы. На такой срок нашего красноречия точно хватит. Дорогу Лидочка Папина перейдёт не спеша и в положенном месте. Под нашим присмотром. За руку её переведу, если уж на то пошло. Даже к её дому прогуляемся – на всякий случай. Вот такой у меня план, дед. Вот как-то так.

Я взял в руку чашку, в два глотка допил уже остывший чай.

Дед Женя нахмурился.

– Санёк… лучше бы ты дома остался, – сказал он. – Или я один ту пятиклашку не отведу? Найду о чём с ней поговорить. Об её папаше побеседуем. Заодно и выясню, когда он домой явится. Я ведь не пошутил: встречусь с ним и потолкую на тему безопасности на дороге. Расскажу ему, что он вырастил торопыгу. Пусть своей дочурке мозги вправит. Хоть даже и ремнём. Уверен, что он к моим словам прислушается. Он меня ещё по заводу помнит. Ты, Санёк, не волнуйся: меня за этого… тьфу… точно не примут.

Евгений Викторович покачал головой.

– Я ведь что подумал, Санёк, – продолжил он. – Олег Павлович сегодня явится, раз пообещал. Он слов на ветер не бросает. Негоже, чтобы Ромка его дома один встретил. Ромка нашему куратору из КГБ дверь, конечно, не откроет. Но кто его знает: майор ведь и сам сюда может войти. Сам понимаешь: работа у него такая. Светиться ему у нашей двери или во дворе не с руки. Испугает ещё нашего Ромку… зачем это надо? А с девчонкой теперь ничего плохого не случится. Кроме, разве что, порки ремнём.

Евгений Викторович посмотрел мне в глаза.

– Я справлюсь, Санёк, – заверил он.

Глава 8

Ромка вернулся домой через час после того, как дед Женя ушёл спасать Лидочку Папину.

Этот час я просидел в тишине Ромкиной комнаты – про телевизор не вспомнил. Зато я полистал Ромкины рисунки: иллюстрации к книгам. Эти папки с рисунками мой младший брат смотреть разрешал (так мне запомнилось). Иногда мне казалось, что Ромка и вовсе терял к этим рисунка всякий интерес – как только он завершал чтение романа, который послужил причиной их создания.

В прихожей хлопнула дверь.

Мой младший брат объявил:

– Дед, я дома! В пятнадцать часов обед.

Я выглянул из комнаты и сообщил брату, что деда Жени нет дома.

Ромка кивнул и повторил:

– Я дома. В пятнадцать часов обед.

Я ответил:

– Понял. Принял. Будет тебе обед.

Ромка вошёл в свою комнату, увидел разложенные на столе рисунки. Подошёл к столу и поправил на краю столешницы книгу (я немного сдвинул её в сторону, пока любовался иллюстрациями). Мой брат замер, словно в ожидании моих пояснений.

Я сообщил, что порылся в его папках.

Ромка кивнул.

– В этих можно, – сказал он. – В «запретной» нельзя.

Мой младший брат указал рукой на ящик стола.

Я вскинул руки и заверил:

– Знаю. Смотрел только иллюстрации к книгам. Подаришь мне пару штук?

Ромка вернулся к шкафу, повесил пиджак, распустил узел пионерского галстука.

– Да, – сказал он.

– Какие тебе не жалко? – спросил я.

Ромка дёрнул головой, но так и не довёл взгляд до моего лица.

Сообщил:

– Я нарисовал. Больше не нужны.

– Тогда я выберу себе? – уточнил я. – Любые?

Ромка снова кивнул.

– Да.

Он аккуратно сложил галстук, натянул домашнюю одежду.

– Как дела в школе?

– Хорошо.

Ромка прогулялся в ванную, вымыл руки.

Я тем временем вернул его рисунки в папки.

Ромка уселся за письменный стол и придвинул к себе книгу. Чуть повернул голову – словно посмотрел на меня краем глаза.

– В четырнадцать часов уроки, – напомнил он.

Я кивнул.

– Помню, медвежонок. Всё, ухожу.

Мой младший брат улыбнулся.

– Я не медвежонок, – ответил он. – Я Рома.

