Текст книги "Проект "Будущее". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

Дед прикрыл за Ивановым дверь и поспешил на кухню греть суп. Я прошёл в Ромкину комнату, подошёл к письменному столу. Отметил, что книга «Два капитана» по-прежнему лежала у края столешницы. Ромка не вернул её на полку – значит, после обеда продолжит чтение. Учебники и тетради мой младший брат уложил на отведённые для них места. А на дальнем краю стола красовался выполненный совсем недавно рисунок. Чернила на нём уже высохли. Но Ромкина привычка была неизменна: рисунки он просушивал минимум три часа. В этом я убедился ещё вчера. По моим прикидкам, иллюстрация к книге Вениамина Каверина переместится в соответствующую папку непосредственно перед тем, как Ромка отправиться во Дворец пионеров.

Я задержался около рисунка. Невольно улыбнулся ему, точно старому приятелю. Он и был моим давним знакомым: больше двадцати лет он провисел в деревянной рамке на стене над моим письменным столом. Потому что мне показалось: лицо изображённого на рисунке Сани Григорьева походило на моё. Словно в этот раз мой младший брат поступился своими принципами и отошёл от книжных стандартов. Герой романа на Ромкином рисунке с улыбкой посматривал на девицу, которую Ромка на своём рисунке наградил двумя косичками (характерными для Кати Татариновой) и «завитками на лбу». Я тогда намеренно отыскал в романе «Два капитана» описание главной героини – убедился, что в этой иллюстрации Ромка передал его без искажений.

* * *

Майор Иванов позвонил через минуту после того, как мой младший брат ушёл во Дворец пионеров. Будто намеренно дождался, когда я смогу говорить с ним свободно, не стесняясь присутствием Ромки. Первым трубку взял дед Женя, но тут же вручил её мне.

Олег Павлович сообщил, что передал мои «пожелания» своему руководству. Сказал, что «в Москве» к моим «пожеланиям» отнеслись «с пониманием». Пообещал, что «подробности» мне озвучит при личной встрече: завтра вечером.

Иванов снова в приказном тоне распорядился, что бы я до завтрашней встречи с ним не покидал квартиру деда. Напомнил мне об ответственности перед «страной и советским народом». Высказал надежду на «понимание проблемы» с моей стороны.

Я кивнул головой, словно майор КГБ мог увидеть мой жест.

Подумал о том, что завтра на проезжей части (около десятой школы) под колёсами автомобиля погибнет Лидочка Папина.

Снова тряхнул головой и сказал:

– Олег Павлович, не переживайте. Я взрослый и ответственный человек. Всё будет хорошо.

Глава 6

В квартире моего деда было две комнаты. Для меня нынешнего это выглядело, как «всего» две комнаты. Для многочисленных жителей Красношахтинского, которые до сих пор ютились в деревянных бараках-коммуналках, это было «аж!» две комнаты. Ромкина спальня была поменьше: десять квадратов (если меня не подвёл глазомер). Дед обитал в большой комнате – та выглядела раза в полтора больше Ромкиной. В комнате деда Жени стояли два разномастных платяных шкафа, сервант с наборами посуды на полках, книжный шкаф, близнец кресла из Ромкиной спальни и диван-книжка (служивший моему деду кроватью). Ещё тут около стены притаилось, точно привидение, накрытое пёстрым пледом бабушкино пианино. На нём давно никто не играл – оно стояло, будто памятник.

В углу под окном – телевизор «Рубин-106Д». А вот установленную рядом с пианино радиолу «Симфония Стерео» (на четырёх чёрных раскоряченных ножках) дед использовал часто. Из громкоговорителей, прятавшихся внутри двух похожих на тумбочки колонок, то и дело звучала музыка. Дед Женя обожал музыку. Коллекционировал пластинки: виниловые («долгоиграющие»). Дедова коллекция занимала всю нижнюю полку книжного шкафа. Там были не только советские, произведённые всесоюзной фирмой грампластинок «Мелодия» – попадались и привезённые из-за рубежа. Лежали пластинки и на верхней полке в платяном шкафу. Но туда отправились лишь старые грампластинки, доживавшие свой век (слушать которые стало неприятно, но выбросить их у деда Жени не поднялась рука).

