Текст книги "Проект "Будущее". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 31 страниц)

Глава 7

Утром за завтраком я сообщил Ромке, что сегодня вечером мы с Надей отправимся в ресторан. Мой младший брат отреагировал на это известие спокойно и едва ли не равнодушно: оно никак не затрагивало его привычный распорядок дня. Я пояснил младшему брату, что к нему вечером заглянут в гости соседи: тётя Вера и Юля. Они накормят его ужином.

– Ужин в девятнадцать часов, – сообщил Ромка.

– Разумеется, – сказал я.

Уведомил младшего брата, что Юля Полушкина вместе с ним посмотрит сегодня «Спокойной ночи, малыши!» – в комнате деда Жени.

– Ладно, – сказал Ромка.

Он задел взглядом мой подбородок.

Я пообещал, что обязательно заглянув в комнату брата, когда вернусь из ресторана.

Ромка кивнул.

* * *

По пути к школе я снова повторил для Ромки свои планы на сегодняшний вечер. После работы обязательно поговорю с ним на эту тему снова. Именно так мы обычно подготавливали Ромку к любым переменам. Пусть нынешняя перемена и не ломала его привычный распорядок дня, но я решил, что подстраховка не помешает – на всякий случай.

Майор Иванов наш распорядок дня не нарушил (во всяком случае – утром). Он встретил нас у автобусной остановки около десятой школы. Выждал, пока я попрощался с младшим братом около школьных ворот. Лишь тогда выбрался из машины и галантно приоткрыл перед Надей дверь автомобиля – сработал на собравшуюся на остановке публику.

Мы с Надей уселись на заднее сидение в пропахшем шипровым запахом одеколона салоне. Олег Павлович погладил руками рулевое колесо, взглянул на нас из салонного зеркала заднего вида. Взгляд его карих глаз был привычно спокойным и будто бы равнодушным. Майор одарил нас улыбкой, завёл двигатель. И снова поднял глаза на зеркало.

– Александр Васильевич, – сказал он, – моё московское руководство не возражает против вашего сегодняшнего похода в ресторан.

– Прекрасно, – ответил я.

Сидевшая слева от меня Надя кивнула.

– Александр Васильевич, – сказал Иванов, – только никаких мотоциклов. Очень вас прошу. Я сам за вами сегодня заеду. И отвезу в ресторан. Договорились?

– Как скажете, Олег Павлович, – произнёс я.

* * *

В начале рабочего дня я первым делом уточнил у майора Иванова свой рабочий график. Убедился, что завтра и послезавтра у меня и у Нади выходные дни – на работе: здесь, в городском архиве. Олег Павлович меня заверил, что «мы работаем, как все». А «все» в СССР с тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года по субботам отдыхали. Этот отдых пока не касался советских учащихся: студентов и школьников. Поэтому Ромка завтра всё равно отправится в школу. А Даня и Федя – пойдут на занятия в институте. Я себя студентом сейчас не чувствовал. Поэтому посчитал субботу своим законным выходным.

– Александр Васильевич, – сказал Иванов, – сегодня у нас всё, как обычно. Беседуем, записываем. Завтра и послезавтра вы от меня отдохнёте. Можете в этом не сомневаться. А сейчас мы с вами поговорим…

Олег Павлович опустил взгляд в свой блокнот.

– … О здоровье Леонида Ильича Брежнева.

Эту фразу майор произнёс тихо, словно опасался: нас подслушают.

Он развёл руками и уточнил:

– Александр Васильевич, вы упоминали, что в конце жаркого лета семьдесят второго года Леонид Ильич оказался в больнице. А с середины октября и по конец ноября… цитирую ваши слова: «Генсек полтора месяца провёл в больничной палате».

Иванов снова оторвал взгляд от страницы блокнота, направил его на меня.

– Вот об этом мы с вами сегодня и побеседуем подробнее. О здоровье Леонида Ильича в настоящем и в будущем. Не возражаете?

Я кивнул и сказал:

– Давайте поговорим. С какого момента начнём?

– С лета семьдесят второго года, – сказал Олег Павлович. – Или даже… с сегодняшнего дня: с первого октября тысяча девятьсот семьдесят первого года.

