Текст книги "Проект "Будущее". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 31 страниц)

Глава 13

Во время ужина позвонил Федя Володин. Из ресторана. Володин спросил, «ждать ли» меня и Надю сегодня вечером. Говорил он в несвойственной ему манере: полуофициальным тоном. Поэтому я предположил, что руководство ресторана «Ленинград» либо уже забронировало для нас стол на сегодняшний вечер, либо Федю попросили проверить – не следовало ли стол для нас забронировать. Я ответил Володину, что поход в «Ленинград» в нашем сегодняшнем расписании не значится. Пожелал Феде и Дане удачного выступления. Невольно отметил, что у женитьбы на дочери генерала КГБ есть неоспоримые плюсы.

* * *

Вечером я вернул Полушкиным ставшую ненужной раскладушку.

Вместе с Ромкой мы посмотрели «Спокойной ночи, малыши!» Затем я пожелал своему младшему брату спокойной ночи, и почти до полуночи, лёжа на диване… рассказывал Наде истории о будущем.

* * *

Ночью в квартире соседей снова орал телевизор.

Он замолчал лишь после того, как завершилась телевизионная трансляция.

* * *

Под утро мне снова приснился Салька. Французский бульдог в том сне смотрел на меня вечно печальными глазами и дышал мне в плечо.

Под утро я открыл глаза и обнаружил: тёплое дыхание было реальным – к моему плечу прижалась Надина щека.

* * *

В воскресенье утром мы с Надей прогулялись на рынок. На главный городской рынок я съездить поленился: до него пришлось бы потрястись в общественном транспорте с пересадкой. Или же гнать к нему Кивачку. Но оставлять мотоцикл рядом с рынком я не захотел. Особенно в свете моих нынешних «недопониманий» с местным криминалом. Да и не видел я смысла тащиться в такую даль из‑за килограмма творога и козьего молока для Ромки: всё это продавали и на рынке около парка «Энергетиков».

По рынку мы с Надей бродили почти час. Просто глазели. Я вспоминал, как с удовольствием приходил сюда в детстве: с деловым видом пробовал на вкус ягоды и фрукты – развлекал своей бурной реакцией продавцов (а заодно и набивал живот «бесплатными» вкусностями). Сегодня мы с Надей тоже снимали пробы: только лениво, по‑взрослому. Выбрали творог, наполнили принесённую с собой банку молоком. Раз уж явились сюда – я прикупил ещё и три литра ряженки (переплатил за банку).

Возвращались – у самого дома нос к носу столкнулись с соседкой Клавой. На удивление, та среагировала на нашу встречу улыбкой (хоть и явно фальшивой). Она всплеснула руками и поинтересовалась: «возьмём» ли мы на этой неделе мясо. Я снова отказался от её предложения. Клава укоризненно покачала головой, обронила: «Ну и зря». Сказала, что Москва меня «совсем испортила». Спросила, когда вернётся дед Женя. Назвала моего деда «нормальным соседом» – будто посчитала «ненормальным» меня.

* * *

Мельников явился в воскресенье днём, после обеда: вместе с Шурой Семичастных. Принёс упакованный в картонную коробку торт, украшенный розочками из масленого крема. Без бутылок – сказалось Шуркино влияние. Мельников с порога сообщил, что Федю Володина мы сегодня не увидим. Он растянул губы в улыбке и проинформировал, что моё предсказание «кажется» сбылось: Федя сегодня отправился в гости к женщине (к официантке из ресторана «Ленинград»).

– Что за девица? – спросил я. – Симпатичная?

– Нормальная, – ответил Мельников.

Сверкнул зубами.

Взглянул на Шурку и поспешно добавил:

– Для Федьки сойдёт, я считаю…

Подробности о Фединой подруге у Дани Мельникова выпытала Надя. Когда мы расположились на кухне: ели торт и запивали его свежезаваренным чаем с мятой. На этот раз девчонки уселись за стол вместе с нами. Было тесно, но мы всё же поместились. Шурка уселась едва ли на Даниных ногах. Я почувствовал на ноге под столом прикосновение Надиного колена. К запаху мяты на кухне добавились запашок табачного дыма (его сюда принёс Мельников) и аромат Шуркиных духов.

