Текст книги "Проект "Будущее". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

Глава 16

Ромка уже уснул – час назад я пожелал ему «спокойной ночи», а полчаса назад (когда заглянул в Ромкину комнату) услышал: мой младший брат громко сопел. «…Не расстанусь с Комсомолом, – голосом Иосифа Кобзона голосил за стеной соседский телевизор, – буду вечно молодым!..» За окном шумел ветер, изредка рычали и дребезжали проезжавшие по шоссе автомобили. Небо к ночи очистилось от туч – сейчас в квартиру деда Жени заглядывала похожая на серебряную монету луна. Её свет был необычайно ярким; словно луна намеренно подсвечивала стоявшее у стены пианино, бабушкин портрет на полке в серванте и заставлял блестеть кожу на Надином плече. А вот Надины глаза не блестели. Надино лицо я почти не видел – оно спряталось за вуалью ночного полумрака.

Зато я почувствовал Надин взгляд.

– Саша, почему сегодня? Почему Рома не нарисовал мой портрет вместе с твоим? Как думаешь?

«Саша», – мысленно повторил я. Почувствовал, как Надино дыхание охладило кожу на моей груди. «…Родная моя, дорогая страна, – пропел за стеной телевизор, – ты можешь на нас положиться…»

– Понятия не имею. Не понимаю, как это работает. Ромка такое не пояснял. В КГБ наверняка разбирались с этим вопросом. Что тебе об этом говорили?

Надя пошевелила плечом. Прижалась тёплым коленом к моему бедру.

– Ничего. В твоём досье на эту тему почти ничего не было. Только сам факт и…

Надя замолчала. Повернула голову и посмотрела в направлении входа в комнату – покачнула завитками волос. Телевизор соседей продолжал пение: «…Не расстанусь с Комсомолом, буду вечно молодым!..»

– Саша, может… это потому что я вчера увидела твой портрет? – спросила Надежда.

Я улыбнулся и предположил:

– Нас обоих ликвидируют?

– Перестань!

Соседский телевизор среагировал на Надину команду: на пару секунд замолчал. За тем он снова ожил: заговорил звонким женским голосом. Надежда покачала головой (снова дёрнулись завитки).

– Никто нас не ликвидирует, – сказала она. – Не говори глупости. Я имею ввиду… наши. Как ты вообще мог решить, что я тебя… Теперь убедился? Или считаешь, что я и себя… тоже, по приказу?

Надя посмотрела мне в лицо.

Я не увидел – скорее угадал Надину усмешку.

– Ты веселишься из‑за того, что в понедельник умрёшь? – спросил я.

Надя фыркнула – по моей груди снова пробежал ветерок. Надино колено надавило на мою ногу. Соседский телевизор вновь разродился песней о комсомоле – голос нового исполнителя я не узнал.

– Сегодня только среда…

– Почти четверг.

Надя повернула голову, будто в поисках циферблата настенных часов. Но тут же вернула взгляд на моё лицо, прижала к моему плечу ладонь. Её глаза всё же блеснули – отразили лунный свет.

– Над этим вопросом уже работают, – сказала Надя. – Можешь не сомневаться. К понедельнику точно во всём разберутся. Те, кто умеет это делать. Олег Павлович проконтролирует. И… не только он.

Мне почудилось, что на её лице за вуалью из полумрака появилась улыбка.

А в Надином голосе мне послышались мстительные нотки, когда она добавила:

– В крайнем случае, появятся автоматчики, и нас с тобой спрячут в Подмосковье. Там до тебя не дотянутся ни бандиты, ни ревнивые мужья, ни агенты иностранных спецслужб. Да и я… буду рядом.

Надя похлопала меня ладонью по плечу.

Я тоже улыбнулся и сообщил:

– Этот момент меня устраивает. В отличие от варианта с автоматчиками и Подмосковьем.

Положил руку на Надино колено.