– Как скажете, Олег Павлович, – произнёс я. – С сегодняшнего, так с сегодняшнего. Уже в этом месяце будет объявлено о намеченном на май следующего года визите американского президента Ричарда Никсона в СССР. Подготовка к нему начнётся как раз…

Майор вскинул руку и попросил:

– Погодите, Александр Васильевич. Одну минуту. Сперва я начну запись нашего разговора.

* * *

– … Седьмого ноября восемьдесят второго года Леонид Ильич простоял несколько часов на мавзолее, на холодном ветру, – сказал я. – Принимал парад, посвящённый очередной годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. На следующее утро, как я читал в интернете, он уехал на охоту. Девятого ноября он провёл последний рабочий день в Кремле. В медицинском заключении написали, что утром десятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года у Леонида Ильича Брежнева на государственной даче «Заречье‑6» случилась «внезапная остановка сердца». Вот как‑то так.

Я замолчал, развёл руками. Почувствовал першение в пересохшем от долгого рассказа горле. Взял со стола чашку с холодным чаем, сделал глоток. Отметил, что небо над парком затянули тучи: мрачные, тяжёлые.

Олег Павлович будто бы вышел из оцепенения: он моргнул, бросил взгляд на магнитофон – точно убедился, что тот записал мои слова на плёнку. Затем майор взглянул на часы и удивлённо приподнял брови.

– Прервёмся, Александр Васильевич, – сказал он. – Мы с вами почти пропустили обед.

* * *

– … Александр Васильевич, я заеду за вами в без четверти семь, – сказал Иванов.

На этот раз он посмотрел на меня не из зеркала – обернулся, отыскал меня краем глаза.

Затем он взглянул на Надю и добавил:

– Надежда Сергеевна…

– Я поняла, Олег Павлович. В восемнадцать сорок пять. Около подъезда.

Майор изобразил улыбку.

– Вот и славно, – сказал он.

* * *

Я вновь обогнал Надю в подъезде. Взбежал по лестничным пролётам, словно торопился на пожар. Ромку на лестничной площадке не увидел.

Спешно вошёл в квартиру, пересёк прихожую.

Мой младший брат сидел за письменным столом: прямая спина (чтобы не испортить осанку), открытая книга на столешнице.

– Привет, медвежонок, – сказал я.

– Я не медвежонок. Я – Рома.

* * *

– Саша, ты пойдёшь в ресторан в этом свитере? – спросила Надя.

На миг у меня возникло ощущение дежавю.

Я обернулся и взглянул на свою нынешнюю жену, в голосе которой различил вдруг голоса всех трёх своих предыдущих жён.

Надя замерла около пианино, уже наряженная в своё «лучшее» платье из синтетической ткани с перламутровым отливом. Тонкий поясок на талии, идеально отглаженный воротник. Скрещённые на груди руки.

Надежда выдержала мой взгляд, покачала головой.

– Саша, твой внешний вид нарушит нашу легенду, – сказала она. – Я избалованная столичная девица из семьи влиятельного человека. Такая не пошла бы в ресторан с… заводским парнем. А ты в этом свитере на такого простого парня и похож. Так не пойдёт.

Я хмыкнул, прошёл мимо Нади в прихожую и посмотрел на себя в зеркало. Модный по нынешним временам свитер в рубчик – «лапша» – никак не казался мне провинциальным нарядом. Я купил его у спекулянтов в Москве…

– Саша, у тебя есть костюм? – спросила Надежда.

Я припомнил, что видел в интернете немало фотографий знаменитых советских киноактёров в похожих свитерах. Там они выглядели стильно – для своего времени: для нынешнего времени. Заводской парень?

– Саша, костюм.

В отражении я замелил лицо выглянувшего из своей комнаты Ромки. Мой младший брат оценивающе посмотрел на мой наряд: брюки свитер и домашние тапки. На тапках он задержал взгляд, улыбнулся.

– Что скажешь, медвежонок? – спросил я.

– Костюм, – произнёс Ромка, развернулся и вернулся за письменный стол.

– Ну… костюм, так костюм.

Я бросил прощальный взгляд в зеркало: на красивую (и удобную) «лапшу». Подумал, что «эта молодёжь» ничего не понимает в модных веяниях. Решительно стянул с себя свитер и вернулся в большую комнату.

