Текст книги "Проект "Будущее". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 31 страниц)

Глава 22

Небо за окном кабинета прояснилось. Оно выглядело ярким даже сквозь запылённые оконные стёкла. На голубом фоне кружили над парком голуби – будто бы подсматривали издали в двести семнадцатый кабинет. Бдительный бюст Дзержинского не выпускал их из виду. Словно заподозрил голубей в связи с разведками стран НАТО. Олег Павлович Иванов в окно не смотрел (доверил присмотр за птицами Феликсу Эдмундовичу). Он замер на стуле за столом, чуть приподняв подбородок и сощурившись. Не спускал с меня глаз. Слушал мой рассказ, не направлял его и не перебивал вопросами.

– … Здоровье Константина Устиновича быстро ухудшалось, – вспоминал я. – На встречах с иностранцами его заменяли Михаил Горбачёв и Андрей Громыко. Летом тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года в Москву приехал президент Франции Франсуа Миттеран – с ним общался в основном Горбачёв, насколько я знаю. Тем же летом Константин Устинович встретился с Вячеславом Молотовым. Поговаривали, что Черненко собрался восстановить его в партии. Но не восстановил. Осенью стало понятно, что дни Константина Устиновича сочтены. Заседания Политбюро проводилось всё реже. В марте восемьдесят пятого года Черненко умер.

Майор Иванов приподнял руку и сказал:

– Александр Васильевич, давайте на этом печальном моменте прервёмся. Думаю, самое время подкрепить силы и передохнуть после длинного рассказа. Я пока выключу запись, чтобы мы с вами в спокойной обстановке поели.

Олег Павлович подошёл к магнитофону – я услышал щелчок, катушки с плёнкой замерли. Я тоже поднялся со стула, размял ноги. Иванов взглянул на меня снизу вверх, сунул в розетку штепсель от самовара. Затем он расчистил от тетрадей и бумаг место на своём столе (сложил их стопкой на дальнем краю). Переставил на столешницу со стеллажей две чашки, несколько раз прошёлся от холодильника до стола – перенёс туда газетные свёртки и буханку с хлебом. В комнате запахло чесноком и копчёной колбасой. Майор Иванов уселся на своё место, зашелестел газетами. Представил моему взору колбасное полукольцо, кусок сыра и кирпичик сала.

– Пообедаем, – сообщил он.

Майор извлёк из ящика стола нож, больше похожий на охотничий инструмент, нежели на кухонный. Чёткими отточенными движениями он нарезал принёсённые из холодильника продукты на ломтики: не тонкие, а скорее даже толстоватые. Я одобрительно хмыкнул. Потому что тоже недолюбливал, когда сыр и колбасу превращали в полупрозрачные пластины. Мой живот поприветствовал действия майора – радостно заурчал. Майор нарезал ломтями хлеб, рассыпал по чашкам заварку. Я невольно подумал о том, что не помню, когда в СССР появился чай в пакетиках для заварки – в этом тысяча девятьсот семьдесят первом году я такой пока не видел.

Майор расправил на столе одну из газет, словно постелил скатерть.

В самоваре зашумела вода.

– Присаживайтесь, Александр Васильевич, – сказал Иванов. – Сейчас заварю чай.

– Заваривайте, – разрешил я.

Придвинул к своему краю стола пропахшую колбасой газету «Правда», разложил на ней четыре куска хлеба и щедро украсил их салом, колбасой и сыром. Невольно пожалел о том, что Иванов не запасся маслом. Уложил бутерброды один на другой и завернул их в газету. Получилось удачно: изображения двух орденов Ленина и название газеты оказались на самом верху свёртка, словно наименование бренда. Я забросил в рот посыпанный солью и натёртый чесноком кусочек свинины, с превеликим удовольствием его прожевал. Выразил свой восторг от вкуса сала: закатил глаза и покачал головой. Показал Иванову свёрток с бутербродами.

Сообщил:

– Покормлю жену.

– Александр Васильевич…

– Не отвлекайтесь, Олег Павлович. Займитесь чаем. Скоро вернусь.