Надя хмыкнула, стряхнула с себя мою руку и спросила:

– Теперь‑то ты убедился, что я тебя не убью?

От хрипотцы в её голосе у меня по коже пробежали мурашки. Я повернулся на бок – Надино дыхание коснулось моего лица. Надя сдвинулась к краю дивана, выставила перед собой руку, прижала ладонь к моей груди.

– Вот этого не надо, Александр, – сказала она. – Успокойся. Не то тебе померещится, что я тебя убиваю. Пожалуешься завтра майору. А мне потом объяснительную писать. Нет уж. Спи. Нам завтра на работу.

– Работа не волк, – сказал я. – А до понедельника нужно многое успеть. Подумай, Наденька. Быть может, это будет у нас в последний раз. А потом: киллеры, бандиты, шпионы, автоматчики, Подмосковье…

Я прикоснулся к Надиной талии.

За окном снова продребезжал автомобиль.

– Саша, не надо, – сказала Надя. – Успокойся…

Убрала ладонь с моей груди: сместила её в сторону моего живота.

* * *

Я открыл глаза. Увидел над собой освещённый тусклым лунным светом потолок. Ночь. Приподнял голову – пружины дивана скрипнули. Почувствовал, как Надина ладонь накрыла мой рот. Дёрнул головой – заметил, что Надя привстала. Она убрала руку с моего лица и приложила палец к своим губам. Я удивлённо вскинул брови. Потому что увидел в её правой руке едва различимый силуэт… пистолета. Надя указала стволом на выход из комнаты. Я тут же заметил, что разделявшая большую комнату и прихожую дверь обрамлена жёлтой полосой света. Услышал за дверью поскрипывание паркета. Ромка? Дважды щёлкнул дверной замок – там, в прихожей. Я приподнялся на локте. Диван отреагировал на моё движение треском пружин. Надя снова показала мне прислонённый к губам палец. Я кивнул.

Увидел, как в лунном свете блеснули Надины колени. Надежда поднялась с дивана – тот на её действия не отреагировал. Но снова стрельнул пружиной, когда я сел. Краем глаза я заметил, что на окне вновь безвольно повисла потревоженная сквозняком штора. Увидел, что Надя выпрямилась и словно поплыла к двери. Именно поплыла: над полом. Потому что при ходьбе паркет в комнате всегда скрипел – сейчас он Надино перемещение проигнорировал. Я сдвинулся к краю дивана – пружины прокомментировали мои действия троекратным потрескиванием. Надя снова призвала меня к тишине. Паркет в прихожей отыграл невнятную мелодию, точно расстроенное пианино. Полоски света вокруг двери мигнули, словно между источником света и дверью на пару секунд появилась преграда.

Надя подошла к двери, с пистолетом наизготовку. Я поймал себя на том, что любовался силуэтом её фигуры – не гадал, что именно творилось сейчас в прихожей. Невольно улыбнулся. Подумал о том, что подобная реакция – чудачества молодого организма, который жаждал секса даже в минуты возможной опасности. Я всё же поднялся с дивана. Но к двери не поплыл, а потопал: так мне показалось. Показалось не только мне: Надя вскинула руку – я послушно замер. Поправил соскользнувшие на пах трусы (хоть это я проделал бесшумно). Надя сместилась к стене (паркет снова проигнорировал её движения). Опустила руку на дверную ручку. На пару секунд замерла, словно подсчитывала количество прозвучавших в прихожей скрипов. Затем направила в сторону источника скрипов пистолет. Приоткрыла дверь.

– Свои, внучка, – прозвучал в прихожей тихий мужской голос. – Спокойно, сдаюсь.

Паркет снова застонал: и в прихожей, и у меня под ногами.

Я подошёл к двери – зажмурился от яркого света. Надя опустила пистолет. Я посмотрел поверх её головы – встретился взглядом с глазами деда Жени, который замер посреди прихожей с поднятыми на уровень груди руками и улыбался.