– … Кристина, – сказал Даня. – Фамилию я не помню…

«Кристина Дмитриева», – мысленно повторил я. Поймал на себе Надин взгляд – он будто бы сообщил, что моё очередное предсказание сбылось (хотя пока и не полностью). Я посмотрел на Шурку. Семичастных заметила моё внимание, опустила глаза. Я слушал полушутливый рассказ Мельникова – вспомнил, как беседовал с Шуркой тогда, в девяностых, в больнице. Но запах её духов в памяти не воскресил: тех духов, которыми пахло от Шурки тогда. Если тогда, в питерской больнице, от неё вообще пахло духами.

Я вдруг сообразил, что история повторилась: относительно. Пусть и на два десятка лет раньше. Я снова слушал рассказ о Феде и о его подруге. Теперь не от Шурки, а от Дани. Но Семичастных тоже сидела рядом. Смотрела она сейчас не на моё лицо, а в чашку с чаем. Теперь мы с Шуркой снова встретились после сцены «с дубинками». Только тогда меня отметелили бейсбольными битами, а сегодня угрожали скалкой. История действительно повторилась. Но сделала это странно: в искажённой и будто бы в юмористической манере.

Дания рассказывал о Феде иронично, шутил, ухмылялся. Улыбалась и Семичастных – в прошлый раз по её лицу скользили слёзы. Улыбнулась и Надя: скорее, из вежливости, нежели от веселья. Мне же улыбнуться не захотелось. Кристина Дмитриева и Федя Володин уже наладили отношения. Пескарь с дружками уже наведываются в «Ленинград». Швея уже исчезла – мне об этом не говорили, но я не сомневался, что такое случилось. История шла своим чередом – пока она не прислушивалась к моим желания и предостережениям.

– … Кристина в отдельной квартире живёт, – сказал Мельников. – Где‑то на улице Мира…

Мне почудилось, что прижимавшееся к моей ноге Надино колено вздрогнуло.

Надина улыбка поблекла.

Шурка вздохнула – будто бы расстроилась из‑за того, что не предоставит Дане отдельное жильё, как это сделает (в перспективе) для Феди Володина официантка ресторана «Ленинград» Кристина Дмитриева.

Мельников покачал головой и подвёл итог своему рассказу:

– … В общем, Медведь, скоро у нас появится новое место для посиделок. Когда твой дед вернётся.

Он достал из пачки сигарету.

– Я на балкон, – объявил Даня.

Взглянул на Шурку и спросил:

– Кто со мной?

* * *

Из кухни мы перебрались в большую комнату – когда Мельников вспомнил о гитаре. Вчетвером, да ещё с гитарой, на кухне квартиры деда Жени было бы совсем тесно. Даня расположился на диване – я выпросил для него у Ромки гитару. Мельников развлёк нас песнями из репертуара ансамбля «Метеоры» – явно рисовался при этом перед девчонками. Затем он прикрыл ладонью струны и вывалил на нас разбавленные шутками и анекдотами подробности «закулисной» жизни ресторанного ансамбля. К которым Мельников добавил и свои наблюдения о «подноготной» стороне работы ресторана «Ленинград».

Главной темой в его рассказе стали заработки ресторанных работников и музыкантов. В его речи то и дело звучало слово «парнас» – так метеоры называли свои побочные заработки. Даня озвучил нам сумму своего дохода за прошедшие два дня выступлений в ресторане. Сообщил, кому и сколько с этих доходов «отстегнул». Прикинул, сколько «срубит» денег до Нового года. Озвучил цифру, созвучную с ценой нового мотоцикла. При этом он горделиво взглянул на Шурку. А Надя посмотрела на меня: задумчиво. Я встретился взглядом с её глазами, пожал плечами. Отправил ей мысленный посыл: «Может быть».

Даня снова переключился на пение. Поглядывал на сидевшую рядом с ним на диване Шурку. Я наблюдал за Мельниковым и Семичастных, развалившись в кресле. Всем своим видом они будто бы напоминали, что будущее уже изменилось. А значит: изменится снова. Важно лишь проследить за тем, чтобы перемены в нём случились «правильные». Краем глаза я увидел Надино лицо – Надя расположилась рядом со мной: на принесённом из кухни табурете. В Надиных глазах мне привиделась задумчивость. Словно Надежда размышляла примерно о том же, о чём и я: о судьбе моей уже написанной записки на имя генерала Колосова.