Евгений Викторович извлёк из бумажного конверта полученный от майора КГБ подарок, пока я беседовал с Ивановым по телефону. В квартире зазвучал приятный голос Майи Кристалинской, лишь только я опустил на рычаг телефонную трубку. Пластинки с песнями в исполнении Кристалинской я видел ещё вчера, когда рассматривал дедову коллекцию. Но эта пластинка была новой – звучала она почти идеально. «Опустела без тебя Земля, – пропел голос Майи Владимировны. – Как мне несколько часов прожить? Тихо падает листва в садах…» Я замер на пороге комнаты, посмотрел на застывшего около радиолы деда Женю. Дед чуть запрокинул голову, рассматривал стоявший на полке за стеклянной дверцей серванта обрамлённый в золочёную рамку портрет моей бабушки.

– Знаешь, Санёк, – произнёс Евгений Викторович. – Жаль, что мы с тобой не спасли Юру Гагарина. Хороший ведь был человек. Великий. Я видел его раз пять. Но поговорил с ним всего однажды. Жаль.

– Жаль, – согласился я.

Тоже посмотрел на бабушкину фотографию. На фото бабушка выглядела тридцатилетней, красивой. Она улыбалась. Бабушка умерла в том же году, когда погиб Юрий Гагарин. Я тогда уже окончил школу. Бабушка всегда пекла блины, когда я приходил к ней в гости. То были самые вкусные блины, какие я когда-либо пробовал – так мне казалось до сих пор.

«…И придумать не могла Земля, – пела Кристалинская, – как прожить ей без него, пока…»

Дед обернулся и спросил:

– Так откуда ты знаешь о той девочке, Санёк? О Лидочке Папиной.

Я поскрипел паркетом: прошёлся по комнате и уселся в кресло. Вспомнил, как вот так же сидел в кресле рядом с кроватью своей жены – тогда, после выхода на пенсию. Кресло в то время у меня было удобнее, чем теперь. Но настроение в те дни было препаршивое. Я прислушался к голосу певицы: «…Опустела без тебя Земля. Если можешь прилетай скорей».

Поднял взгляд на Евгения Викторовича и сообщил:

– Не поверишь, дед. Моя третья жена, Светлана, сейчас учится в пятом «А» классе нашей, десятой, школы. Вместе с той самой Лидой Папиной. Я тебе уже говорил, что мы со Светкой много разговаривали о прошлом. Особенно… в последние два года. Фамилию этой Лидочки я тогда сотни раз слышал. У Светки был пунктик по поводу гибели этой Папиной…

Я покачал головой.

– … Словно это по её вине Лидочка рванула тогда через дорогу.

Музыка стихла, будто певица и музыканты тоже прислушались к моим словам.

– Твоя жена сейчас тут, в Красношахтинском? – переспросил дед Женя.

Я улыбнулся и кивнул.

– Представь себе, дед. Светка была местной, из Красношахтинского. Но я с ней только в Питере познакомился. В двухтысячном году. В две тысячи первом мы расписались. Светлана тоже химик по образованию… была. Светка была на восемь лет младше меня. Оказалось, что она тоже училась в моей десятой школе. В Красношахтинском мы с ней не пересекались. Во всяком случае, Светка меня не вспомнила. На тему общей малой родины мы с ней в Питере впервые и разговорились. Потом… не суть.

Я махнул рукой.

– Это было одно из самых ярких Светкиных воспоминаний: тот день, когда погибла эта Лида Папина. Светка жила с ней в одном доме, дружила. До того, как эту Папину сбила машина. Светка мне эту историю много раз рассказывала. Чуть ли не каждый раз при этом пускала слезу. Корила себя за то, что задержалась тогда в школе и не пошла домой вместе с подружкой. Говорила, что эта самая Папина всегда куда-то спешила. Вот и доспешилась. Рванула через дорогу, не заметила автомобиль…

Я повёл плечом.

– … И всё. Светке рассказали, что Лида Папина умерла не сразу. После столкновения с машиной девчонка была в сознании, кричала от боли, звала маму. Умерла по пути в больницу. Когда это случилось, я, дед, не запомнил. Не уверен, называла ли Светка вообще точную дату. Но фамилия у той подружки точно была «Папина». Это стопудово. Точно знаю, что попала Папина под машину, когда шла из школы домой. Так что сложим два и два. Дату мы знаем от Ромки, а что случится с девчонкой – от моей жены.