– Чего не спите‑то? – спросил Евгений Викторович.

Он посмотрел на Надю и поинтересовался:

– Я руки‑то опущу?

Надежда тряхнула головой, спрятала за спину пистолет – тот взглянул дулом мне под ноги.

– Конечно. Извините.

Надя попятилась, упёрлась в меня ягодицами.

Дед Женя улыбнулся, стрельнул взглядом в дверь Ромкиной комнаты.

– Это я виноват, что забрался к вам, как вор, – сказал он. – Не хотел вас будить. К Верке сумку занёс. Дай, думаю, тихонько помоюсь, пока вы спите. Смою с себя больничную грязь. Я ополоснулся перед самолётом. Но это… такое.

Евгений Викторович махнул рукой – плавно, словно не решился на резкое движение. Холодный ствол прикоснулся к моей ноге. Я положил руки на Надины плечи.

– Вы спите, спите, – сказал дед Женя. – Я ополоснусь по‑тихому. И сразу уйду.

– Да какой уж теперь сон, – сказал я. – Что врачи‑то сказали? Назначили лечение? Рассказывай.

Евгений Викторович покачал головой, сверкнул седой шевелюрой.

Он указал на дверь в Ромкину комнату и тихо произнёс:

– Не здесь. Ромочку разбудим. Ему скоро в школу.

Дед Женя опустил взгляд на Надино лицо.

– Всё расскажу, – пообещал он. – Как на духу. Помыться бы только сперва. Воняет от меня, как от… сильно, в общем.

Надежда кивнула.

– Конечно, Евгений Викторович, – ответила она. – Сейчас принесу вам чистое полотенце. А потом заварю чай. С мятой.

* * *

За кухонным окном покачивали тёмными ветвями деревья – на фоне чуть посветлевшего неба и освещённого фонарями шоссе. Чуть слышно потрескивала оконная рама, шумела вода в стоявшем на газовой плите чайнике. Запах мяты и свежезаваренного чая смешался в воздухе кухни с ароматом цветочного мыла, которым благоухал усевшийся за стол около окна дед Женя. Табурет под дедом потрескивал, точно радовался возвращению хозяина. Надя позвякивала посудой – расставляла на блюдцах чашки, раскладывала чайные ложки. Дед Женя радостно улыбался. Посматривал то на меня, то на Надежду. Мешки под его глазами уменьшились в объемах – поездка в московскую больницу явно пошла Евгению Викторовичу на пользу.

Надя поставила на стол чашки с чаем: передо мной и перед дедом Женей. Принесла чашку и для себя. Уселась за стол, звякнула крышкой сахарницы.

Я пристально посмотрел на деда и сказал:

– Ну? Рассказывай. Что сказали врачи?

Дед Женя усмехнулся, покачал головой – его волосы заблестели, подобно праздничной мишуре.

– Всё, – сказал дед. – Не вылечить меня.

Дед замолчал, сыпанул в чашку сахар, застучал по краям чашки ложкой.

Надя замерла, посмотрел деду Жене в лицо.

Я приподнял брови и спросил:

– Что значит: всё? Какой диагноз поставили? Что конкретно сказали?

Дед Женя вздохнул – табурет под ним тоскливо скрипнул.

– Так и сказали, Санёк. Не вылечить. Главный московский академик мне заявил: «Всё, Евгений Викторович, приплыли. Не сделаешь ты больше детей. Как ни старайся. Старый ты стал. Не ре… не ре‑про‑дуктивный».

– В каком смысле? – сказал я.

Надина рука замерла в воздухе – не дотянулась ложкой до сахарницы.

Дед Женя посмотрел мне в глаза.

– Так… в прямом. Не настрогаю я больше детишек. Всё. Приплыли, как сказал доктор. Ваша очередь, Санёк, продолжать род Медведевых. Я больше для этого не гожусь. Старый стал и не ре…продуктивный.

Дед снова застучал ложкой по чашке.