Пробормотал:

– Ретрограды.

* * *

Полушкины пришли к нам заранее: в девятнадцать часов ужин. Юля сразу же включила телевизор. Вера оглядела меня и Надю с ног до головы, вздохнула – печально и слегка завистливо.

– Саша, Надя, какие же вы красивые! – сказала она. – И такие молодые.

Она прижала руки к груди, покачала головой.

– Наденька, прекрасное платье. Оно вам очень идёт.

Вера повернулась ко мне и добавила:

– Саша, у вас прекрасный костюм.

– Только слегка тесноват, – сказал я. – Его пошили год назад, перед моим поступлением в МГУ. С тех пор я слегка отожрался.

Я пошевелил руками – ткань пиджака напряглась, но не затрещала.

Надя провела руками по моим плечам, словно расправила на пиджаке складки и стряхнула пылинки.

– Пора, – сказала она.

– Ой! – спохватилась Вера. – Времени‑то уже сколько! Побегу греть для Ромочки ужин.

* * *

Олег Павлович уже ждал нас около подъезда. Аккуратно причёсанный (с чётким белым пробором на голове). В своём обычном сером костюме. Он стоял навытяжку около пассажирской двери «Волги», стойко выдерживал взгляды и замечания женщин, всё ещё не покинувших свой пост на лавке. Майор при нашем появлении улыбнулся – своей «стандартной» улыбкой. Склонился вправо. Приоткрыл заднюю пассажирскую дверцу. Носком ботинка он смял лежавший на асфальте жёлтый осенний лист.

Мы подошли к нему под аккомпанемент из женских шепотков. Дамочки говорили тихо, но шуршавший листвой ветер всё же не заглушил их слова. Женщины отметили запах Надиных духов, с придирчивостью профессиональных модельеров обсудили Надин наряд, отметили Надину неизменную причёску. Мне досталось меньше их внимания. Женщины лишь сошлись во мнении, что я «раздобрел» и непременно должен подстричься – «длинные космы» явно портили мой образ советского человека.

– Прекрасно выгладите, Надежда Сергеевна, – сказал Иванов.

– Спасибо.

– Хороший костюм, Александр Васильевич. Замечательный галстук.

– Ваш не хуже.

Я первый очутился в пропахшем шипровым ароматом салоне – в нарушение норм приличия, но с соблюдением «инструкций». Увидел, как Иванов помог забраться в салон Наде (хотя бывшая гимнастка явно не нуждалась в его помощи) – Надежда опёрлась о руку Олега Павловича будто бы привычно, словно только с посторонней помощью обычно и усаживалась в автомобиль. Женщины на лавке поджали губы и осуждающе качнули головами – будто под напором внезапно усилившегося ветра.

Майор Иванов чинно прошёлся мимо лобового стекла. Ветер чуть подтолкнул его в спину, но идеальный пробор на его голове не нарушил. Олег Павлович уселся на водительское место, завёл двигатель. Взглянул на нас из салонного зеркала заднего вида – он снова улыбнулся, но его взгляд остался серьёзным и сосредоточенным. Машина плавно тронулась с места. За окном поплыло окрашенное в цвета заката небо. Надя взяла меня за руку. Это тоже было частью её сегодняшнего образа?

* * *

В ресторане «Ленинград» я уже бывал не раз. В том числе, дважды обедал там этим летом – по моим ощущениям: пятьдесят пять лет назад. Но дневное посещение ресторана и вечернее – это два совершенно разных явления. Днём ресторан «Ленинград» был обычным советским общепитом (функционально). Там можно было недорого и вкусно пообедать (насладиться прекрасным интерьером). Но после санитарного часа ресторан преображался – превращался в заведение для избранных. Вход преграждал строгий швейцар с добродушной улыбкой и холодным взглядом. Менялись цены и качество обслуживание. На сцене появлялись музыканты.