После восьмой подряд песни Мельников взял в пении паузу – протянул мне гитару.

– Давай‑ка, Медведь, – сказал он. – Продемонстрируй нам, что там у вас в Москве поют.

Я вял в руки музыкальный инструмент, сдвинулся к краю кресла. Задумался.

– Саша, спой про девочку‑виденье, – попросила Надя.

– Что за девочка? – встрепенулся Мельников.

Я махнул рукой, усмехнулся.

Взглянул на Даню.

– У меня есть идея получше, – сказал я. – Мне тут довелось побывать в театральной тусовке. Недавно. Услышал там кое‑что интересное. В следующем году выйдет на экраны новый фильм. Комедия, как мне сказали. Называется: «Бумбараш». Снимают по недописанной повести Гайдара. В главной роли Валерий Золотухин. Так вот.

Я провёл рукой по струнам – гитара будто бы томно вздохнула в ответ на моё поглаживание.

– Там был один товарищ, который работал в этом фильме. Кем‑то вроде… помощника звукорежиссера – я точно не запомнил, да и не суть. Он много чего интересного нам рассказал. Про то, как снимают фильм, про сценарий, про актёров. Но главное: спел нам несколько песен из того фильма. Прикольные, кстати. Мне понравились.

Я отыграл вступление и объявил:

– Одна меня особенно впечатлила. Я даже заучил аккорды. Называется: «Марш четвёртой роты».

Я кашлянул (прочистил горло).

– В общем…

Ударил по струнам: снова повторил бодрое вступление. Нахмурил брови и взглянул Дане в глаза.

Мельников улыбнулся.

– Дрожи, буржуй, настал последний бой, – пропел я. – Против тебе весь бедный класс поднялси…

* * *

Перед сном Надя спросила:

– Саша, почему ты так и не спел ту песню? Про девочку‑видение.

Надя погладила меня по груди. От неё едва уловимо пахло ландышами. Или я просто вообразил этот запах?

За стеной не умолкал телевизор.

Тикали настенные часы.

Ветер с улицы давил на окна – чуть слышно потрескивали оконные рамы.

– Наденька, песню «Видение» ещё не написали. Как же я мог её спеть? При Дане и Шурке? Я держу язык за зубами. Как и пообещал Олегу Павловичу. Вот как‑то так. Я обещаю: спою тебе эту песню в любой момент, когда скажешь. С одним лишь условием: сделаю это, когда мы будем с тобой наедине. Не хочу дразнить автоматчиков.

* * *

Новая рабочая неделя началась с того, что я положил на стол перед майором Ивановым две тонкие стопки бумаг, украшенные моим не слишком каллиграфическим почерком. Олег Павлович опустил на верхнюю страницу взгляд, пошевелил бровями. Сегодня он выглядел буднично, по‑рабочему: будто обычный бухгалтер или начальник нижнего звена – в сером костюме, с аккуратным пробором в причёске, чуть не выспавшийся, спрыснутый одеколоном. Я заметил у него на руках не отмытые полностью чернильные пятна – будто майор провёл выходные, составляя отчёты или подправляя бухгалтерию.

– Что это? – спросил Олег Павлович.

– Как и обещал. Записка на имя генерала Колосова. И точно такая же – на ваше имя.

Иванов окинул первые строчки моих записей рассеянным взглядом.

Кивнул и пообещал:

– Передам.

Сунул оба набора бумаг в папку, поднял на меня глаза.

– Передам, – повторил он. – Со своим экземпляром внимательно ознакомлюсь. Но не сейчас. Сегодняшний день у нас расписан по минутам. Прошлые наши записи в Москве прослушали. Я получил новые инструкции.

Олег Павлович указал на стул.

– Присаживайтесь, Александр Васильевич.

Майор открыл свой блокнот, заглянул в записи. Я уселся на стул, бросил взгляд за окно: на украшенные жёлтыми вкраплениями кроны деревьев в парке. Проводил взглядом голубиную стаю.

Олег Павлович снова посмотрел на меня и сообщил:

– Александр Васильевич, в наших предыдущих беседах вы неоднократно упоминали будущую аварию на Чернобыльской атомной электростанции, строительство которой началось в прошлом году. А ещё: аварию на Ленинградской АЭС, которая случилась… случится, по вашим словам, тридцатого ноября семьдесят пятого года. Вы сказали, что обе эти аварии связаны с недостатками конструкции реактора РБМК‑1000. Александр Васильевич, в Москве хотели бы услышать вашу версию того, какие именно недостатки обнаружили в конструкции этого реактора… там, в известном вам будущем. Если, конечно, вам есть что сказать на эту тему.