Я показал майору КГБ спину – решительно пересёк кабинет и вышел в коридор. За две секунды сориентировался – прошёл к Надиному кабинету и распахнул дверь. Размерами эта комната не отличалась от той, где я только что беседовал с Ивановым. Только стол здесь был один. Нехватку стола компенсировало присутствие третьего шкафа, заставленного папками и с дополнительным бюстом Ленина на полке, выполнявшим для папок роль подпорки. Надя сидела у окна, за её спиной на фоне неба кружили над парком голуби. Надежда вскинула на меня взгляд, прервала процесс составления рапорта (или написание отчёта). Я заметил в её глазах удивление.

Одарил жену своей лучшей улыбкой и объявил:

– Обеденный перерыв.

Надя выпрямила спину. Безропотно наблюдала за тем, как я сдвинул её рапорты и отчёты в сторону (как и прочие документы), развернул на столе газету «Правда». По комнате тут же поплыл аромат колбасы и натёртого чесноком сала. Мне померещилась растерянность в Надиных глазах – едва ли не впервые за время нашей пока недолгой супружеской жизни. Я разложил бутерброды в ряд, поправил на них покосившиеся кусочки. Желудок тут же запел бутербродам хвалебную оду – подтвердил, что сервировка стола получилась превосходной. Я заметил на подоконнике блестящий термос, перенёс его на стол.

Развёл руками и сообщил:

– Вот теперь порядок. Немного ограбил спецхран КГБ СССР. Чтобы жена не голодала.

– Саша, я…

Я указал на Надю пальцем и произнёс:

– Боец Медведева, слушай приказ. Чтобы съела всё до крошки! Всё понятно? Приказ не обсуждается. Приступай к выполнению.

Надя опустила взгляд на бутерброды – чуть приподняла брови.

Затем снова посмотрела на меня и сказала:

– Саша, ты не можешь мне приказывать. Я старше тебя званием.

Надежда улыбнулась.

Я покачал головой.

– Медведева, твоё нынешнее звание – жена. Моя жена. Заруби себе это на носу. У нас в семье матриархата не будет. Мы с тобой живём по правила домостроя, как и все нормальные комсомольцы. Поэтому не спорь с мужем. Ешь. И запомни, товарищ Медведева. Стань ты хоть генералом, но дома командовать не будешь. Поэтому исполняй приказ. Вечером отчитаешься о его выполнении.

* * *

– … Президент Венесуэлы Николас Мадуро и его жена были захвачены и вывезены в США. Подробности того, что там произошло, я вам не расскажу – сообщения об этом инциденте в январе были противоречивые. Но подозреваю, что случился банальный подкуп и предательство. Повторяю: это сугубо моё мнение, которое сложилось на основе новостных статей того времени. Как там было дальше, я не знаю. Потому что в феврале две тысячи двадцать шестого года я умер. Или же в этот день мой сон просто закончился тем, что я потерял сознание в своей питерской квартире. Где проживал на пару с французским бульдогом по кличке Сальвадор Дали.

Я развёл руками и сказал:

– Вот как-то так. Это если в общих чертах. Спрашивайте, Олег Павлович.

Майор КГБ пошевелился (уже минут сорок он пристально смотрел мне в глаза и изображал бюст Дзержинского). Иванов шумно вздохнул, стрельнул взглядом в сторону чуть слышно гудевшего на столе магнитофона, покачал головой.

– Александр Васильевич, все запланированные вопросы я уже задал, – сообщил майор. – Новые подготовлю к следующей нашей встрече. Которая состоится завтра. Сейчас же…

Иванов взглянул на часы.

– … Время нашей встречи подходит к концу, – сказал он. – Понимаю, что вы устали. Поэтому сразу перейду к той самой просьбе, которую я анонсировал в начале нашего сегодняшнего разговора.

Олег Павлович резво выбрался из-за стола и прошёл к стеллажам. Я в два глотка допил из чашки уже остывший чай – за сегодняшний день это была четвёртая порция. Увидел, как Иванов взял в руки гитару.

Музыкальный инструмент будто бы пробудился от спячки: струны тихо загудели. Майор отреагировал на этот звук блеклой улыбкой, принёс гитару к столу и протянул мне. Красный ремешок гитары коснулся пола.

Я принял подношение майора – ответил на него вопросительным взглядом. Иванов снова задел взглядом магнитофон, всё ещё записывавший звуки наших голосов. Замер у края стола, скрестил на груди руки.

– Александр Васильевич, – сказал он. – Знаю, что вы неплохо музицируете. Наверняка делали это и в… этом вашем сне о будущем. Поэтому у нас к вам просьба: спойте песню из будущего. Такую…

Майор сделал паузу, словно подбирал в уме правильные слова.

