Текст книги "Проект "Будущее". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Глава 16

Мимо забора рядом с нами прошла пара старшеклассников: лохматый парень и конопатая девица. Они возвращались на танцплощадку со стороны той самой акации, где я намеревался отыскать Генку Зарубина. Конопатая заметила блеснувшую на земле лужу и тут же пугливо отпрянула от неё, прижалась плечом к руке своего спутника. Лохматый слегка побледнел, бросил испуганный взгляд на меня и на Надю. Ускорил шаг – потянул следом за собой девицу: на танцплощадку, откуда доносились громкие и радостные возгласы танцующих. Шура Семичастных и стоявшие рядом с ней женщины проводили старшеклассников взглядом. Снова посмотрели на меня.

Я пристально взглянул Шуре в глаза и спросил:

– Что тут произошло?

Шурка передёрнула плечами, сглотнула.

– Генка… человека ударил, – сообщила она дрожащим голосом, – ножом.

Стоявшая рядом со мной Надя повернула голову и просканировала взглядом погружённый в полумрак парк: кусты и отходившие от входа на танцплощадку в глубину парка аллеи, освещённые лишь лунным светом.

– Кого он ударил? – спросил я. – Куда? Где он сейчас?

«…Почему в семнадцать лет, – донёсся со стороны сцены голос Володина, – парню ночью не до сна…»

Семичастных покачала головой.

– Не знаю, – ответила она. – То есть… его увели.

Шура говорила невнятно, словно у неё едва шевелился язык.

Я вопросительно приподнял брови и уточнил:

– Кто его увёл? Куда?

– Не знаю… – повторила Семичастных.

И тут же добавила:

– Милиционеры.

Мои брови уже без моей подсказки приподнялись ещё выше. Я взглянул на спины топтавшихся у входа на танцплощадку дружинников. Тем не было до нас дела: они рассматривали танцующую молодёжь и чуть покачивались в такт звучавшей из колонок мелодии.

Я снова посмотрел на Шуру.

Та правильно поняла мой немой вопрос и сообщила:

– Зарубин поругался с парнем. Не знаю, почему. Мы вышли – они уже дрались. Тот парень повалил Генку на землю. Рассмеялся. А Генка… он вскочил и махнул ножом. Я сначала не поняла, что произошло. А потом увидела: с руки того парня текла кровь. Вон туда.

Семичастных снова указала на лужицу. На земле задрожала тень от её руки. Шурины подружки дружно взглянули на кровавое пятно – Надя вновь скользнула взглядом по кустам.

– Что было потом? – спросил я.

– Генку арестовали, – ответила Семичастных.

Она шмыгнула носом.

Я уточнил:

– Вот так, сразу?

Шура кивнула – вместе с ней кивнула и тень на земле.

– Я даже не испугалась… сначала, – сообщила Шура. – Потом… кровь. К Генке подошли милиционеры. Трое. Забрали у него нож. Он отдал. Они его увели. И того парня. С кровью. Только перевязали его сперва. Так быстро… Я так и стояла на месте. Смотрела.

Шура провела рукой по глазам – размазала по лицу тушь. Некрасиво скривила губы. Я невольно вспомнил, что похожие тёмные разводы появились у неё на скулах и тогда, летом этого года, после разговора со мной.

«…Плачут гитары, ну что же пусть…» – вылетели за пределы танцплощадки звуки Фединого голоса.

Семичастных вынула из кармана носовой платок, почти бесшумно высморкалась. Взглянула на Надю – будто бы виновато. Она словно признала свою вину в том, что на земле около забора появилась кровавая лужица.

– Парня-то он куда ранил? – спросил я.

Шура пожала плечами.

Затем сказала:

– В руку. Наверное. Они ему руку забинтовали.

– В руку, в руку… – подсказали стоявшие около Семичастных девицы.

Одна из них ткнула себя пальцем в плечо и уточнила:

– Вот сюда.

– Жить будет, – сказал я.

Девицы закивали и заверили:

– Он сам ушёл.

– Только бледный.

– В больницу… наверное.

«…Почему в семнадцать лет, – добавил со сцены Володин, – песня немного грустна…»

Я пристально посмотрел на Шурку и сказал:

– Всё нормально будет. Теперь.

Семичастных закивала головой. Она не отвела взгляда, смотрела мне в лицо.