Я приосанился, улыбнулся. Невольно вспомнил о Светке – моей третьей жене… из того самого известного мне будущего. Пристально посмотрел майору Иванову в глаза и кивнул.

– Разумеется, Олег Павлович. Мне есть что сказать.

– Прекрасно, – ответил Иванов. – Одну минуту, Александр Васильевич. Я начну запись.

* * *

– … Поскольку вода замедляет нейтроны хуже, чем графит, – говорил я, – образуются пузырьки пара: пустоты. Потенциально это может привести к так называемому эффекту разгона: пузырьки пара – больше замедленных нейтронов – увеличивается скорость деления – увеличивается тепловыделение – больше пузырьков пара… ну, и дальше по этой же схеме…

* * *

– … С более обогащённым топливом, – сказал я, – вода приводит к гораздо меньшим критическим массам и является лучшим замедлителем с инженерной точки зрения. Потому что её работу легко можно приспособить для работы с отрицательным коэффициентом пустотности. Значительно уменьшить при этом размер реактора для заданной мощности.

Я кашлянул, отпил из чашки глоток холодного чая. Отметил, что небо за окном затянули тучи. Стаю голубей над парком сменила стая ворон – даже через плотно прикрытую форточку я услышал воронье карканье.

Олег Павлович оторвал взгляд от моих сделанных только что наспех чертежей, посмотрел на часы.

– Александр Васильевич, – сказал он. – Давай те прервёмся. Пообедаем.

* * *

– … Мощность у ВВЭР‑1200 увеличилась примерно на двадцать процентов, по сравнению с мощностью ВВЭР‑1000, – сказал я. – Хотя размер оборудования остался тот же. ВВЭР‑1200 работает до восемнадцати месяцев без перегрузки топлива. Заложенный срок работы до шестидесяти лет. Мощность до тысяча двухсот мегаватт. Это реактор поколения «три плюс». В моё время… в две тысячи двадцать шестом году этот реактор был абсолютным флагманом российской атомной энергетики. Одним из самых востребованных атомных реакторов в мире. Его перспективы всё ещё оценивались, как крайне высокие. В долгосрочной перспективе ему на смену придут реакторы на быстрых нейтронах. Которые, как предсказывают, замкнут ядерный топливный цикл.

Я снова потянулся к чашке с чаем, а Иванов взглянул на часы. Олег Павлович резво выбрался из‑за стола и прошёл к магнитофону, остановил запись. Бросил взгляд за окно и тут же снова повернулся ко мне.

– Александр Васильевич, – сказал майор, – время завершить нашу сегодняшнюю беседу. К теме атомных реакторов мы, возможно, ещё вернёмся. Если я получу из Москвы уточняющие вопросы. Сам я, как вы понимаете, не эксперт в этой теме. Это ещё мягко говоря. Но эксперты найдутся. Поэтому вопросы наверняка будут. Но позже.

Я развёл руками и заверил:

– С удовольствием отвечу на них, Олег Павлович. Если это будет в моей компетенции.

Иванов улыбнулся – будто поставил точку в теме сегодняшнего разговора.

– Александр Васильевич, – сказал майор, – у меня для вас есть ещё одна просьба. Личная. Не моя.

Я кивнул.

– Чем смогу…

– Александр Василевич, нас попросили записать песню. В вашем исполнении. Песню из будущего. Она называется…

Иванов шагнул к своему столу и уронил взгляд на страницу блокнота; тут же снова поднял на меня глаза.

– … «Девочка‑видение».

Олег Павлович приподнял белёсые брови.

Я кивнул и ответил:

– Надо, так надо, Олег Павлович. Спою. Раз попросили из самой Москвы.

– Буду вам очень признателен, Александр Васильевич, – сказал майор.

Он принёс мне гитару. Вернулся к магнитофону и выжидающе замер.

Я проверил настройку инструмента, подкрутил колки.

Посмотрел на майора КГБ и сообщил:

– Готов.

Иванов щёлкнул тумблером.