Я лишь однажды посетил «Ленинград» вечером – когда после армии закрутил короткий роман с дочерью секретаря горкома. Остался тогда под впечатлением от увиденного. Будто бы побывал в ином мире, где социализм остался за дверью – его в ресторане на вечер сменяла искажённая советским восприятием имперская романтика. За подобной романтикой я и рвался когда‑то в столицу (где этой романтике, в моём понимании, было самое место). Но столица тогда встретила меня студенческими заботами и суетой. Атмосферу вечернего «Ленинграда» я после вкусил в Санкт‑Петербурге – там таких ресторанов было предостаточно и в девяностые.

По пути к ресторану Олег Павлович провёл нам инструктаж. Почти все пункты которого касались вопросов безопасности. Я прослушал эти «родительские» наставления вполуха. Посматривал в окно на вечерние пейзажи советского города Красношахтинский. Вместо меня на слова Иванова реагировала Надя: она исправно кивала головой и делала вид, что очень благодарна начальнику за своевременные наставления. При этом Надежда не выпускала мою левую руку – будто контролировала моё присутствие. В салоне «Волги» витали ароматы мужского и женского парфюмов, пластмассы и кожи. За окном неспешно проплывали уличные фонари.

Майор КГБ остановил автомобиль у тротуара, напротив входа в ресторан – под уже ярко светившим фонарём. Я отметил количество припаркованных рядом с рестораном автомобилей (примерно полтора десятка – почти все «Волга»), заметил и три новеньких ГАЗ‑24 (один – чёрный). Олег Павлович в очередной раз одарил нас взглядом из зеркала. Затем бодро выбрался из салона и почти бегом добрался до пассажирской двери, около которой сидела Надя. Всё это время Надежда почти не шевелилась – точно ждала окончания ритуала, положенного по некому «этикету». Дверь рядом с ней распахнулась – Надя выпустила мою руку.

Ещё из салона я увидел висевшую на двери ресторана табличку с надписью «НЕТ мест». Отметил, что Надя будто бы нарочно обошла эту надпись взглядом – показала: та существовала в ином мире. Надежда воспользовалась помощью Иванова, громыхнула о тротуар каблуками туфель. Она с задержкой одёрнула чуть задравшийся подол платья – позволила чужим взглядам коснуться её бёдер. Поправила ремешок сумочки на плече (с виду маленькой, но с пистолетом Макарова внутри – перед выходом из дома Надежда привела его в состояние боевой готовности). Запрокинула голову – взглянула на фонарь и капризно надула губы.

Она посмотрела в мою сторону и спросила:

– Саша, ты уверен, что мы не ошиблись адресом? Как‑то здесь… скромно.

Говорила она громко – ветер разнёс по улице звуки её голоса.

Я заметил маячившую за стеклом ресторана голову швейцара – в фирменной фуражке.

Ответил:

– Всё правильно, любимая. Это самое приличное заведение в городе. Это тебе не Москва.

Я вылез из машины самостоятельно – кивнул Иванову. Майор кивнул мне в ответ, вернулся за руль. «Волга» тронулась с места и покатилась вдоль фасада в поисках парковочного места. Надя повисла у меня на руке, зябко повела плечами (будто прохладный вечерний ветер насквозь пронизывал наброшенную ей на плечи кофту). Лишь теперь она неуверенно и слегка недовольно взглянула на дверь ресторана – словно усомнилась, хочет ли войти внутрь. Я невольно вспомнил похожее поведение своей первой жены (из прошлой жизни). Та часто вела себя похожим образом, хотя и не была генеральской дочерью.

– Любимая, тебе здесь понравится, – пообещал я.

Встретился взглядом с глазами швейцара – будто посмотрел на сканер. Сканер сработал – тяжёлая дверь ресторана неспешно и солидно распахнулась. Швейцар шагнул нам навстречу, поздоровался с нами и даже слегка не по‑советски склонил голову. Я помог Наде взойти по трём ступеням (покрытым прижатой к ним латунными полосами красной ковровой дорожкой). Надя повела плечами – швейцар ловко подхватил соскользнувшую с них кофту. Надежда этого будто бы и не заметила. Она прошла вслед за мной в вестибюль, окинула его взглядом – скучающе и буднично, как завсегдатай подобных заведений.

– Саша, почему здесь так… ярко? – спросила она.

Обращалась ко мне – швейцара по‑прежнему не замечала.

– Это чтобы все оценили твою красоту, любимая, – сказал я.