Надя этого будто бы не заметила: преспокойно разглядывала красоты ночного парка.

– Генка сам виноват, – сказал я. – Потому что дурак.

Семичастных опять кивнула.

Повторила:

– Сам. Дурак.

– Всё будет хорошо, – произнёс я.

Не понял, к кому обращался: то ли к Шурке, то ли к Наде, то ли к самому себе.

Я взглянул поверх Шуриной головы и добавил:

– Погода сегодня хорошая.

Подставил свежему ветру лицо. Вдохнул полной грудью составленный из ароматов листвы, женского парфюма, пыли и табачного дыма ночной воздух.

Музыка на танцплощадке стихла – резко, точно опустили рубильник.

Секунду я слушал тишину, которую нарушал лишь шелест листвы в кустах и доносившиеся у меня из-за спины приглушённые расстоянием мужские голоса.

Затем на танцплощадке грянули овации – награда музыкантам за выступление. Они отвлекли внимание стоявших рядом со мной женщин от кровавой лужи и от связанных с нею воспоминаний.

Взглянула в сторону танцплощадки и Надя, настороженно. Коснулась моей руки плечом.

Данин голос объявил новую песню.

Тут же зазвучала музыка, и Федя Володин пропел: «Может быть, и ты не раз влюблялся…»

Я посмотрел в Надины глаза – увидел там отражения светившего у меня над головой фонаря.

Спросил:

– Любимая жена, не желаешь ли потанцевать?

Удивление в Надином взгляде задержалось лишь на мгновение.

Я заметил его только потому, что ожидал его увидеть.

– Конечно… любимый муж, – ответила Надежда. – С удовольствием.

Её голос прозвучал игриво, без намёка на фальшь.

Надя улыбнулась – я снова подумал о том, что мне нравится её улыбка.

Я повернулся к Семичастных и к её подругам, объявил:

– Девчонки, вечер ещё не закончился. Танцуйте.

* * *

Об окончании танцевального вечера со сцены объявил Даня Мельников. Толпившиеся на танцплощадке мужчины и женщины поначалу встретили его слова недовольным гулом. Но потом всё же вознаградили музыкантов за выступление аплодисментами и неохотно побрели к выходу. Мы с Надей остались на скамейке. Я заметил, как попрощалась с подругами Шура Семичастных. Она тоже присела на скамью около забора – в десятке шагов от нас, словно опасалась гневной реакции со стороны моей жены.

На сцене засуетились музыканты: отключали оборудование. Даня Мельников прислонил к стене свою гитару, обменялся репликами с Федей Володиным и спрыгнул на танцплощадку, громыхнул каблуками ботинок по доскам пола. Мельников первым делом махнул рукой Шурке. Но подошёл ко мне. Отвесил щедрую порцию комплиментов моей «очаровательной жене». Поинтересовался нашими впечатлениями о прошедшем концерте: моими и Надиными. Мы заверили Даню, что «нам всё понравилось».

Мельников ухмыльнулся, пожал плечами.

– У нас тут не столица, конечно, – сказал он. – Но тоже кое-что умеем.

Даня вынул из кармана мятую пачку, вынул из неё сигарету… взглянул на Надю и сунул сигарету за ухо.

Он посмотрел на меня и поинтересовался:

– Медведь, какие у вас дальнейшие планы?

– Никаких, – ответил я. – Гуляем. Знакомлю жену с провинциальной жизнью.

– Ну… парк «Энергетиков» – это, конечно, не Парк Горького, – сказал Мельников.

Он ухмыльнулся и сообщил:

– Кстати, мне недавно про Парк Горького анекдот рассказали. Значит так. Девчонка говорит: «Дорогой, пойдём сегодня в Парк Горького. Отдохнём». А парень отвечает: «Дорогая, я вчера там был. Так отдохнул, что сегодня работать не могу».

Даня рассмеялся собственной шутке, стрельнул взглядом в сторону сидевшей на скамье Шуры. Семичастных одарила его вежливой улыбкой. Мы с Надей тоже улыбнулись – порадовались Даниному хорошему настроению.

– Медведь, так может… все вместе погуляем? – спросил Мельников.

При этом он взглянул не на меня, а на Надю.

– Мы с Федей закончили, – сказал он. – Малой с парнями дальше без нас разберутся.