Я отыграл вступление. Струны отзывались охотно, точно соскучились по моим прикосновениям.

– Был обычный серый питерский вечер, я пошёл бродить в дурном настроении, – пропел я (голос чуть охрип от долгого разговора), – только вижу вдруг идёт мне навстречу…

* * *

– Саша, я слышала, как ты сегодня пел, – сказала Надя. – Там, в архиве. На работе. Сидела над отчётами… а тут музыка. Представляешь, я даже взяла кружку и прижала её к стене. Подслушивала, как в детстве.

Лунный свет в комнату почти не проникал: луну спрятали под собой плотные мрачные тучи. Свет уличных фонарей до дивана в комнате деда Жени тоже не дотягивался. Улыбку я на Надином лице не рассмотрел – но я не сомневался: Надя улыбнулась.

– Хорошая песня, – согласился я. – Добрая. Получила премию «Песня года» в девяносто седьмом году. И, в том же году: премию «Золотой граммофон». Это награда, которую вручало «Русское радио».

– Я думаю, что она бы сейчас многим понравилась, – сказала Надя, – если бы… можно было.

– Федя Володин бы хорошо её спел.

Надя выдержала трёхсекундную паузу, ответила:

– Да, наверное. Ты её тоже хорошо поёшь.

Я усмехнулся.

– Наденька, ты просто не слышала эту песню в грамотном исполнении.

Глава 14

Во вторник утром я отметил, что визиты в городской архив стали для меня почти рутинным делом. Поход вместе с Ромкой до школы, встреча с майором КГБ на автобусной остановке, поездка в пропахшем шипровым ароматом одеколона салоне «Волги». Всё это повторялось вторую неделю. Я всё реже разглядывал в окно автомобиля город: баннеры с советской тематикой и невзрачные фасады зданий больше не привлекали моё внимание. Не смотрел я и на портреты, которые висели в пропахших пылью коридорах здания, где располагался архив: проходил мимо них, как раньше шагал по ярко освещённым коридорам к своему питерскому кабинету – погружённый в собственные мысли. Всё реже смотрел из окна кабинета Иванова на парк.

Привык и к будто бы традиционным мелочам в поведении майора Иванова. Тот обычно рассматривал двести семнадцатый кабинет на предмет произошедших там за время нашего отсутствия изменений (при мне ни он, ни Надя ничего подозрительного в этом кабинете пока не обнаружили). Затем он раскладывал на полках холодильника продукты (мы ни разу не обедали здесь теми продуктами, которые остались в холодильнике с прошлых дней). Олег Павлович подходил к столу и выкладывал на него из портфеля вещи: папки, пенал с ручками (пенал майор всегда уносил с собой), неизменный блокнот (исписанный уже наполовину). Ставил на полку шкафа две чашки (третью чашку в обеденный перерыв приносила из своего кабинета Надя). Проверял исправность оборудования.

Сегодня Олег Павлович проделал всё то же самое, будто бы по инструкции. Только после этого он уселся за стол, вынул из картонной папки тонкую стопку бумаг – ту самую, исписанную моим почерком. Поднял на меня глаза.

– Александр Васильевич, – произнёс он, – я ознакомился с вашей запиской.

Майор выдержал паузу, понаблюдал за моей реакцией.

Я показал ему эту реакцию: вопросительно приподнял брови.

– Александр Васильевич, вы изложили очень интересную информацию, – сказал Иванов. – Сделали это на удивление подробно. Мне понятна ваша заинтересованность в этом деле. Но, вы сами понимаете…

Олег Павлович развёл руками и продолжил:

– Без указания сверху я не дам ход этой бумаге.

Он тут же поднял руки на уровень груди, показал мне ладони.

– Таковы правила, Александр Васильевич. Для того чтобы…

Майор накрыл рукой полученные от меня вчера бумаги.

– … Дать этому ход, мне понадобится разрешение оттуда, – заявил он.

Олег Павлович указал пальцем в потолок.

– Таковы правила. Я обязан уведомляя о… делах такого рода своё непосредственное начальство. Потому что моя работа заключается в другом. Александр Васильевич, вы и есть моя работа. Ваша просьба, разумеется, тоже к ней относится. Но только в том случае, если это признают в Москве.