– … Такую, – продолжил он, – какую точно не сочинили бы наши современники. Я говорю о теме песни, а не о качестве её звучания. Ну… вы меня понимаете. Спойте песню о событиях будущего. Первую, какую вспомните.

Я провёл большим пальцем по струнам, прислушался. И задумался. Подкрутил колки, взглянул на обувь майора КГБ: на до блеска начищенные ботинки. Улыбнулся, потому что на ум пришли слова совсем не той песни, какую ждали от меня представители КГБ.

Пробормотал:

– Думаю, к композиции «Зайка моя», вы, товарищи, ещё морально не готовы.

Отыграл пару аккордов – убедился, что инструмент звучал неплохо, хоть и не идеально. Мысленно вновь пробежался по главным событиям будущего, о которых сегодня уже во второй раз сообщил майору КГБ Иванову.

Перевёл взгляд на окно, за которым в небе снова кружили голуби. Птицы будто бы выполняли только им одним понятный ритуал. Они пролетали над парком один круг за другим, временами ненадолго опускаясь на землю.

Мои руки сами приняли решение. Они вспомнили правильные аккорды до того, как я распознал их намерения. Я услышал знакомое вступление. Почувствовал, как ускорило ритм сокращений сердце. Поднял глаза на майора КГБ.

– В Афганистане, в чёрном тюльпане, – пропел я, – с водкой в стакане мы молча плывём над землёй…

* * *

Я закатил мотоцикл в сарай, поставил его около стены. Набросил на него старое пропахшее пылью и машинным маслом покрывало – мне показалось, что руль Кивачки обиженно поник. Я повесил на вбитый в стену гвоздь мотошлем, стряхнул прилипший к ладоням мусор. Мысленно попрощался с Кивачкой до… выходных (?). Повернулся лицом к дверному проёму, где замерла Надина фигура, окружённая светом спускавшегося к горизонту солнца. Во дворе чирикали в кронах деревьев птицы, шелестела листва. Мне показалось, что в эти звуки всё ещё вклинивался решительный гул мотоциклетного мотора.

Надя встретила меня вопросом:

– Саша, что это была за песня?

– Которая?

– Которую ты спел в кабинете Олега Павловича.

Надя смущённо улыбнулась и пояснила:

– Ты пел громко. А слышимость в кабинетах хорошая. Я не все слова разобрала, конечно. Но кое-что услышала. Это была песня из будущего? Про войну в Афганистане, о которой ты говорил?

– Да. Про Афган.

Я закрыл дверь сарая, защёлкнул на проушинах навесной замок.

Повернулся к Наде и сказал:

– Эту песню написал Александр Розенбаум. Сейчас ему двадцать лет, он учится в Первом медицинском институте в Ленинграде. Эту песню он сочинил в восемьдесят седьмом году, если мне не изменяет память. Песня называется «Монолог пилота 'Черного тюльпана». Или просто «Чёрный тюльпан». Надеюсь, что в новом варианте будущего у Александра не будет повода снова написать такую песню. Хотя песня хорошая. Вот только… лучше бы её не было, как и той войны.

– Саша, а что такое «Чёрный тюльпан»?

– Это транспортный самолёт АН-12. Так его прозвали во время войны в Афганистане. Точно не скажу, по какой причине. Я слышал несколько версий, но какая из них правдивая – не представляю. Знаю только, что во время той войны самолёт АН-12 активно использовали. Помимо других функций, в этих самолётах перевозили тела погибших советских солдат на Родину. Потому что никто не хотел, чтобы тела наших ребят остались там, среди чужих им афганских камней.

Надя взяла меня под руку.

– Саша, ты думаешь: в этот раз та война не случится?

– Очень на это надеюсь, Наденька, – ответил я. – В том числе и поэтому я участвую в проекте «Будущее».

* * *

На лестничной площадке четвёртого этажа, рядом с квартирой деда Жени, пахло, будто в кафе или в столовой. Пока я отпирал дверь, то различил запах жареного мяса, аромат лаврового листа и запашок чеснока. Понял, что запахи действительно шли из нашей квартиры, лишь только шагнул через порог. Услышал шипение жира на сковороде, заметил в воздухе дымок – словно недавно здесь что-то подгорело. На кухне хозяйничал дед Женя – он покашливал, грохотал столовыми приборами. Дед выглянул в прихожую – поприветствовал нас взмахом металлической лопатки, которой переворачивал то ли отбивные, то ли котлеты.