Он указал большим пальцем себе за спину, где на сценических подмостках суетился Мельников-младший вместе со своими школьными приятелями. Володин наблюдал за действиями старшеклассников с края сцены, раздавал им указания.

Даня перевёл взгляд на моё лицо и сообщил:

– У меня, правда, есть на сегодня ещё одно дельце. Встречусь тут с одним товарищем. С Генкой Зарубиным. Помнишь такого? В «Б» классе учился. Пообещал мне морду набить. В полночь, у фонтана.

Мельников поднял руку и посмотрел на часы.

Тут же заверил:

– Я бы давно уже разобрался. Но этот сатрап…

Даня снова указал в сторону сцены, где сейчас командовал Володин.

– … Запретил. Сказал, что сорву выступление, если пораню руку. Весь мозг мне проклевал своими нотациями. А ведь кто-то ещё его считает тихоней! Не завидую его будущей жене. При домострое жить будет.

Мельников улыбнулся – сверкнул зубами.

– Вы это… – сказал он. – Я быстро с Зарубиным разберусь. Обещаю. А потом…

– Даня, ты разве ещё не знаешь? – спросила Семичастных.

Она подошла к нам и пересказала Мельникову приключившуюся с Генкой Зарубиным историю, которую не так давно поведала мне и Наде. При этом она посматривала на мою жену – настороженно.

Даня покачал головой, назвал Зарубина идиотом.

Он посмотрел на меня и сказал:

– Ну, если так… тогда я освобожусь скорее. Наверное. Но в полночь всё рано приду к фонтану. Кто его знает: может, Генку уже отпустили. Скажут потом ещё, что я струсил. Я и так уже… из-за этого концерта.

Даня нахмурился.

– Так что, Медведь, вы с нами? – спросил он.

Посмотрел на Надю и пообещал:

– Гитару возьмём. Будет весело.

Мельников улыбнулся: продемонстрировал моей жене свою «фирменную» улыбку «от уха до уха».

Ветер взъерошил его шевелюру – сделал Даню похожим на рыжий одуванчик.

– Мы с вами, – сказал я. – Только ненадолго. Пообещали деду, что вернёмся до двух.

* * *

К фонтану мы с Надей явились первыми. Я оставил около кустов Кивачку, примостил на её руль Надин мотошлем. Фонтан в парке «Энергетиков» к сентябрю тысяча девятьсот семьдесят первого года превратился в небольшой бассейн с чумазой статуэткой похожего на ребёнка «энергетика» (он стоял посреди бассейна с чашей в руках) и с грязной водой, источавшей запах болотной тины. Вода в бассейне фонтана была дождевая. Она тут собиралась во время ливней и волшебным образом испарялась очень медленно, зато быстро протухала. Сейчас её глубина была лишь пару сантиметров – очень пахучих сантиметров.

Мы с Надей уселись на дальнюю от фонтана лавочку. С таким расчетом, чтобы ветер дул в нашу сторону не со стороны фонтана. Благодаря Кивачке мы добрались сюда первыми. По пути обогнали две парочки, которые теперь разместились на лавки в противоположной от нас стороне площади, куда ветер отгонял запашок фонтанных благовоний. По земле рядом с бассейном, будто бы живые, ползали подгоняемые ветром опавшие листья. Пока их было немного: на кустах и в кронах деревьев вокруг площади пока не появились проплешины – редкие пожелтевшие листья в них сейчас походили на первую седину.

– Считаешь, что этот ваш Генка появится? – спросила Надя.

Она будто бы с любопытством рассматривала окружавший нас парк.

– Сомневаюсь, – ответил я. – Его же спеленали. Скорее всего – ваши. Твой сегодняшний звонок подействовал.

– Наши? Это…

– КГБ.

Надя повернула в мою сторону лицо.

– Почему ты так решил?

– А как иначе? Милиционеров около нашей танцплощадки отродясь не было, всегда только дружинники дежурили. А тут вдруг сразу трое в форме нарисовались. Да ещё так удачно: когда Генка порезал своего соперника. Случайность? Не думаю.

Я покачал головой.

Надя пожала плечами.

– Возможно, ты и прав, – сказала она.

– Я прав. Потому что в прошлый раз Генка ни с кем не поругался до окончания танцев. А тут его явно спровоцировали. Намеренно. Ты сама слышала: Шурка говорила, что тот парень над Зарубиным посмеялся. Что это было, если не провокация?