Я развёл руками.

– Дальше – дело техники. Вот как-то так, дед.

Вновь напомнила о себе радиола. «Я иду по земле, мой рассвет не погас…» – снова запела Майя Владимировна. Запись голоса певицы прозвучала чётко, почти без хрипов.

Дед потёр рукой подбородок и сказал:

– Получается… нам только и надо: проводить завтра Лидочку от школы до дома?

– Получается, – ответил я. – Только и всего. Сейчас семьдесят первый год. В педофилии нас за такое не обвинят.

Я усмехнулся.

Евгений Викторович вскинул брови.

– В чём не обвинят? – переспросил он.

«…Только любовь и весна, только моя боль и грусть…» – пропела Кристалинская.

С улицы в квартиру снова проник запашок табачного дыма – через приоткрытое окно.

Я сказал:

– В педофилии, дед. Это когда…

– Знаю, что это такое. С чего вдруг ты об этой гадости вспомнил?

Под ногами деда скрипнул паркет.

– Не поверишь, дед, – сказа я, – но взрослые мужики в будущем обходили детишек десятой дорогой. Даже рыдающих потерявшихся малышей. Взрослый мужик рядом с чужим ребёнком – почти наверняка педофил: так считали в нашем капиталистическом обществе. Что ты на меня так смотришь? Я не шучу. Вот такая фигня у нас там, в будущем, происходила. Вытрешь несчастному чужому ребёнку сопли – его родители тебе за это спасибо не скажут: вовек потом от обвинений в педофилии не отмоешься.

Штора на окне покачнулась.

Я улыбнулся и добавил:

– Благими намерениями вымощена дорога в ад. От плачущих детишек – там, в будущем – взрослые мужики шарахались, как от бомбы. Честное слово, дед, так и было.

Евгений Викторович покачал головой.

– Вы что там все, с ума посходили? – сказал он.

Я кивнул.

– В каком-то смысле посходили, дед. Иначе и не скажешь.

– В дурном будущем ты жил, внук, – заявил дед Женя. – Хорошо, что ты это понимаешь.

Я заверил:

– Понимаю, дед.

– Сам завтра отведу девочку домой. Где она живёт? Помнишь?

Я развёл руками.

– Понятия не имею, дед. Я у Светки в гостях не был. В Красношахтинский после твоих похорон не возвращался.

«…Кто твой друг, кто твой враг, – пропел голос Майи Кристалинской, – ты пойми и реши…»

Я откинулся на спинку кресла и заявил:

– Адрес, я думаю, не проблема. Сейчас – не будущее. Помощь детям пока уголовно не наказуема. Снова провожу завтра утром Ромку. Загляну в школу. Поговорю с учителями. Или со Светкиными одноклассниками. Да хоть и с самой Светкой. Про Светку я много чего помню. Найду, что соврать – выясню её адрес. Да и расписание пятого «А» класса узнаю. Провожу эту Лиду Папину до дома. Беседу с ней проведу на тему соблюдения правил дорожного движения. А то и с родителями её побеседую.

– Вместе проводим, – сказал дед Женя. – И побеседуем. Её папаша меня наверняка помнит. Прислушается к моим словам.

Он тряхнул головой – его седые волосы блеснули.

Я улыбнулся и ответил:

– Не возражаю, дед. Поделим лавры спасителей пополам. Или оба окажемся педофилами.

– Типун тебе на язык, Санёк! Не говори ерунду!

Дед Женя топнул ногой.

Я поднял руки и заверил:

– Не буду. Это шутка была.

– Плохая шутка.

– Согласен.

Дед вдруг будто бы позабыл обо мне. Он снова посмотрел на бабушкину фотографию, прислушался к пению Майи Кристалинской. «…Ты теперь отдохни, – предложила певица, – все свои заботы мне ты передай…»

– Хорошо поёт, душевно, – сказал дед Женя. – Знаешь, Санёк, я ведь в той жизни Майю Кристалинскую ни разу не слышал. Не дожил я до того времени, когда она запела. Если она вообще уцелела в той мясорубке.

Евгений Викторович покачал головой.