Швейцар будто не услышал моих слов. Он остался с приветливой улыбкой на лице и с холодным взглядом. Но всё же протянул ко мне руку – я сунул в неё сложенную пополам пятирублёвую банкноту. В главном зале ресторана заиграла музыка. Знакомая мелодия. Название песни я гадал недолго. Услышал голос Феди Володина: «В зимнем парке тополя так грустны…» Песня «Чёртово колесо». Федя неплохо её исполнял. Но у меня в голове параллельно его пению зазвучал вариант с голосом Муслима Магомаева – привычный. Я отметил, что у ансамбля «Метеоры» сменился вокалист. Вспомнил: прежний вокалист укатил в Ленинград.

– Товарищ Медведев, одну секунду, – обронил швейцар.

Он шустро метнулся к гардеробу. Немного неуклюже, точно не привык бегать. Швейцар проигнорировал дежурившую в гардеробе женщину – самолично и будто бы торжественно повесил Надину кофту.

Я проследил за ним, мысленно отметил: «Товарищ Медведев».

Швейцар вернулся к нам (гордой походкой), витиеватой фразой извинился за задержку (обращался ко мне, но посмотрел при этом на скучающе осматривавшуюся по сторонам Надю) и сказал:

– Следуйте за мной, товарищи. Покажу ваш столик.

Глава 8

Громоздкие и явно тяжёлые люстры заливали янтарным светом расставленные длинными рядами деревянные столы и восседавших за столами людей. Ресторан уже час как перешёл на вечернее обслуживание – две трети столов, заполнявших собой пространство зала (похожего размерами на школьный спортзал) уже приютили гостей. На оставшейся трети пока блистала поверх белоснежных скатертей нетронутая сервировка: бокалы, столовые приборы из нержавейки, тарелки и стоявшие на них (будто толстые свечи) накрахмаленные белые салфетки. Дубовые панели на стенах, тёмно‑красный ковёр на полу и сероватый потолок далеко вверху – не ближе, чем в трёх метрах над головами гостей. В воздухе клубился табачный дым. К его запаху примешались ароматы парфюмов, едва уловимые запахи кофе и пивных дрожжей, запашок жареного лука.

«…Но ты помнишь, как давно по весне…» – пел со сцены Володин. Следом за швейцаром мы пошли к сцене мимо столов – восседавшие за столами мужчины и женщины проводили нас любопытными и слегка высокомерными взглядами. Я не погнался за нашим провожатым (я чинно вышагивал по залу под руку с «генеральской дочкой») – швейцар это заметил, тут же подстроился под наш шаг. Я растянул губы в улыбке, скользил взглядом по лицам людей. Краем глаза заметил: Надя гостями ресторана не заинтересовалась – она посматривала на сцену, где построились в ряд наряженные в строгие костюмы гитаристы из ансамбля «Метеоры». Она будто бы высматривала среди артистов знакомые лица – среди гитаристов и среди других музыкантов, что находились за их спинами. Словно ничто другое в этом зале её не заинтересовало.

Швейцар замер около блиставшего сервировкой стола – выждал, пока я выберу для своей спутницы место. Усадил нас, услужливо придвинув стулья. Величавым взмахом руки позвал официантку. Пожелал нам приятного вечера и чинно зашагал к выходу, на своё рабочее место. «…Но я лечу, – пропел на сцене Федя, затягивая паузы между словами, – с тобой снова…» К нам подошла официантка: женщина чуть за тридцать, невысокая, не очень стройная, в форменной одежде под цвет скатертей – что примечательно: с приятной улыбкой на лице. Она поздоровалась с нами, вручила нам два меню в чёрных кожаных папках. Выдала полдюжины дежурных фраз: похвалила «свежее пиво», порекомендовала салаты и поинтересовалась нашими предпочтениями. Я сходу заказал бутылку «лучшего шампанского» и двести граммов «хорошего коньяку».