Надя кивнула и сообщила:

– Провокация сработала. Этого вашего Зарубина задержали. Ты рад?

Я отметил, что сейчас Надины глаза выглядели почти чёрными.

Сказал:

– Я рад, что не всё в этой истории изменилось. Даня остался жив. Это хорошо. Но если Зарубин отправится за решётку – будет ещё лучше. В прошлый раз он там и оказался. Там ему самое место. Эту часть будущего лучше оставить неизменной.

– Думаешь?

Я услышал в Надином голосе нотки сомнения.

– Уверен. Очень уж охотно Генка снова схватился за нож. Понимаю, что его спровоцировали. Но тем не менее. В следующий раз он порежет кого-то ещё. В прошлом варианте будущего его изолировали от общества. Пусть так же случится и теперь.

Надя пожала плечами, поправила кофту и лямку сумочки. Я обнял её – Надя напряглась, но мою руку с себя не сбросила. Даже прижалась ко мне плечом – как те девицы, которые сидели сейчас рядом со своими кавалерами на противоположной от нас стороне площади. Проводила взглядом жёлтый тополиный лист. Тот скользнул мимо нас по земле, подгоняемый ветром – умчался, будто крохотная лодка, в сторону фонтана.

– Надя, мы с тобой сегодня исправили будущее, – сказал я. – Спасли человека. Даню Мельникова, моего друга. День точно прошёл не зря. Вполне возможно, что мы изменили и жизнь Шуры Семичастных. Надеюсь: в лучшую сторону.

Надя подняла на меня глаза и спросила:

– Считаешь, мне нужно перед Шурой извиниться?

Я улыбнулся.

– Не считаю. Ты её никоим образом не оскорбила. Была в своём праве. Не забывай: мы официально расписаны. Раз уж ты решила, что будешь ревнивицей – соответствуй образу. Но выступление было показательным. Очень. Думаю: Мельникову оно понравилось. А то он летом всё дёргался: подозревал меня в приступах ревности. Теперь успокоится. Как и Шурка. Они увидели, что я в надёжных руках.

Надя кивнула.

– Да уж… я сама надёжность.

Надежда улыбнулась – иронично.

– Александр, – сказала она, – ты расстроился, когда тебя женили в четвёртый раз? На мне.

Я посмотрел на подсвеченное фонарём Надино лицо.

Надя удержала на лице улыбку – та лишь слегка поблекла.

Я покачал головой.

– Ты правильно сказала: это случилось в четвёртый раз. В четвёртый. Ко всему рано или поздно привыкаешь. Даже к семейной жизни, пусть на этот раз она и фиктивная – поверь, она часто такая. Но я действительно удивился, когда увидел тебя. Признаю это.

– Почему?

Надя чуть склонила набок голову.

– Почему я удивился? Или почему я сейчас признал удивление?

– Почему ты удивился.

– Ждал, что Олег Павлович приведёт отделение автоматчиков, – сказал я. – А не красивую молодую жену. Думал, что меня упакуют и увезут куда-нибудь на ведомственную дачу в Подмосковье. Это в лучшем случае. Не ожидал… такого поворота.

Взмахнул рукой.

Надя кивнула.

– Если честно, – сказала она, – я тоже не понимаю: почему ты всё ещё здесь. Если ты действительно представляешь такую ценность для государства. Я… спросила об этом у папы. Он сказал, что «так надо». Но это ничего не объясняет, согласись.

Я кивнул.

– Согласен.

Ветер пошевелил завитки волос у Нади на лбу, вновь донёс до меня аромат ландышей.

– Не обижайся, Саша, но я тоже считаю: тебя должны были изолировать от общества. Чтобы ты не болтал лишнего. И чтобы уберечь от возможных угроз. Это же логично. Один, даже самый подготовленный охранник, не гарантирует твою безопасность.

Надя повернула в мою сторону лицо и добавила:

– Я, конечно, приложу все усилия, чтобы ты уцелел. Но честно тебе говорю: вся эта женитьба – не лучший и даже просто не логичный вариант твоей защиты. И уж тем более, он не гарантирует нераспространение доступной тебе секретной информации.

Фонарь над нашими головами мигнул – наши тени на земле у лавки на секунду утратили чёткие очертания.

Я поднял руку и поправил Надины косички: примостил их на своём плече.