* * *

Я слукавил брату на счёт того, что выберу всего пару рисунков. Потому что уже определился с теми иллюстрациями, которые навяжу для публикации товарищам из КГБ. Я помнил многие наборы Ромкиных рисунков ещё по прошлой жизни. Ещё тогда я подумал, что кое-какие из них неплохо смотрелись бы в книгах одной серии. Потому что и вдохновившие Ромку на рисование этих иллюстраций романы Жюля Верна тоже были связаны друг с другом: «Двадцать тысяч лье под водой», «Дети капитана Гранта» и «Таинственный остров» – иллюстрации к этим книгам Ромка нарисовал, будучи октябрёнком, учеником третьего класса.

Дед Женя мою авантюру с изданием Ромкиных рисунков ни вчера, ни сегодня не раскритиковал, хотя вслух и не одобрил. Но я и не нуждался ни в чьём одобрении. Я отыскал все три заинтересовавшие меня серии иллюстраций и уложил их в отдельную папку – для передачи «в публикацию». Подключил радиолу и поставил полученную дедом вчера от Иванова пластинку. В комнате тут же зазвучал голос Майи Кристалинской: «Прилепился к окошку лист – это значит…» Я убавил громкость, чтобы музыка не помешала Ромке. Вернулся к дивану и снова пролистал рисунки моего брата – отыскал вчерашний.

Взглянул на Саню Григорьева (он точно походил на меня!) и на девчонку с косичками: на Катю Татаринову. «…Заглянул мне с утра в глаза тёплый лучик…» – сообщила певица. Я посмотрел на глаза Татариновой – будто встретился взглядами со старой знакомой. Сколько раз я разглядывал лицо этой девчонки там, в своей питерской квартире! Тогда я смотрел на рисунок и думал о Ромке (а ещё о родителях и о моих школьных друзьях – все они были частью безвозвратно ушедшего времени). Сейчас же этот рисунок ассоциировался уже с моим прошлым: с будущим, которое теперь (почти наверняка) будет совсем иным.

«…За ошибки свои плачу, – пропел голос Кристалинской, – и не плачу…» Я невольно улыбнулся. Потому что буквально только что подумал о собственных ошибках, которые теперь не повторю. Я и тогда их допустил лишь потому, что не считал ошибками: проповедовал совсем иные ценности. Теперь я изменил взгляды на жизнь. Время и старость хорошие учителя, вот только обычно они запаздывали со своим учением – так мне сказал отец. Я понял смысл его слов уже на закате жизни. Тогда я с ними согласился. Но теперь обнаружил, что «обычно они запаздывали» – это не в моём случае.

«…Видно луч ко мне хорошо относился…» – пояснила Майя Владимировна. Я стряхнул с Ромкиного рисунка шерстинку от ковра. Нарисованная на бумаге Катя Татаринова будто бы улыбнулось. Я улыбнулся ей в ответ – как старому другу. Подумал о том, что снова повешу эту иллюстрацию над своим столом – как только тот стол у меня появится. Пока же я спрятал рисунок в папку, откинулся на спинку дивана. Отыскал взглядом бабушкину фотографию за стеклянной дверцей серванта. Снова вспомнил о бабушкиных блинах. Вздохнул и подумал: «Почему семьдесят первый, а не шестьдесят первый?»

«…Просто очень люблю, значит…» – будто бы ответила мне Майя Кристалинская.

* * *

Дед вернулся домой к обеду. Я встретил его в прихожей. Взглянул на довольное лицо деда Жени – понял, что на этот раз Лидочка Папина всё же дошла от школы до своего дома.

Евгений Викторович подтвердил мою догадку.

– Отвёл, – тихим голосом сообщил он. – Всё хорошо, Санёк. У нас получилось.

* * *

После обеда Ромка ушёл в свою комнату – он расчехлил гитару, задребезжал струнами (на послеобеденное время у моего младшего брата в планах числилось домашнее задание по музыке). Начал Ромка с разминки, перешёл к «круговороту аккордов» и к арпеджио. Под стоны гитары мы с дедом ликвидировали на кухне последствия застолья и перебрались в большую комнату. Дед Женя прикрыл дверь – бряцанье струн стало тише. Дед пару секунд прислушивался.

Затем он подробно рассказал мне, о чём побеседовал с Лидочкой Папиной. Сообщил и свою догадку о том, где именно девчонка угодила под машину – там, в «моём» будущем. Дед предположил, что Папина попросту поленилась дойти до созданного два года назад около школы пешеходного перехода («поспешила»). Девчонка, наверняка, рванула через дорогу около ворот школы: там, где между полосами движения росли на узком бульваре пышные голубые ели.