Мне показалось: его глаза хитро блеснули.

– Сердце‑то здесь причём? – спросил я.

– Сердце? – повторил Евгений Викторович. – Сердце здесь ни при чём. Я же говорю: старость. Ты‑то, Санёк, небось, в свои семьдесят с хвостом ещё детишек на стороне клепал. А я вот… всё, отстрелялся. Не репродуктивный. Академик сказал, что могу теперь не осторожничать… если чего. Но на это «чего» пока ещё способен. Только сработаю вхолостую. Вот так вот, ничего не поделаешь.

Дед Женя развёл руками.

Ветер с улицы снова навалился на окно – деревянная рама чуть слышно застонала.

– С сердцем‑то что? – сказал я.

Евгений Викторович пожал плечами.

– А что с ним станется? Работает сердце, Санёк. Московские врачи и так, и сяк его проверили. Рубец на стенке небольшой нашли. Аритмию заметили. Но в целом, сказали: сердце у меня для шестидесятишестилетнего мужика работает вполне прилично. Чай, не молодой уже – да ты и сам, Санёк, знаешь, каково это. Но существенных проблем с сердцем не нашли. И так, и эдак меня изучали. Слушали, смотрели, простукивали. Одной только крови на анализы я им чуть ли не ведро отдал.

Дед Женя покачал головой.

– За давлением сказали следить, – сообщил он, – таблетки выписали, три вида. Велели поменьше курить, хоть я вообще не курю. Водку пить запретили – только по праздникам и то: чуть‑чуть. Витаминчики посоветовали кушать и гулять на свежем воздухе. Мазь от ревматизма прописали, чтобы мои старые шарниры не скрипели. Даже пломбы в зубах обновили, чего я никак не ожидал. Видел бы ты, Санёк, какие симпатичные медсестрички за мной ухаживали. Мне бы твои годы… нынешние.

Дед Женя вздохнул, усмехнулся.

Я нахмурился и спросил:

– Что теперь?

– Колени мазать буду, таблетки пить, морковку кушать, – ответил Евгений Викторович.

– А что делать с сердцем?

– Сердце велели беречь. Гимнастикой нагружать и прогулками. В санаторий следующим летом поеду… в «Переделкино». Ромку с собой возьму – академик пообещал. Если доживу, конечно.

– Доживёте, Евгений Викторович, – сказала Надя.

Она сделала глоток из чашки. Дед Женя улыбнулся.

– Теперь‑то… – произнёс он, – нужно: на правнуков хочу взглянуть, понянчиться.

Я заметил, что у Нади на щеках вспыхнул румянец. Увидел, что Надя опустила глаза, будто засмущалась. Постучал по своей чашке ногтем указательного пальца.

Спросил:

– Какое ещё следующее лето, дед? О чём ты говоришь? Ты Ромкин рисунок видел? Твой портрет с датой. Если мне не веришь.

Евгений Викторович вздохнул. Посмотрел на меня теперь уже без ироничного блеска в глазах. Положил ложку на блюдце.

– Верю, Санёк, – сказал он. – И тебе, и Роме. Да только всё нормально у меня сейчас с сердцем. Сам убедишься. Я кучу бумажек из Москвы привёз: справки, выписки… – полистаешь. С врачами поговорил. Даже с тем академиком. Он сказал, что человеческое сердце ещё не полностью изучено нашей наукой. Бывает, что оно ломается… вроде бы без причины.

Дед Женя покачал головой.

– Он мне о нескольких таких случаях рассказал. Когда сердце отказывало внезапно – у молодых, у здоровых. Куда уж мне, старику.

Евгений Викторович усмехнулся.

– Но ты, Санёк, не переживай, – добавил он. – Я и гимнастику вместе с вами начну делать, и на прогулки пойду. Обещаю. Ты мне лучше вот что скажи. Что там…

Дед Женя взглянул на Надю.

– … С другим Ромкиным рисунком? Какое число сегодня, ты помнишь?