Заверил:

– Ты мне нравишься больше, чем отряд автоматчиков.

Надя фыркнула.

– Это даже не комплимент, – сказала она. – Тут любая жена будет лучше.

Я покачал головой и заявил:

– Не скажи. Не любая. Говорю это, Наденька, как опытный в подобных делах человек. Бывают жёны, от которых и в тюрьму сбежать не страшно. С такими жёнами, одиночная камера покажется райским местом. Я уж молчу про комфортную Подмосковную дачу.

Надя с наигранным недоверием в глазах приподняла брови.

– У тебя такая жена была?

Я усмехнулся.

В защитном жесте поднял руку: растопырил пальцы, отгородился от воображаемого противника ладонью.

Заверил:

– Нет. К счастью, в таком отчаянном положении я не побывал. Надеюсь, что и не окажусь.

Надя вздохнула.

– Все мужчины так говорят… наверное.

– Наверняка.

Ветер прижал Надину косичку к моему подбородку. Пошелестел листвой росшего позади нашей скамейки тополя – будто поучаствовал в нашей беседе. Подразнил меня запахом ландышей. Надя будто бы невзначай снова огляделась. Словно стеснительная девица, которая испугалась: знакомые увидят её в объятиях мужчины и заподозрят в аморальном поведении.

– У тебя это в первый раз? – спросил я.

– Что, это?

Надя сместила взгляд на моё лицо.

– Замужество.

Я показал Наде своё обручальное кольцо. Надежда нащупала на своём пальце обручалку, словно убедилась в том, что не потеряла её. Дёрнула плечом – точно в попытке сбросить с себя мою руку.

Усмехнулась.

– Думаешь, я бы ради тебя развелась? – спросила она.

Её глаза насмешливо блеснули.

– Не ради меня, – сказал я. – Ради работы.

Я выдержал серьёзный, деловой тон.

– Нет, Саша. Я в первый раз замужем. Да ещё и вот так… на работе.

Надя покачала головой.

Я погладил её по плечу: по-отечески… почти.

Сказал:

– Не переживай, Наденька. Рано или поздно автоматчики всё же явятся. Тогда тебя отпустят на свободу. Получишь повышение в звании. Может, даже медаль или орден. Женщины обычно после развода остаются в прибыли.

Надя хмыкнула… и замерла: словно насторожилась.

Я услышал позади себя знакомый смех – обернулся. Заметил приближавшихся к нашей скамье Даню Мельникова, Федю Володина и Шуру Семичастных. Шура держала Даню под руку. Федя нёс гитару.

Я помахал приятелям рукой и окликнул:

– Мы здесь.

* * *

До полуночи мы просидели на лавке около фонтана в ожидании Генки Зарубина. Слушали анекдоты, которыми буквально фонтанировал Мельников. Обсуждали музыку и кино. Не расстававшийся с гитарой Володин спел нам четыре песни из репертуара Владимира Высоцкого – те, которые строгие начальник и из ДК «Энергетик» не рекомендовали парням петь со сцены. Исполнил пару песен и Даня – лирических: пристально смотрел при этом в Шурины глаза.

За это время вокруг нас собралась большая компания молодёжи. Молодые мужчины пришли посмотреть на давно анонсированный поединок между Мельниковым и Зарубиным. Они уже знали, что Генку «спеленали» милиционеры. Активно это событие обсуждали. Сошлись во мнении, что Генка сегодня был пьян. Потому что он принёс на танцы нож, да ещё и воспользовался им. При этом хвалили Мельникова за то, что он всё же пришёл к фонтану – как «честный пацан».

В половину первого ночи «общественное мнение» постановило, что Зарубин не придёт – поединок не состоится. Но расходиться зрители не спешили. Слушали выступление Мельникова и Володина. Две изначально будто бы противоборствующие стороны (одни поддерживали Мельникова, другие – Зарубина) смешались в общую группу, едва только причина в разделении исчезла. Пыхтели сигаретами, беззастенчиво распивали спиртное в общественном месте. Громко спорили, смеялись.

Даня убедился, что его не упрекнут в трусости (не решат, что он сбежал с поединка) – выпросил у меня мотоцикл: покататься. Кивачка недовольно взревела, словно пожаловалась на то, что я подпустил к ней посторонних. Резво унесла Даню и прижавшуюся к его спине Шурку в темноту парка. Из темноты до нас донёсся испуганный и весёлый Шуркин визг – он быстро растворился в хоре мужских голосов и в шелесте листвы. Федя Володин исполнил очередную песню Высоцкого, накрыл струны ладонью.