С выбором закусок и основных блюд я не поспешил – официантка ушла, покачивая бёдрами, за которыми проследили взгляды восседавших за столами пока ещё относительно трезвых мужчин. Меня её бёдра не заинтересовали – я опустил взгляд на страницу меню, где красовались не по‑советски высокопарные названия салатов. «…И лечу я к звёздам…» – пел Володин. Надя рассматривала содержимое меню будто бы настороженно и с лёгкой брезгливостью во взгляде. Я невольно вспомнил, как она с аппетитом уплетала сегодня за завтраком похожую с виду на клейстер овсянку – усмехнулся. Нашёл взглядом строку с надписью «Перепёлка по‑французски, с шампиньонами». На ум тут же пришла крылатая фраза из фильма: «Дичь не улетит, она жареная». Заметил, что Надя окончательно утратила интерес к чтению, и поднял на неё глаза.

Спросил:

– Выбрала?

Надя неуверенно и будто бы неохотно повела плечом.

– Так… посмотрела… – обронила она.

Мы обсудили свои кулинарные предпочтения под звуки Фединого голоса. Я снова отметил, что сидевшая сейчас напротив меня за столом женщина лишь внешне походила на ту Надю, с которой я делил завтраки, обеды и ужины в квартире деда Жени. Своим нынешним поведением Надя будто бы копировала мою первую жену из прошлой жизни и отчасти вторую, с которыми я в итоге благополучно развёлся. Надежда кривила губы, закатывала глаза. Звучные названия блюд из ресторанного меню ей казались банальными и малопривлекательными. Но в то же время Надя бдительно следила за залом – пару раз она будто бы слегка напряглась, когда мимо нашего стола прошли гости ресторана. Её левая рука постоянно находилась рядом с сумочкой, где лежал пистолет Макарова (я уже выяснил, что левой рукой Надя стреляла не хуже, чем правой).

Музыка стихла – голоса в зале стали громче. Я повернулся лицом к сцене и поаплодировал. Пара десятков человек (и Надя в том числе) поддержали мои овации. Остальные гости ресторана на окончание песни никак не среагировали, словно та прозвучала не вживую, а по радио или телевидению – в аплодисментах для её исполнителей они не увидели смысла. Конопатый Мельников одарил нас со сцены своей фирменной улыбкой, помахал нам рукой. Володин нам тоже махнул, но тут же отвлёкся на разговор с другими музыкантами, представителями старого состава ансамбля «Метеоры» (их лица я вспомнил, но не имена). Я отыскал взглядом официантку, жестом поманил её к нашему столу. Женщина направилась к нам сразу, без недовольства на лице (которое я ждал увидеть на лице советского официанта – толи по старой памяти, толи под впечатлением от интернетовских статей о советском времени).

Официантка принесла нам заказанные заранее напитки, приняла новый заказ. На этот раз я даже не посмотрел ей вслед. Собственноручно наполнил Надин бокал. Пузырьки шампанского в бокале устроили маленький салют. К коньяку я пока не прикоснулся – лишь взглянул на его цвет: выглядел тот неплохо. Снова ожила музыка. «Говорят, что некрасиво, некрасиво, некрасиво отбивать девчонок у друзей своих…» – пропел Володин. Я заметил, что почти все музыканты ансамбля посматривали в нашу сторону – будто бы исполняли композицию для меня и Нади. Надежда это тоже увидела. Она улыбнулась – без напускного высокомерия, отсалютовала музыкантам бокалом с шампанским. Пригубила вино. Снова вспомнила о своей роли – недовольно поморщила губы. Надя не прокомментировала качество поданного игристого вина – поставила бокал на тол, откинулась на спинку стула.

«…Как же быть, как же быть, – пел Федя, – запретить себе тебя любить…»

– Я уже лет пять не была в ресторане, – сообщила Надя.

Она говорила тихо – я едва слышал её голос.

– В прошлый раз ходила в ресторан вместе с папой. Не в такой большой. На Кутузовском проспекте. Там не было таких пафосных названий в меню. Но там тоже играла музыка, и было сильно накурено.

Надя махнула рукой, точно отогнала от себя клубы табачного дыма.

Она посмотрела мне в глаза и спросила:

– Саша, почему ты бросил курить?

Я улыбнулся, ответил:

– Тело нужно беречь. Заботиться о нём. Если не хочешь уже в пятьдесят лет стать старой развалиной. Куренье вредит здоровью. Я это точно знаю: прочувствовал на себе. Курение не приносит пользы. Плохая привычка.

Надя кивнула.

– Да, наверное, ты прав, – сказала она.