– Тогда у нас были совсем другие песни, Санёк. И времена были другие. Музыка на войне – чуть ли не единственная отрада. Прислушаешься вот так к женскому голоску. И забудешься… ненадолго.

Дед Женя снова обернулся и сообщил:

– Знаешь, Санёк, я ведь многие хорошие песни из той, другой жизни в этот раз так и не услышал. Ни те, что сочинили во время Второй гражданской. Ни те, которые мы пели перед войной с немцами.

Евгений Викторович указал на книжный шкаф, где стояли на полке пластинки.

– Я не просто так всё это покупаю, внук, – сообщил он. – Жду. Может, и услышу снова песни из прошлой жизни. Я ведь ни о чём не жалею, Санёк. Всё сделал правильно. Но вот те песни… мне всё же немного жаль. Те, которые…

Дед Женя сделал паузу, посмотрел мне в глаза.

– … Те, которые теперь уже никто не услышит, – произнёс он, – которые навсегда останутся только в моей памяти. Умерли они. Понимаешь? Вместе со старым миром. Я даже слова их почти не помню. Жаль. Хорошие были песни, Санёк, душевные.

Евгений Викторович снова взглянул на фото своей жены.

Я заметил, как его глаза влажно блеснули.

«…Улечу на луну и назад возвращусь, – пообещала Майя Кристалинская. – Потому что одну я тебя люблю, моя родная Русь».

Музыка стихла.

Дед Женя шумно вздохнул, посмотрел на меня и сказал:

– Расскажи-ка мне, Санёк, о своих родителях. Как и где они жили после моей смерти, каких успехов добились. Может, помощь им в чём нужна? Только не говори, от чего и когда они умрут. Главное, что это случится после моей смерти – остальное мне знать не нужно. Кто его знает, не взбрыкнёт ли от такого знания моё сердце. Хоть я раньше на него и не жаловался.

* * *

Я рассказал деду о своих родителях. О папе, который стал заметной фигурой на АвтоВАЗе и вышел на пенсию уже после распада СССР. О маме, которая была моему отцу надёжной опорой. Сейчас я говорил о них и представлял тех ещё нестарых мужчину и женщину, которые меня встретили здесь, в тысяча девятьсот семьдесят первом году, в Тольятти: здоровых и жизнерадостных. О неприятных моментах я умолчал: о том, что в папу дважды стреляли в девяносто первом (пули прошли через его тело рядом с сердцем), о маминых болезнях (из-за которых она стала инвалидом третьей группы). Мой рассказ походил на волшебную сказку. В нём я обошёл стороной и судьбу моего младшего брата, хотя и сообщил о ней деду раньше: перед обедом.

Мои слова звучали на фоне пения Майи Кристалинской – мы с дедом прослушали новую пластинку несколько раз. Дед сидел на диване, задумчиво смотрел мне в лицо. Он слушал меня внимательно, почти не перебивал – точно, как и моя жена Светлана в последние месяцы своей жизни. Я говорил бодро. Евгений Викторович то и дело кивал, улыбался. Моя сказка ему явно понравилась. Я сообщил деду Жене, что папа в начале тысяча девятьсот семьдесят пятого года станет счастливым обладателем нового автомобиля ВАЗ-2101 белого цвета. Описал, с каким удовольствием катался в том автомобиле Ромка. Рассказал, как я ездил с отцом рыбачить на Волгу. Будто настоящий рыбак расставлял руки в стороны, когда описывал деду Жене наш улов.

В без четверти семь Евгений Викторович спохватился и поспешил на кухню разогревать ужин. Я подошёл к балконной двери, потому что снова уловил в воздухе запах табачного дыма. В прошлой жизни я бросил курить только в пятьдесят лет – сделал себе подарок на юбилей (замучил кашель). На этот раз я избавился от сигарет сразу же, как только очутился в молодом теле. Сигарет не стало, а потребность в никотине никуда не исчезла – пару дней новой молодости я страдал от никотиновой ломки. Потребность в никотине чувствовал до сих пор. Вот только эти мучения не шли ни в какое сравнение с моими прежними болячками. Поэтому я относился к ним снисходительно, даже с иронией. Но к запаху табачного дыма всё ещё принюхивался, будто собака-ищейка.