– Медведь, – сказал он, – может, ты сыграешь?

Федя протянул мне гитару.

Спросил:

– Что там у вас в столице сейчас поют?

Я принял у него гитару, на пару секунд задумался. Голоса вокруг меня стихли – на моём лице скрестились полтора десятка взглядов. Посмотрела на меня и Надя.

Я заглянул в её глаза, улыбнулся и провёл рукой по струнам.

– Светит незнакомая звезда, – пропел я, – снова мы оторваны от дома…

Ветер подул мне в спину, отогнал от меня клубы табачного дыма – чтобы я лучше рассмотрел Надино лицо. Прямой взгляд, горделиво приподнятый подбородок, тёмные глаза, обозначившие вершины треугольника родинки в ямочке между ключицами. И эти завитушки волос на лбу – в точности, как у Кати Татариновой на Ромкином рисунке, который много лет провисел у меня над письменным столом. Ветер забрался мне за воротник, по моим рукам и по спине вдоль позвоночника пробежал холодок.

Я улыбнулся и спел:

– Надежда – мой компас земной…

Глава 17

Перед сном Надя спросила:

– Александр, что это была за песня? Та, про надежду. Которую ты спел в парке.

– Она тебе понравилась?

Я повернулся и посмотрел в сторону установленной рядом со входом в комнату раскладушки. Шторы я не задёрнул – комнату сейчас освещала луна, замершая в небе напротив окна. Её призрачный свет обрисовал силуэт Надиной головы.

– Хорошая песня, – сказала Надя. – Я её раньше не слышала. Это песня из будущего?

Я улыбнулся и заверил:

– Из самого что ни на есть настоящего. Композитор Александра Пахмутова, слова Николая Добронравова. Песню уже исполнили: в этом году. Артист МХАТа. Не помню, кто именно. Знаю только, что от неё сейчас отказался Иосиф Кобзон. Но через пару лет эту песню споёт Анна Герман. В её исполнении песня понравится слушателям. Её будут петь и Эдита Пьеха, и Муслим Магомаев. Даже Кобзон включит её в свой репертуар. По результатам социологического исследования… от две тысячи пятнадцатого года, если мне не изменяет память… эта песня займёт десятое место в хит-параде самых известных русских песен. Но пока песне не везёт. Её время придёт чуть позже.

Я повернулся на бок, скрипнул пружинами дивана.

Проскрипели и пружины раскладушки.

– Замечательная песня, – сказала Надя.

– Полностью с тобой согласен.

Я усмехнулся и заверил:

– Песни из будущего я пока не пел. На тему будущего я до сих пор говорил только с тремя людьми: с дедом Женей, с Ивановым Олегом Павловичем и с тобой. Считаю: это не та тема, о которой следует трещать на каждом углу. Потому что, во-первых, мне не поверят. А во-вторых, это ускорит появление автоматчиков. Чего бы мне сейчас очень не хотелось. Потому что я пока всем доволен: и местом жительства, и семейным положением. Даже по универу не скучаю. И уж точно не мечтаю о жизни на даче в Подмосковье.

Силуэт Надиной головы чуть сдвинулся.

– Какие у тебя дальнейшие планы? – спросила Надя.

– Планы появятся завтра. Когда поговорю с майором Ивановым.

– Не боишься, что он прикажет ехать в Москву?

– Кому прикажет?

– Тебе.

– Я не подчиняюсь его приказам.

– Но он ведь может и настоять, – сказала Надя.

– Может, – согласился я. – Мы вернулись к теме автоматчиков.

– Думаешь, такое не случится?

– Я на это надеюсь.

– А если вдруг…

– Завтра узнаем.

– Тут ты прав. Узнаем.

Надя поёрзала на раскладушке.

Я задержал взгляд висевшей под потолком люстре – в полумраке она походила на большое осиное гнездо.

Сообщил:

– Я ведь не отказываюсь от сотрудничества с государством, Наденька. Веду себя максимально скромно и соблюдаю субординацию. В моих личных планах изначально были три момента: Ромка, спасение Дани и дед Женя. Дальше я пока не заглядывал. Мельников теперь чувствует себя прекрасно. Спасибо за это тебе и уважаемому КГБ. Деда Женю скоро обследуют в Москве. Это лучшее, на что я мог надеяться. С Ромкой тоже всё будет хорошо, если меня не увезут в Подмосковье. Или если решится вопрос с дедом: его вылечат.