– Сегодня седьмое октября, Евгений Викторович, – произнесла Надя. – Уже. Четыре дня осталось.

Дед Женя озадаченно хмыкнул.

– Вот оно как, – сказал он.

– Фотокопию своего портрета вчера передал майору Иванову, – сообщил я. – Надя её тоже увидела. Так получилось.

– Хм.

Дед Женя сделал глоток чая – будто взял паузу для обдумывания моих слов. Чашка в его руке выглядела крохотной: не чайной – кофейной. По шоссе за окном продребезжал троллейбус – мазнул светом фар по деревьям.

– Ну и правильно, – сказал дед Женя. – Что решили? Как поступим?

Он звякнул чашкой о блюдце.

– Пока ничего не решили, дед. Как Надя сказала, к понедельнику точно во всём разберутся – те, кто умеет это делать.

– Обязательно разберутся, Евгений Викторович.

– Но это ещё не всё, дед. Ромка вчера нам подбросил ещё один сюрприз. Новый рисунок. Портрет. Её.

Я указал на Надю.

Дед Женя расправил плечи, нахмурил брови.

– Та‑ак, – протянул он. – Когда?

– Одиннадцатого, – сказала Надя.

Дед Женя вновь пошевелил бровями.

– Даже так? Олег Павлович…

– Завтра ему расскажу, – пообещал я. – То есть, уже сегодня.

– Это правильно, Санёк, это я одобряю, – сказал дед Женя. – Сам‑то ты что надумал? Есть уже мысли… кто?

Я усмехнулся.

– Мысли у меня всегда есть, дед. Привычка думать – это моя сильная сторона. Разумеется, я уже перебрал в уме множество вариантов. Надя не даст соврать: парочкой таких вариантов я с ней уже поделился. Но так, чтобы сказать с уверенностью… кто именно – нет, пока не могу. Посмотрим, что накопает КГБ, если, кончено, они поделятся с нами своими наблюдениями и выводами.

Дед Женя посмотрел на Надю.

– Что думаешь об этом, внучка? – спросил он.

– Всё будет хорошо, Евгений Викторович, – заверила Надежда. – Уверена, что Сашу мы защитим. Я его защи… лично прослежу за его безопасностью. Это моя работа, Евгений Викторович. Меня этому учили. Я её выполню, чего бы мне это ни стоило.

Надежда решительно тряхнула завитками волос.

Дед Женя покачал головой.

– То‑то и оно, внучка… чего бы ни стоило.

Он снова поднял чашку с блюдца.

– Не переживай, дед, – произнёс я. – Весь день в понедельник просижу дома. Вместе с Надей. Если только… не решу, что опасность миновала. В прошлый раз метеорит на твой дом не свалился. В этом, в моём сне. Не свалится и теперь. Меня больше твоё сердце сейчас волнует. Все эти «внезапно» меня никак не устраивают. Сердце, дед… от него в квартире не спрячешься.

Евгений Викторович дёрнул плечом.

– Не знаю, что тебе, Санёк, и сказать по этому поводу. Здоров. Хоть ты тресни. Камень в почке. Детей больше не заделаю. С коленями проблемы. Но сердце… сердце у меня, как новое – тот маленький рубец не в счёт: так мне сам академик сказал. Да и подождёт моё сердце. Сейчас у нас проблема поважнее. Более актуальная. Я вот что подумал, Санёк…

Дед Женя склонился над столом.

– … Может, вам с Надей в Москву поехать? Или в Тольятти к твоим родителям? На недельку. Пока тут… всё успокоится. Или пока Олег Павлович со всем этим ни разберётся?

– Подумаю, дед, – пообещал я. – Время до понедельника ещё есть.