– Я точно прав.

Надя усмехнулась.

– Саша, твои друзья не выглядят новичками на этой сцене. Федя ведёт себя, как лидер коллектива. Хотя другие музыканты ансамбля старше и опытнее его – все, кроме Дани, конечно. Ты общался с ним там, в будущем? С Володиным.

Я покачал головой.

– Только однажды: на похоронах деда.

– А потом?

– С тех пор мы с ним больше ни разу не встречались.

Надя вскинула брови.

– Правда? – сказала она. – Саша, ты же пообещал, что у Феди появится невеста. Тогда, помнишь? Ты придумал этот факт? Успокаивал друга? Или… о его невесте ты тоже узнал на похоронах?

«…Ну, ответь мне „нет“ при встрече, – спел Володин, – чтобы сердцу стало легче…»

Я бросил взгляд на сцену и отметил: Надя была права. Федя Володин действительно смотрелся лидером коллектива – уже сейчас, на дебютном выступлении. На сцене Федя всегда преображался, словно был там в родной стихии. С гитарой в руках он не казался бледной тенью всегда шумного и энергичного Мельникова… или моей – на сцене обычно мы попадали в его тень, особенно густую в те минуты, когда Володин пел. Федя встретился взглядом с моими глазами, пропел: «…Как же быть, как быть…»

Я невольно вспомнил больничную палату в Питере и лицо Шуры Семичастных, которая сидела на стуле около моей койки. Тогда по Шуркиному лицу текли слёзы: то был день грустных историй.

Володин на сцене редко улыбался: любил серьёзные и романтичные песни. Но сейчас он улыбнулся. Словно знал, что Шура Семичастных ещё не приходила ко мне в палату. Да и я в ту палату пока не угодил.

– На похоронах деда Жени мы о Фединой невесте не говорили. Или… я эту часть разговора не запомнил. О Фединой невесте мне рассказала Шурка Семичастных. В Питере, когда проведывала меня в больнице. Помнишь, я об этом говорил?

Надя кивнула.

– Конечно.

«…Но без грустных нежных глаз твоих…» – пропел Федя.

Я отметил, что в зале ресторана пока не танцевали – гости ещё не вышли на нужный для танцев градус веселья. Официанты активно разносили по залу заказы. У них на подносах блестели графины, бутылки и бокалы.

Я посмотрел Наде в глаза и сообщил:

– Федина будущая невеста сейчас в этом зале… скорее всего. Работает, если у неё не выходной. Официантка. Кристина Дмитриева. Незамужняя, пока, и бездетная. Симпатичная, по мнению Шурки. Примерно твоего возраста.

Надя встрепенулась, повертела головой – пробежалась по залу взглядом в поисках официанток.

Спросила:

– Которая из них?

Я пожал плечами.

– Понятия не имею. Никогда её не видел.

– Блондинка или брюнетка?

– Шурка мне об этом не говорила.

Надя посмотрела на меня.

– Ты Шуру об этом не спросил? – удивилась она.

– Зачем?

– Неужели тебе не было интересно?

– Цвет волос Фединой подружки? Нет.

Надя чуть склонилась над столом, словно решила выпытать у меня тайну. Но тут же снова вернула на лицо маску высокомерия и лёгкого недовольства, выпрямилась.

К нашему столу спешила официантка – я заметил её боковым зрением.

Официантка прошлась мимо столов с подносом в руках. Величественно, будто особа королевских кровей. Гости ресторана не оставили её без внимания: мужчины взглянули на бёдра, а женщины полюбопытствовали содержимым подноса (точно для них имело значение, какие именно блюда мы с Надей заказали).

«…Запретить себе тебя любить?» – спросил со сцены Федя Володин.

Официантка подошла к столу, улыбнулась – персонально мне: будто бы в отместку за Надину недовольную мину. Ловкими движениями расставила на столешнице принесённые блюда. Словно невзначай задела меня бедром. Снова улыбнулась (на этот раз, взглянула на Надю), явно довольная своей шалостью.

Надежда выходку официантки проигнорировала. Она обратилась к официантке по имени (прочла его на бейдже) – спокойным тоном, с намёком на официоз: поинтересовалась, работала ли сегодня Кристина Дмитриева.