– Евгения Викторовича разместят в хорошей больнице, – сказала Надя. – В Москве. Его осмотрят лучшие врачи. Это я точно знаю. Не спрашивай, откуда.

– Хорошо бы.

– Так и будет.

Я пожал плечами.

– С удовольствием тебе поверю.

– Что касается издания книг…

Я махнул рукой.

Надя мой жест заметила (рука промелькнула на фоне окна), замолчала.

Я сказал:

– Книги с Ромкиными рисунками – это так: моя прихоть. Здорово, если её исполнят. Не исполнят – катастрофой это не станет. Я просто, воспользовался ситуацией в корыстных целях. Попросил кое-что и лично для себя.

Вновь заметил, как Надя приподняла голову.

Услышал её слова:

– Для себя люди обычно просят другое. Мне так кажется.

– Ты о хорошей должности, огромной квартире, машине и государственной даче?

– Что-то в этом духе, – сказала Надя.

– Наденька, ты же комсомолка, – произнёс я. – Выброси из головы капиталистические ценности. Всё это у меня уже было. Я был большим начальником, ездил на крутом автомобиле, жил в историческом центре Питера… то есть, Ленинграда. Дачка была в Карелии на берегу Онежского озера. Больше тебе скажу: ежегодно отдыхал на тёплом песке тропического острова. Всё это было. Без всего этого я прекрасно проживу, можешь не сомневаться. Это вам, молодым, кажется: счастье имеет материальную основу…

Напомнила о себе скрипом раскладушка.

Мой диван ей ответил.

Надя меня перебила:

– Нам, молодым? А ты уже не молодой?

– Я взрослый, Наденька. Я понимаю, что большая должность подразумевает большую ответственность. Мне такой ответственности хватило в прошлой жизни. Пока не хочу. Песок тропического острова быстро надоедает. Машина – не роскошь, а средство передвижения. Она нужна для дела, а не для хвастовства. Если нужна. Отдельная квартира – это здорово. Особенно для молодой семьи. Квартирный вопрос важен, но для меня не критичен: поживу у деда. Что я забыл? Дача? На даче отдыхают. Я пока не устал.

– Тебя послушать, так ты в этом своём будущем жил, как в раю, – сказала Надя.

Она едва слышно хмыкнула.

Я покачал головой: потёрся затылком о подушку.

– Ты снова подменяешь понятия, Наденька. Откуда в тебе столько материализма? Что за мещанский вещизм? Молодость и здоровье – вот настоящие ценности. А ещё: жизни и здоровье близких тебе людей. Всё остальное – это дешёвая мишура. Которая тоже бывает приятной, но вовсе не обязательна. Неужто трудолюбивый и здоровый мужчина не заработает себе на жизнь? Заработает. Весь это вещизм – не мечты, а простая бытовуха. Не превращай её в культ. Мечты об игрушках – это признак детства.

Я вспомнил, как раньше вот так же философствовал, лёжа на диване. Там, в Питере. Был тогда одиноким пенсионером. Делал вид, что говорил с французским бульдогом, который сидел в таких случаях около моей кровати и гипнотизировал меня обиженным взглядом.

Вот только Салька мне обычно не отвечал.

– Значит, игрушки тебе не нужны? – спросила Надя.

Я услышал в её голосе нотки иронии.

Заверил:

– Я о них не мечтаю.

– А о чём ты мечтаешь?

– Я вообще не мечтаю. Мечты – это то, что никогда не исполнится. Я ставлю перед собой конкретные достижимые цели.

– Каковы твои цели сейчас?

– Забота о Родине.

Мне показалось, что Надя (там, в полумраке) усмехнулась.

– Звучит… пафосно и высокопарно, – сказала Надежда.

– Только для тех, кто не понимает значения слова Родина, – ответил я.

– Неужели?