– Вернулись? – сказал он. – Как прошёл первый рабочий день?

– Нормально, – ответил я.

Переобулся, повесил на гвоздь около зеркала связку ключей. Из маленькой комнаты появился Ромка. Он поднял на уровень моего подбородка взгляд – в его глазах блеснули слёзы. Ромка в два шага пересёк разделявший нас участок прихожей, обхватил мою талию руками и прижался к моей груди лицом. Я почувствовал тяжесть в ногах. Погладил Ромку по голове и посмотрел на деда Женю. Вопросительно вскинул брови. Евгений Викторович пожал плечами и будто бы сбежал на кухню, обронил фразу о том, что у него «на сковороде подгорает». Я заметил Надин удивлённый взгляд.

Посмотрел на макушку младшего брата и спросил:

– Медвежонок, что случилось?

Ромка потряс головой.

– Ничего, – ответил он.

– Случилось. Я же вижу.

Ромка вновь потёрся щекой о мою одежду.

Произнёс:

– Нет.

Хватку он не ослабил, точно боялся: я сейчас его оттолкну.

– Медвежонок, тебя кто-то обидел?

– Нет.

Ромка шмыгнул носом. По моей спине вдоль позвоночника пробежал холодок. Я вдруг отчётливо вспомнил: я видел на Ромкином лице слёзы только в день похорон деда Жени.

– Рома, что произошло? – спросил я.

– Ничего.

Ромка мотнул головой, выпустил меня из объятий и ушёл в свою комнату. Не просто ушёл – прикрыл за собой дверь. Я шагнул, было следом за братом, но вовремя опомнился. Поспешил на кухню – к деду.

Примостившийся у окна радиоприёмник голосом Льва Лещенко пел: «…Чтоб дружбу товарищ пронёс по волнам, мы хлеба горбушку и ту пополам…» Евгений Викторович топтался около плиты, орудовал лопаткой: перекладывал из сковороды на тарелку котлеты. Дымок подгоревшего масла кружил над его головой и будто бы неохотно уплывал к открытой нараспашку форточке. На спине деда Жени, чуть выше его поясницы, покачивались завязки от фартука. На левом виске деда блестели капли пота. Я остановился на пороге кухни, выждал, пока Евгений Викторович завершит манипуляции с котлетами.

– Дед, что случилось у Ромки? – спросил я.

Дед Женя бросил на меня взгляд. Посмотрел он и мимо меня – туда, где замерла у меня за спиной Надя. Пожал плечами.

– Сегодня Ромочка не в настроении, – сказал дед Женя.

– Не в настроении? Он плачет.

Евгений Викторович взмахнул лопаткой.

Он снова взглянул мимо меня и сообщил:

– Бывает. С ним такое случается. Ни с того, ни с сего. Как сегодня. Прочёл, может, чего. Он читал перед вашим приходом. А до этого с ним всё было прекрасно. Мы пообедали…

Дед Женя снова дёрнул плечами.

– Да всё нормально, Санёк. Угомонись. И Ромка сейчас успокоится. Скоро на музыку пойдёт. Сегодня же понедельник. А потом у нас будет ужин. Всё, как всегда. Точно по расписанию.

Евгений Викторович указал на меня лопаткой и спросил:

– Сейчас поужинаете? Или вместе с нами?

– Сейчас, – ответил я. – Обедали бутербродами. С вами мы чай попьём.

Дед Женя кивнул.

– Переодевайтесь, мойте руки, – сказал он. – Всё горячее. Накормлю вас свеженьким.

* * *

В прихожей я попрощался до вечера с Ромкой, который с гитарой в руках пошёл на занятия во Дворец пионеров. Убедился, что на глазах моего младшего брата уже не блестели слёзы. Пожелал Ромке удачи. Обнял его напоследок, запер за ним дверь. Лишь после этого прошёл на кухню, где за столом меня уже дожидались дед Женя и Надя.

Радиоприёмник мощным голосом Иосифа Кобзона пел: «…Оба сына, оба-двое, два крыла…» Над установленной в центре стола сковородой с жареной картошкой ещё поднимался пар. Блестели от жира сложенные в тарелке горой румяные котлеты. Двумя стопками лежал на блюде нарезанный толстыми ломтями пшеничный хлеб.