– Кристинка? – переспросила официантка.

Она повернула голову – просканировала взглядом зал.

Указала в сторону окон.

– Вон она. Около семнадцатого столика. Чернявая.

Я обернулся и отыскал взглядом «чернявую» официантку.

Услышал:

– Позвать?

– Нет, – ответила Надя. – Спасибо. Скоро принесёте горячее?

Её голос прозвучал капризно и недовольно.

– Скоро, – ответила официантка.

Она снова улыбнулась – и снова мне. Вновь отомстила капризной гостье: задела мой локоть ногой, когда поспешила с пустым подносом в руках к столу у стены, откуда её жестами подзывал к себе усатый мужчина.

– Симпатичная, – сказала Надя.

Я не сразу сообразил, что говорила она не о нашей официантке. Вновь обернулся и отыскал взглядом будущую Федину невесту. Не нашёл в её внешности ничего примечательного (как и ничего отталкивающего).

– Думаешь… у них и на этот раз всё получится? – спросила Надежда. – Я имею в виду… у твоего друга Володина и у этой Кристины. Они снова будут вместе? Как и… тогда?

Я пожал плечами.

– Почему нет? Что изменилось? В ансамбле появился Даня. Но он уже безнадёжно потерян. Для Кристины. Шурка его из своих коготков легко не выпустит. Приехал я. Но я уже женат… официально. Кто захочет ссоры с генеральской дочкой? Все остальные факторы остались прежними. Федя работает в ресторане, поёт. Свободен – бери, не хочу. А для Кристины уж тем более ничего не изменилось. Понадобился ей Федя тогда – понадобится и сейчас. Парень он видный… когда на сцене. Не думаю, что долго останется бесхозным.

Я усмехнулся и добавил:

– Так что… да: всё получится. Почти не сомневаюсь. Вот как‑то так.

Музыка снова стихла – голоса в зале стали громче. Я поаплодировал, показал музыкантам поднятый вверх большой палец (Федя прижал руку к груди и чуть поклонился). Я плеснул в бокал янтарного цвета жидкость из графина, поднёс её к лицу. Запах напитка мне понравился: нотки коры дуба, пчелиного воска и грецкого ореха – не сивушный запашок.

– Нет, ну вы буржуи, конечно, – произнёс рядом со мной голос Дани Мельникова.

Я не заметил, когда Даня сошёл со сцены. Но Надю его появление явно не удивило. Мельников подошёл к нашему столу. Галантно коснулся губами Надиной руки, похлопал меня по плечу. От него пахло незнакомым парфюмом (раньше Мельников пользовался другим) и сигаретами. Даня цапнул со стола графин с коньяком, понюхал его содержимое.

Он покачал головой и повторил:

– Точно, буржуи.

Сделал большой глоток прямо из горлышка. Длинными пальцами подцепил у меня из тарелки горошину, закусил. Проигнорировал мой возмущённый взгляд.

Он махнул в сторону сцены рукой и крикнул:

– Щес!

Посмотрел на Надю, растянул губы в улыбке («от уха до уха»).

– Заказывайте, – потребовал он. – Мы пока только разогреваемся. Сделаем вам подарок. В честь свадьбы, так сказать…

Он бросил на меня укоризненный взгляд и уточнил:

– … Которую ты, Медведь, зажал.

Даня взглянул на Надю.

– Заказывайте, – повторил он. – Федя уже бьёт копытом. Вон, как глазищами зыркает. Мечтает спеть персонально для вас.

Даня ухмыльнулся.

Уточнил:

– Он, конечно, не Кобзон и не Магомаев. Но тоже ничего. Голосистый. Заказывайте, пока у нас не попёр парнас. Сейчас народ разойдётся – в очередь к сцене выстроится. Это пока они… набираются градусов.

Мельников снова стащил из моего салата горошину и улыбнулся Наде.

Надежда чуть сощурилась – будто бы перебирала в голове списки своих музыкальных предпочтений.

– Звёздочку хочу, – сказала она.

Приподняла брови – будто бы с вызовом. Высокомерия в её взгляде я не заметил. Зато отметил: за нами сейчас наблюдали почти все гости ресторана, которые сидели в зоне нашей видимости.