– Именно. Для меня, Наденька, Родина – это, прежде всего, моя семья. А ещё город, где моя семья живёт. И страна, в которой тот город находится. Благополучие всего этого меня и волнует. Без какой-либо абстракции. Всё очень конкретно. Поэтому я с удовольствием посотрудничаю с представителями государства. Ради будущего благополучия в нашем государстве. Ведь при благополучии в государстве, то самое благополучие будет и в моём городе, и у моей семьи. Всё это взаимосвязано. Разве не так?

– Город и государство можно сменить, – сказала Надя.

Её голова приподнялась – я почувствовал на своём подбородке Надин взгляд.

Тюлевая гардина на окне будто бы среагировала на Надины слова: грозно покачнулась.

– Это тебе так только кажется, – сказал я. – Потому что ты молодая и неопытная. В другую страну, Наденька, едут за теми самыми материальными ценностями, о которых мечтают не повзрослевшие люди. За выгодой, выраженной в бочках варенья и мешках печенья. Или бегут от ответственности. Это тоже частый вариант. Бывают и так называемые романтичные случаи. Это когда влюбляются в иностранцев, делают выбор между любовью и Родиной. Но люди не едут за границу в поисках новой Родины.

Силуэт Надиной головы опустился ближе к раскладушке.

Надежда сказала:

– Саша, да ты философ.

– Я много лет был неработающим пенсионером. У меня было предостаточно времени на развитие собственной философии.

Раскладушка будто бы спародировала Надино хмыканье.

За окном по проезжей части прогрохотал автомобиль.

– Саша, честно тебе скажу: не представляю тебя старым, – призналась Надя.

– На деда моего посмотри. Я выглядел примерно так же. Разве что был стройнее: уделял время физкультуре. Кстати, о физкультуре. Обратил внимание, что у тебя крепкое тело. Немного изучил его на танцплощадке. На ощупь. Ты каким спортом занималась?

Услышал, как теперь уже Надя потёрлась затылком о наволочку.

– Саша, у меня вечером было желание сломать тебе руку. Там, на танцплощадке.

Я улыбнулся.

Сказал:

– Я танцевал с любимой женой. Это должны были увидеть. Так что там насчёт спорта?

– Спортивная гимнастика, – ответила Надя. – До тринадцати лет. Потом получила травму. Увлеклась пулевой стрельбой, чтобы не сидеть дома. В гимнастику не вернулась. Занималась самбо вместе с мальчишками. Потом… вместе с сослуживцами.

– Ты поэтому пошла в Девятый отдел? Потому что хорошо стреляешь и дерёшься?

Теперь уже я приподнял голову – взглянул в сторону раскладушки.

Мне показалось, что Надя пожала плечами.

Надежда сказала:

– Поэтому в том числе.

– Не разочаровалась в выборе работы?

– Нет.

Надя ответила чётко, по-военному. Звуки её голоса будто бы отразились от стеклянных дверок серванта и умчались в сторону окна. Стихли. Я прислушался к шуму проезжей части за окном, к шелесту листвы.

Тикали настенные часы – отсчитывали оставшееся до моего утреннего пробуждения время. Только теперь я понял, что именно пытался услышать: шумное дыхание французского бульдога, которое бы мне просигналило о том, что я проснулся.

С улицы в комнату снова проник запашок табачного дыма – кому-то из соседей не спалось. Похожий запах наведывался в мою квартиру по ночам и там, в Питере. Вот только тогда он не тревожил меня так же, как сейчас.

– Ладно, любимая жена, – сказал я. – Пора спать. Утром встану рано. Позавтракаю вместе с Ромкой. У него даже в воскресенье завтрак по расписанию. Дед уедет – готовка завтраков станет моим уделом. Тебя не разбужу, дам поспать. Спокойной ночи.

Я зевнул.

Надежда скрипнула пружинами раскладушки и с лёгкой хрипотцой в голосе произнесла:

– Спокойной ночи, Саша.

* * *

Утром меня разбудил щелчок дверного замка в прихожей. Я приподнял голову – увидел: Надя не спала. Она приподнялась, посмотрела на дверь, настороженно прислушалась. Солнце за окном уже выглянуло из-за горизонта, но пока не показалось над крышами домов. Поэтому в комнате уже рассеялся полумрак, но освещение пока было скудным. Надя выглядела бледной, но не сонной – собранной, сосредоточенной. Я заметил, что она держала правую руку под подушкой – заподозрил: что там она на ночь спрятала пистолет. Невольно улыбнулся. Потому что подобная предосторожность мне показалась преувеличенной и киношной.