Я вышел на балкон – курильщиков на соседних балконах не увидел. С высоты четвёртого этажа взглянул на всё ещё утопавший в зелени листвы город. Почувствовал прохладное дыхание ветра. Оно напомнило о том, что сейчас конец сентября, а не лето. А ещё напомнило о Санкт-Петербурге: мне всегда казалось, что в Питере порывы ветра и сквозняки были всегда и повсюду. Я пробежался глазами по окнам расположившихся через дорогу пятиэтажек, по кронам росших вдоль проезжей части тополей. Вспомнил, как раздражала меня эта картина тогда, в прошлой жизни (особенно, когда я учился в старших классах). Раньше я не мыслил своей жизни в «этом захолустье» – мечтал вырваться отсюда в «большой мир»: в Москву или в Ленинград. Своей цели добился.

Учился в Москве, попал при распределении после учёбы в Ленинград. Карабкался на «вершину жизни». Той вершиной для меня оказалась просторная квартира (с прекрасным видом из окна) в историческом центре Санкт-Петербурга, где я умер в обществе храпевшего на диване французского бульдога. Накопления остались в банке. За них, за машину и за квартиру схлестнутся в яростной схватке мои потомки: я сознательно не оставил завещание. С собой я унёс воспоминания. Среди которых были и приятные, и не очень. А ещё свой жизненный опыт, который сейчас подсказывал: город Красношахтинский ничем не хуже столиц, потому что именно здесь находилось то, чего я по собственной глупости и по воле судьбы лишился в прошлой жизни.

Я зажмурился: сквозь прореху в древесных ветвях на меня взглянуло солнце. Заблестели стёкла на окнах домов. Ветер снова метнул мне в лицо пропитанный запахом табачного дыма воздух. Я повертел головой – курильщиков снова не увидел. Зато заметил вдалеке за деревьями и домами дымящие трубы Красношахтинской ТЭЦ. Вспомнил, что в той же стороне находился химический завод. Машиностроительный завод расположился у противоположного края города. А вот мясокомбинат находился почти рядом с домом моего деда (сейчас он прятался за пятиэтажками). Красношахтинский – совсем не маленький промышленный город, районный центр. Тут даже есть институт, где учились сейчас многие мои бывшие одноклассники.

«Ромка бы тоже там учился, – подумал я. – Если бы…»

Мои размышления прервал голос младшего брата. Он прозвучал у меня за спиной, в квартире.

– Дед, я дома! – звонким голосом сообщил Ромка. – В девятнадцать часов ужин.

* * *

Во время ужина я расспросил Ромку об его учёбе в школе. Мои вопросы звучали дольше, чем ответы моего младшего брата. Чаще всего Ромка отвечал односложно: «да» или «нет». Лишь изредка его ответы выглядели, как полноценные предложения из трёх, а иногда даже из пяти слов – сегодня вечером Ромка был разговорчив. Он сообщил, что с учёбой у него проблем не было. Ответил, что в школе его никто не обижал (тогда, в Тольятти, он утверждал то же самое). Озвучил мне своё расписание уроков на первую четверть. Ответил «да» на вопрос, скучает ли он по маме и папе. Напомнил, что в «двадцать часов тридцать минут» по телевизору начнётся передача «Спокойной ночи, малыши!». После которой (в «двадцать один час») пора ложиться спать.

«Спокойной ночи, малыши!» я посмотрел вместе с Ромкой. В новой жизни это был первый раз, когда я по собственному желанию уселся около чёрно-белого экрана телевизора. В моей питерской квартире телевизор не включался со времён смерти жены Светланы – я предпочитал коротать вечера около монитора. Вчерашний выпуск «Спокойной ночи, малыши!» я пропустил. Потому что на просмотр этой телепередачи к нам привели пятилетнюю соседскую девчонку Юлю – дочь Веры Полушкиной. Ромка и Юля смотрели на «тётю Валю», сидя плечом к плечу. Я же в квартире соседки наблюдал за тем, как дед чинил старенький телевизор «Рекорд А», вздумавший забарахлить и едва не оставивший соседского ребёнка без просмотра любимой телепередачи.