– … Больше у неё такого желания не возникнет, – пообещал дед Женя. – Я об этом, Санёк, позабочусь. Обещаю. Через часик наведаюсь к её родителям. Так что вечером Лидочку Папину ждёт неприятный сюрприз. Не сомневаюсь: этот сюрприз пойдёт ей на пользу. Отцовский ремень, Санёк, – это хорошее лекарство. Он и не от такой дурости вылечит. Поможет и на этот раз.

Дед Женя хмыкнул – диванные пружины под ним тихо скрипнули.

Перед балконной дверью (за спиной у деда Жени) бесшумно покачнулась от сквозняка тюлевая штора. Гитара в Ромкиной комнате взяла паузу. Но тишина не наступила: кричали птицы за окном, дребезжали проезжавшие по шоссе автомобили.

Я откинулся на спинку кресла, посмотрел на деда и спросил:

– Дед, ты хоть раз пожалел о том, что изменил будущее?

Дед Женя покачал головой.

– Ни разу, – ответил он.

Я приподнял брови.

– Считаешь, что все изменения были к лучшему?

За стеной комнаты вновь напомнила о себе Ромкина гитара. Я подумал о том, что зазвучавшая мелодия мне знакома. Вот только её название я не вспомнил: много десятков лет прошло с тех пор, как я разучивал подобные музыкальные композиции.

Дед Женя покачал головой.

– Санёк, я этого не говорил. Больше того: я уверен, что в этом новом будущем лучше стало далеко не всё. И не для всех. Но иначе и быть не могло. Ты правильно тогда сказал: у каждого из нас своё «хорошо». Иногда то, что «хорошо» для одного, «плохо» для другого. Это нормально. Такова жизнь. Но я не сомневаюсь, Санёк, что это, нынешнее будущее, лучше предыдущего.

Евгений Викторович тряхнул головой.

– У меня ведь тоже, Санёк… многое в этом новом будущем изменилось. В лучшую или в худшую сторону – это как посмотреть. Мой Вася… тот Вася, которого убили во Вторую гражданскую… так и не родился. Его мать вышла замуж за другого человека. За хорошего человека. Но не за меня. Хорошо это или плохо, Санёк? Не знаю. Зато я женился на твоей бабушке.

Дед Женя посмотрел в сторону серванта.

– Мы с твоей бабушкой прожили хорошую жизнь, – сообщил он. – Воспитали детей, увидели внуков. Стоило это того, чтобы мой сын из прошлой жизни так и не появился на свет? У меня нет на это ответа, Санёк. Я ведь Васю так и не забыл. Да и дочь… тоже. Что такое хорошо и что такое плохо? Не уверен, что знаю это. Но я уверен в том, что ни о чём не жалею: всё сделал правильно.

Ромкина гитара взяла паузу. Но молчала не больше пары секунд. Зазвучала новая мелодия. Я невольно улыбнулся. Потому что вспомнил её название: композиция Дмитрия Кабалевского «Медленный вальс».

Дед снова повернул лицо в мою сторону и сказал:

– Мы с тобой, Санёк, сегодня спасли Лиду Папину. Это, разумеется, хорошо. Мы поступили правильно. Но есть ведь и другая сторона нашего поступка. В прошлый раз после смерти девчонки в десятой школе наверняка провели множество бесед с детьми на тему соблюдения правил дорожного движения. Да и гибель Папиной заставила многих детей стать осторожнее.

Евгений Викторович развёл руками.

– Какие будут последствия у нашего поступка? – спросил он.

Я дёрнул плечом.

– Понятия не имею, дед. Я не парюсь по этому поводу. Других вариантов у нас не было: приемлемых вариантов. Мы с тобой не государственные мужи – белые перчатки нам позволены. Пусть КГБ просчитывает варианты. Для нас с тобой иных вариантов не было. Честно говоря, дед, я этому рад. Девочка не умерла. Это очень хорошо. Всё. Тут без всяких «если».

Дед Женя кивнул.

– Согласен с тобой, Санёк. В жизни важно определиться: что «хорошо» именно с твоего точки зрения. Да и выбор у нас был довольно простой: смерть пятиклассницы уже сегодня, или неявные последствия в будущем. Беседы со школьниками на тему правил поведения вблизи проезжей части – не наша с тобой задача. Но такая задача всё же есть, и её нужно выполнить.

Евгений Викторович сообщил:

– В понедельник позвоню в горком. Нет, лучше сам туда загляну. Там меня ещё помнят. Пусть организуют подобные беседы в школах. Ведь скоро в Тольятти в полную силу заработает новый завод. Машин на дорогах станет больше. Самое время подготовить к этому школьников. Я так считаю. Потому что жертвы на дорогах никому не нужны. Особенно, если погибнут дети.