Иванов выдержал паузу и добавил:

– Поэтому сейчас я вам ничего конкретного не отвечу. Пока не получу инструкции от руководства. Заверяю вас, Александр Васильевич: конкретный ответ вы получите. Как только… так и сразу.

Я кивнул.

Иванов кивнул мне в ответ. Он открыл блокнот, стрельнул в него взглядом (будто освежил в памяти рабочий план на сегодняшний день).

Снова взглянул на меня и сообщил:

– Александр Васильевич, сегодня мы с вами поговорим о…

* * *

– Что он сказал? – спросила Надя: сразу, как только мы после работы вернулись домой (в квартиру деда Жени).

Я заглянул в комнату младшего брата – убедился, что Ромка ушёл на занятия музыкой во Дворец пионеров.

Надя сменила в прихожей обувь, повесила на вешалку сумку.

– Саша, ты ведь говорил сегодня с Олегом Павловичем о том твоём прошении? – поинтересовалась она. – Об этой… о банде Пескаря.

– Разумеется.

Я пошёл на кухню, проверил: Ромка пообедал (на подставке для сушки посуды стояла Ромкина тарелка – с розочкой). Я долил в чайник воду, поставил его на конфорку. Зажёг газ.

Надя замерла в дверном проёме, поворачивала голову: следила за моими манипуляциями.

Повторила:

– Что он сказал?

– Сказал, что принял мой рассказ к сведению. Но тот так и останется просто «сведениями», пока Иванову не поступит приказ из Москвы. От генерала Колосова, как я понял.

– А о предателе из ГРУ и о прослушке разговоров Тихоокеанского флота ты ему сообщил? Почему ты сразу не написал об этих событиях в своём прошении? И генералу – тоже.

Я обернулся, вытер руки о полотенце.

– Наденька, не путай одно с другим. Это три совершенно разные истории. Я начал с той, которая мне важнее. Московскому начальству сегодня были важны афганские события. О них я рассказал подробно: всё, что вспомнил.

Я развёл руками.

Надя покачала головой.

– Но ведь они просто не знали ни о шпионе, ни о прослушке, – сказала она.

Я пожал плечами.

– Наденька, они много о чём не знают. Невозможно знать обо всём. Или ты считаешь: афганская война не важна? По‑твоему, мы сегодня занимались ерундой? Да, эта война ещё не скоро. Но и вопрос с предателем пока не горит.

Чайник на плите зашипел – будто шикнул на меня. Покачнулась штора на окне.

Надежда вздохнула.

– Саша, я не это имела в виду, – сказала она.

Я кивнул и заявил:

– Предатель никуда не денется… пока. До прослушки мы тоже доберёмся. Сейчас меня интересует решение вопроса банды Пескаря. И перспективы Феди Володина. А ещё мне интересно моё место в «команде». Насколько оно значимо? Вот как‑то так.

* * *

Мы ужинали, когда в прихожей заголосил телефон.

Позвонил Даня Мельников.

– Медведь, ты в ближайшие час‑полтора дома будешь? – спросил он.

Даня не дождался моего ответа – сразу же сообщил:

– Заскочу к тебе. Жди. Наде привет.

* * *

Мельников явился с мокрыми волосами (на улице накрапывал дождь), оставил после себя влажные следы на лестничной площадке. На его щеках блеснули капли, когда Даня поднял взгляд на моё лицо и воскликнул: «Привет, Медведь!». Мельников добавил: «Здрасьте», когда увидел позади меня Надю. Шагнул через порог – оттеснил меня плечом. Вытер мокрые ладони о штаны и одарил Надю своей фирменной улыбкой. Заверил Надежду, что она выглядела «превосходно». Сказал, что Надя «зря» вышла за меня замуж: она «достойна большего». Затем он смерил меня взглядом и пробормотал: «Правда… куда уж больше».

Закончил кривляться – сказал:

– Чайку‑то мне хоть налейте.

Надя убедилась, что я запер дверь, и ушла на кухню. Громыхнула чайником, подожгла газ. Мельников повесил на крючок куртку, порылся в её карманах – извлёк оттуда черный конверт от фотобумаги и картонную коробку от фотоплёнки.

Коробку вручил мне – по весу я понял: та не пустая.

– Это тебе от Федьки, – сказал он. – Володин пообещал – он и купил. Отдашь фотоплёнку деду взамен той, которую мы использовали. Эта такая же, какая стояла у него в фотоаппарате. Кирюха определил – он разбирается.