Евгений Викторович выждал, пока я усядусь за стол и сказал:

– Рассказывай, Санёк. Как прошёл первый рабочий день?

– Нормально прошёл…

* * *

После ужина дед Женя поинтересовался моими планами на вечер.

Я сообщил ему, что намерен потрудиться: возобновлю работу над описанием процессов создания литий-ионных аккумуляторов – пока эта информация не выветрилась из моей памяти.

Дед одобрительно кивнул и сказал:

– Это дело хорошее, Санёк. Занимайся. Только не здесь, не на кухне. Мы тут с твоей женой немного похозяйничаем. Покажу ей свои запасы и заначки. Кто его знает, когда я вернусь. Передам, так сказать, кухонное хозяйство в надёжные руки.

Евгений Викторович подмигнул Наде – та вежливо улыбнулась.

Дед Женя снова взглянул на меня и указал рукой на стену.

– Ступай, Санёк, в Ромкину комнату. Рома раньше чем через час не вернётся. Спокойно там поработаешь до его прихода. У него за столом. А там и чаёвничать все вместе будем. Да и спать сегодня ложитесь пораньше. Завтра вам снова на работу.

«Поле, русское поле… – подал голос радиоприёмник. – Светит луна или падает снег…»

Я кивнул, разрешил:

– Занимайтесь.

Прогулялся в большую комнату, взял из своих запасов толстую чистую тетрадь. Иванов сегодня упомянул, что мои записи на тему аккумуляторов «изучают специалисты» – я ещё днём подумал, что специалистов наверняка заинтересуют и сведения о литий-серных батареях. Я слышал от коллег в две тысячи двадцать пятом году, что главный недостаток таких аккумуляторов (короткое время жизни) уже преодолели: новые образцы показывали результаты в тысячу и более циклов подзарядки. При низкой стоимости литий-серных аккумуляторов, такая долговечность делала их особенно перспективными.

Я вошёл в Ромкину комнату, прикрыл за собой дверь – голоса деда Жени и Нади (и пение радиоприёмника) стали тише. Я прошёл по тёмной комнате, почти на ощупь отыскал выключатель настольной лампы. Щёлкнул кнопкой и тут же зажмурился: лампу будто бы нарочно направили мне прямо в глаза. Я повернул её к столешнице. Взглянул на книгу, что лежала у края стола. Ромка всё ещё читал «Два капитана» – он будто бы не спешил расставаться с этой историей. На столешнице, под самым окном я заметил новый Ромкин рисунок: мой младший брат оставил его на столе, чтобы просохли чернила.

За стеной прозвучал Надин смех. Я улыбнулся, уложил на столешницу тетрадь, сдвинул новую Ромкину иллюстрацию ближе к свету. Невольно хмыкнул – разочарованно. Потому что на этой иллюстрации не увидел лицо Кати Татариновой. Ромка нарисовал лишь главного персонажа книги. Крупным планом. Портрет. Я посмотрел на лицо Сани Григорьева и снова подумал о том, что Ромка нарисовал его похожим на меня. В романе Каверина я в своё время не нашёл описание внешности главного героя. Автор упомянул лишь о том, что Саня был невысокого роста. Этим Григорьев на меня точно не походил.

Я хмыкнул. Потому что в этот раз лицо книжного Сани Григорьева в точности походило на моё. Даже причёска была, как у меня сейчас: лохматые волосы, которые прикрывали уши и лезли в глаза – я ежедневно обещал себе, что прогуляюсь в парикмахерскую. Саня с портрета смотрел мне в глаза пристально и будто бы с вызовом. Мне показалось, что я сейчас смотрел не на рисунок, а в зеркало. Я сдвинул иллюстрацию под самую лампу – чернила на Саниных глазах блеснули, словно насмешливо. Парень на портрете будто бы насмехался над моей глупостью. Я склонился над столом, присмотрелся.

В правом и в левом верхнем углах рисунка я рассмотрел спрятанные среди чернильных штрихов цифры. Нашёл цифры и внизу портрета – моего портрета. Мысленно поставил числа в один ряд и получил предсказанную Ромкой дату: дату моей смерти.

Я невольно вскинул брови и пробормотал:

– Надо же. В этом октябре. Вот тебе, Саня, и новое будущее.

Конец первой книги