– Вот это правильно, дед, – согласился я. – Такие лекции лишними точно не будут. В семьдесят пятом вокруг десятой школы поставят новый забор. Металлический. Мне Светка об этом говорила. Так может, тот забор нужен уже сейчас? Выясни и этот вопрос, дед. Объясни товарищам в горкоме, что за аварии с участием детей их по голове не погладят. Пусть подсуетятся.

– Поговорю, Санёк.

Дребезжание гитарных струн в Ромкиной комнате снова стихло. Неожиданно: Ромка не завершил музыкальную композицию, что было не в его правилах. Мы с дедом будто бы почувствовали неладное: разом замерли и прислушались. На улице нервно чирикали птицы, с грозным рёвом промчался по шоссе мотоцикл, тикали настенные часы. Штора на окне то надувалась парусом, то безвольно обвисала. Брякнула дверная ручка, в прихожей скрипнул паркет.

Мы с дедом переглянулись и разом повернули головы в сторону входа в комнату. Прошло три секунды, четыре… – дверь не приоткрылась. В кухне клацнула дверца шкафа. Дед резво вскочил с дивана и стариковским укороченным шагом поспешил в прихожую. К шарканью его шагов добавился стон паркета. Я невольно вспомнил, что ещё недавно шагал вот так же неуклюже. После шестидесяти ноги не сразу вспоминали, что предназначены для ходьбы.

Дед и Ромка встретились примерно около ванной комнаты – именно оттуда донеслись звуки их голосов. Дед Женя поинтересовался у моего брата, что случилось. Ромка ему ответил, но тихо – я его ответ не расслышал. С тихим хлопком прикрылась дверь в Ромкину комнату. Паркет мне сообщил, что дед Женя направился на кухню. Хлынула в раковину вода. На кухне простонали дверные петли. Снова ожила гитара – мелодия продолжилась с того момента, на котором Ромка её оборвал.

Я всё ещё не шевелился. Слушал бренчание гитарных струн, смотрел на дверной проем. Музыка приглушила дедовы шаги – дед Женя вернулся в свою комнату неожиданно. Он расходился: шагал увереннее, не шаркал по полу подошвами тапок. Это я отметил до того, как дед будто бы поспешно прикрыл за собой дверь. Музыка струн притихла. Я встретился взглядом с глазами деда Жени. Заметил в них тревогу и удивление. Увидел, что дед принёс в руке испачканные чернилами клочки бумаги.

Евгений Викторович вернулся на диван. Один за другим он выложил поверх покрывала рядом с собой обрывки бумажного листа, точно собрал пазл. Пару раз поменял бумажки местами. Клочки улеглись в подобие украшенного чернильными полосами альбомного листа. Дед Женя вскинул руку, погладил ладонью затылок. Секунд пять он рассматривал результаты своего труда – будто бы недоверчиво. Под бренчание гитарных струн. Затем дед вздохнул, посмотрел на меня и указал на собранный пазл.

– Взгляни-ка на это, Санёк, – сказал он.

Я подошёл к дивану и с высоты своего роста посмотрел на разорванный в клочья Ромкин рисунок: на уже знакомый мне рисунок – хоть раньше я видел только его фотокопию.

– Узнаёшь? – спросил дед Женя.

– Лидочка Папина.

– Рисунок из «запретной» папки.

– Где ты его нашёл?

– Не поверишь, Санёк: в мусорном ведре.

– Ромка выбросил?

– Только что.

– Зачем?

Дед Женя хмыкнул.

– Он мне этого не сказал.

– А ты его спросил?

– Нет ещё.

Я сгрёб в кучу клочки бумаги и понёс их в комнату брата.

Ромка сидел на стуле, прилежно выдерживал спину ровной, прижимал к животу гитару. Моё появление он оставил без внимания, словно и вовсе меня не заметил. Я скользнул взглядом по столешнице за спиной моего младшего брата. Увидел на краю стола книгу «Два капитана». На столешнице под окном просыхала очередная иллюстрация, которую Ромка нарисовал, когда вернулся из школы. Левой рукой Ромка зажимал аккорды, его правая рука порхала над струнами.

– Медвежонок, зачем ты испортил рисунок? – спросил я.

Ромка скосил взгляд на зажатые в моей руке бумажки. Продолжил игру на гитаре.