Даня повертел перед моим лицом чёрным конвертом и сообщил:

– А это мой брательник распечатал. Здесь не всё, конечно. Мы с Федей себе оставили… всё самое лучшее, разумеется. Негодные фотки отдаём тебе: не выбрасывать же. Отправишь их тестю. Чтобы он тебя без Болгарии оставил.

Мельников сверкнул зубами. Указал конвертом в сторону кухни.

– Идём, покажу, – сказал он. – Увидишь, Медведь, какая у тебя противная рожа. Такой рожей только детишек пугать. Что в тебе девки находят? Всегда этому удивлялся. Лучшее, что у тебя есть – это мотоцикл.

Даня прошёл на кухню – прошёлся взглядом по Надиной фигуре (пока Надя отвлеклась на чайник).

Обернулся, хитро взглянул мне в лицо и громко добавил:

– Теперь у тебя, Медведь, ещё и красавица жена есть. Счастливый ты человек!

Надя повернула голову – одарила Мельникова пропитанным благодарностью взглядом. Улыбнулась. Заботливо поинтересовалась: сделать Дане горячий чай или «разбавить».

– Главное, чтобы послаще, – ответил Мельников.

Он подмигнул мне украдкой и уселся за стол – лицом к окну. Уронил на столешницу перед собой конверт с фотографиями. Снова посмотрел на Надю – не потрудился поднять взгляд выше её талии; вздохнул.

Взглянул на меня и сообщил:

– Завидую тебе, Медведь. Хочешь – тёплый чай пьёшь, хочешь – горячий. Мне бы так.

Надя взглянула на него и пообещала:

– Женишься – у тебя так же будет.

Мне показалось, что Данин взгляд слегка помрачнел.

– Жениться для этого обязательно? – спросил он.

– Обязательно, – ответила Надя.

Я различил в её голосе ироничные нотки.

Мельников снова вздохнул – картинно.

– Ну, надо, так надо, – произнёс он. – Только чуть позже, ладно? Помучаюсь пока. Без чая.

– Шурочке ты об этом уже сказал? – спросила Надя.

Мельников вскинул руки.

– Стоп, стоп, стоп, – произнёс он. – Это удар ниже пояса. Так не честно.

Надя улыбнулась и ответила:

– Раз не честно, то сам себе чай наливай. Хоть холодный, хоть горячий. И не жалуйся.

Чайник застучал крышкой – Надя перекрыла газ.

Я уселся под окном.

Даня указал на меня пальцем и заявил:

– Так тебе и надо, Медведь.

– О чём ты говоришь? – спросила Надя.

Мельников ухмыльнулся.

– Он меня понял. Ещё и тесть генерал КГБ. Туши свет.

Надя поставила перед нами по чашке с чаем и уточнила:

– Причём тут генерал?

– Притом, что давно уже нужно было Медведя к ногтю прижать. Да и вообще… Мы фотографии смотреть будем? Я в девять пообещал к Шурке заглянуть. Так что не отвлекайтесь, Медведи. Готовы к просмотру?

Даня накрыл конверт с фотографиями ладонью. Посмотрел сперва на меня, а потом на Надю.

Надя заверила:

– Готовы.

Она вытерла о фартук руки и уселась за стол – между мной и Мельниковым. Себе она чай не налила: мы с ней чай пили примерно полчаса назад (я от новой порции чая не отказался в знак солидарности с Даней). Мельников загадочно улыбнулся и вынул из конверта стопку фотографий разного формата. Часть фото были отпечатаны на бумаге размером восемнадцать на двадцать четыре сантиметра – часть: девять на двенадцать. Мы с Надей скрестили взгляды на верхней фотографии: меньшего формата. На этом кадре Надя сидела около меня на диване и прижималась щекой к моему плечу. Краем глаза я заметил, что Надя улыбнулась.

Даня посмотрел на наши лица и заявил:

– Медведь на этой фотке похож сам на себя: на медведя. Я б такого зятя себе точно не хотел. Но ты, Надюша, здесь выглядишь превосходно. Я б такую фотку генералу не послал. Ни за что. Подумает, что у вас и так всё прекрасно: здесь. Зачем тогда вам ехать в Болгарию? Пролетите с поездкой. Останетесь в нашем солнечном Красношахтинском.