Сегодня вечером Юля осталась дома – её место рядом с Ромкой занял я. На Хрюшу, Филю и тётю Валю я смотрел лишь постольку-поскольку. Меня больше интересовала Ромкина реакция на то, что показывали на экране. Потому что мой младший брат не прятал взгляд от телевизионных персонажей. Не стеснялся он во время телепередачи и улыбаться – Ромка выглядел радостным, счастливым. Я рассматривал его лицо и гнал от себя неприятные воспоминания из своего прошлого. Мультфильм я посмотрел. Вместе с Ромкой прослушал песню «Спят усталые игрушки», которая пока состояла лишь из двух куплетов (я неожиданно вспомнил, что третий куплет этой песни допишут в тысяча девятьсот восемьдесят втором году для создания «пластилиновой» заставки).

Ровно в девять часов мой младший брат улёгся спать. Я пожелал ему «спокойной ночи» и прикрыл дверь в его комнату. Вернулся в большую комнату – вместе с дедом прослушал программу «Время». В полдесятого на первом канале начался концерт. Мы прослушали выступления детского хора Всесоюзного радио и Центрального телевидения. Я посмотрел на почти тридцатилетнего Льва Лещенко, на Ольгу Воронец и пышноволосого Иосифа Кобзона, на Галину Ненашеву и Эдуарда Хиля. Лица некоторых артистов я будто бы видел в первый раз – их образы из прошлой жизни в моей памяти не сохранились. В финале концерта я отметил, что Майя Крсталинская на сцене концертного зала не появилась. Дед выключил телевизор и объявил, что пора спать.

Ночь я снова провёл на скрипучей раскладушке – дед Женя ещё вчера позаимствовал её у соседки. В свои семьдесят с хвостиком я бы на подобном ложе не уснул – уже к полуночи бы взвыл от болей в спине. Но сегодня я проспал до утра, как сурок. Не бегал ночью в туалет через каждый час, не вспоминал об обезболивающих таблетках. Даже не слышал, как храпел дед Женя (дед меня заранее предупредил, что храпит «как трактор»). Но вот выработавшейся в прошлой жизни привычке не изменил – проснулся точно в запланированное время: за две минуты до того, как задребезжал рядом с диваном деда Жени будильник. Я скрипнул пружинами раскладушки, свесил на пол босые ноги. Всё ещё помнил тот сон, который только что увидел.

Я усмехнулся, покачал головой.

Пробормотал:

– Приснится же такое…

Провёл ладонью по груди – убедился, что спал без футболки.

Футболку я увидел во сне. В том сне я стоял около огромного настенного зеркала в своей Питерской квартире. Вот только в отражении я видел себя не семидесяти шестилетним пенсионером. Из зеркала на меня смотрел Александр Медведев образца тысяча девятьсот семьдесят первого года: высокий, широкоплечий, с лохматой причёской (по нынешней моде волосы скрывали под собой уши). В том сне я выглядел так же, как и сейчас. С одним лишь исключением: на мне были серые брюки с расклешёнными штанинами и белая футболка – обычная одежда… если не считать яркого принта на футболке. Я как сейчас помнил: у моего отражения на груди была искажённая зеркалом надпись из двух слов: «Я» и «КГБ». Меду этими двумя словами на футболке красовалось красное сердечко.

Я снова потряс головой и повторил:

– Приснится же такое. «Я люблю КГБ». Майору Иванову такая футболка бы понравилась.

* * *

Для похода в школу я надел чёрные брюки и синюю «лапшу» (водолазку из трикотажа, связанного вязкой «резинка») – футболку с приснившейся мне надписью в своём гардеробе не обнаружил. Понаблюдал за тем, как Ромка принарядился в школьную форму. Мой младший брат аккуратно повязал вокруг шеи красный пионерский галстук (Ромка всегда повязывал галстук неспешно, будто бы торжественно), провёл по волосам громоздкой деревянной расчёской. Ромка поправил манжеты рубашки, вооружился портфелем. Я сунул в карман ключ от квартиры деда Жени (который мне выдали ещё вчера).

Евгений Викторович проводил нас до двери. Он выразительно взглянул на меня напоследок. Я по-заговорщицки ему кивнул (на секунду прикрыл при этом глаза).

Выждал, пока Ромка обуется.

Спросил:

– Готов, пионер?

Мой младший брат взглянул на циферблат часов и ответил:

– Да, Саша. Пора в школу.