Даня бросил выразительный взгляд за окно, где небо затянули серые тучи, на фоне которых кружили совсем не похожие на белых болгарских чаек вороны.

Он отложил верхнюю фотографию в сторону, показал нам следующую.

– А вот это готовая иллюстрация к книге «Три мушкетёра», – заявил он. – Только без Портоса в кадре. Потому что ты, Медведь, мало кушал, чтобы дорасти до объёмов Портоса. Будешь Атосом. Федя – Арамис. Это без вопросов. Он среди нас самый утончённый. А вот я чувствую себя настоящим Д’Артаньяном. Усов мне только не хватает. Не знаете, гасконцы у Дюма все усатые были?

Мельников приосанился.

– Ещё и рыжие, – сказал я.

– Я не рыжий, – заявил Даня. – Я золотистый. Потому что золотой души человек, в отличие от некоторых. Уж точно не бурый медведь. Глянь на фотку, Медведь. Моё лицо – украшение этой фотографии. С этим утверждением не поспоришь. Правда, Надюша? Кирюха вам такую фотографию и размером побольше сделал. Поставите на полку в рамочке. Будете любоваться. На меня, разумеется.

Даня продемонстрировал нам другое фото. Там были я и Ромка.

Я невольно подумал, что в прошлой жизни у меня такой фотографии не было. Иначе бы она точно висела в моём кабинете на стене рядом с иллюстрацией к книге «Два капитана».

– Два Медведя, – сказал Даня. – В другой раз сфотографирую вас вместе с Евгением Викторовичем. Как в той сказке получится. Почти. Но эта фотка тоже ничего. Ромка, правда, выглядит здесь красавцем. Не то, что некоторые. Есть хоть на кого посмотреть. Красавец‑мужчина вырастет, не косолапый медведь. Девки по нему с ума сходить будут. Я правильно говорю, Надюша?

– Он и сейчас уже красавчик, – согласилась Надя.

Даня кивнул и положил фото поверх предыдущих.

– А тут, мне кажется, Кирюха здорово похимичил, – сказал он. – То, что Надя здесь красавица, это понятно. Она такая и есть. А вот почему Медведь здесь таким геройским парнем выглядит – ума не приложу. Такой бравый взгляд! Ни в коем случае не отправляйте это фото товарищу генералу. А то он не разберётся, присвоит «геройскому» Медведю звание капитана. А то и сразу сделает майором.

Мельникова указал на это фото пальцем и сообщил:

– Кирюха такое же фото побольше сделал. Отправишь, Медведь, в Тольятти. Хоть раз порадуешь родителей. Пусть увидят, что ты хотя бы на фотографиях героически выглядишь. Только сообщи им: это моя заслуга. Это я тебя под нужным ракурсом сфоткал. Кстати! Я и для твоего тестя неплохую фоточку подобрал. С тебя бутылка за неё… нет, две бутылки. Вот, погляди.

Даня продемонстрировал нам очередную фотографию. На ней были я и Надя. Надежда пристально смотрела с фото – будто бы прожигала фотографа взглядом. А вот я опустил взгляд в пол – выглядел слегка растерянным.

– Вот это, – сказал Мельников, – то, что должен увидеть товарищ генерал. Я так считаю. Счастливая семейная жизнь. Решительная жена и приручённый Медведь. Генерал сразу поймёт, что правильно воспитал дочь и не ошибся с выбором мужа. Будет вам и Болгария, и Сочи. Чтобы Надя там похвасталась ручным Медведем. Так что не отвертишься, Медведь: две бутылки с тебя.

Мельников ухмыльнулся.

– Это ещё не всё, – сказал он. – Взгляните сюда…

Даня демонстрировал нам фотографии одну за другой – каждое изображение комментировал: подкалывал меня и восхвалял Надю. При этом он не забывал про чай и про конфеты. Сминал фантики и складывал их слева от себя на столешницу. Надя улыбалась. Вот только её улыбка мне показалась неискренней. Почувствовал это и Мельников. Он резко уменьшил градус своих шуток о моей внешности и будто бы случайно вспомнил о моих боях на боксёрском ринге. Он заявил Наде: я потому и ушёл из бокса – у меня закончились «достойные» противники. Уточнил при этом, что мы с ним были в разных весовых категориях.