* * *

Майор Иванов воспринял сообщение о новом Ромкином рисунке спокойно – так мне показалось (на его лице не дрогнул ни один мускул). От обсуждения причины появления Надиного портрета он отказался: заявил, что у нас сегодня иная задача. Заверил, что «с портретами» обязательно разберётся – «в своё время». Вскользь поинтересовался самочувствием моего деда (диагнозы московских врачей не уточнил). Буднично зачитал мне со страницы блокнота полученные «из Москвы» вопросы, озвучил новую тему для нашего сегодняшнего разговора. Неспешно прошёл к стоявшему на столе магнитофону и щёлкнул тумблером. Я взглянул мимо него на окно и отметил, что сегодня над парком кружили голуби.

Олег Павлович вернулся за стол, сложил на столешнице руки – будто прилежный школьник.

– Начинайте, Александр Васильевич, – сказал он.

Я откинулся на спинку стула и повторил вопрос:

– Карта этнических и религиозных конфликтов на территории СССР в финальные годы его существования и после его распада…

* * *

– … Вот как‑то так.

Я взял со стола чашку, сделал глоток сладкого чая.

Иванов ещё пару секунд смотрел мне в лицо, затем моргнул и будто бы вышел из ступора. Он бросил взгляд на часы, выбрался из‑за стола и поспешил к магнитофону. Выключил запись.

Затем он бесшумно вздохнул и сказал:

– Прервёмся, Александр Васильевич. Время.

* * *

Уже в салоне автомобиля, когда вёз нас от здания архива к дому деда Жени, майор Иванов сказал:

– Кстати, Александр Васильевич. Ставлю вас в известность, что завтра в Красношахтинский прибывает следственная группа из Москвы. Сформированная из сотрудников Следственного управления МВД СССР и следователей Прокуратуры СССР. Они едут к нам, чтобы расследовать преступления банды Пескаря. Городской Комитет государственной безопасности Красношахтинского окажет им посильное содействие – соответствующее распоряжение уже отдано. Вчера, шестого октября, Владимир Пискарёв и одиннадцать его подельников были задержаны и взяты под стражу. Они уже дают показания. Как и их жертвы – у банды Пескаря обнаружился большой послужной список, который ещё будет уточняться. В Москве это дело взяли под свой контроль. На самом верху.

Олег Павлович посмотрел на меня из салонного зеркала дальнего вида.

– Все представители банды получат по заслугам, – заверил Иванов. – Мы команда, Александр Васильевич. Не сомневайтесь в этом.

Глава 17

«…Суровый бой ведёт ледовая дружина, – голосом Вадима Мулермана пропела нам радиола, едва вы вошли в квартиру деда Жени, – мы верим в мужество отчаянных парней…» Новой пластинкой («Поёт Вадим Мулерман») Евгений Викторович похвастался перед нами ещё рано утром – заявил, что не зря прокатился в Москву. Сейчас пластинка чуть потрескивала на радиоле, которая приветствовала наше появление бравым хоккейным машем. В квартире пахло чесноком и жареной картошкой. Дед Женя вышел нам навстречу наряженный в фартук – тот самый, который во время его пребывания в Москве носила Надя. Скомандовал нам мыть руки и садиться за стол. «…Трус не играет в хоккей, – из большой комнаты прокомментировала его слова радиола. – Трус не играет в хоккей…»

Ромка сидел за письменным столом, читал книгу. Я отметил, что он сменил роман Беляева на книгу Жозефа Рони‑Старшего «Борьба за огонь» – вспомнил, что эта книга (перевод Орловской) после смерти деда Жени перекочевала в библиотеку моих родителей. Воскресил в памяти те иллюстрации, которые мой младший брат нарисовал к ней тогда (и скорее всего, нарисует теперь). Мысленно пообещал себе, что однажды эти иллюстрации появятся в новом издании книги Рони‑Старшего (они будут смотреться там точно не хуже нынешних). Я задал брату пару вопросов, выслушал его односложные ответы. Взъерошил ему волосы на голове и снова назвал его медвежонком. Улыбнулся: мне нравилось, когда Ромка требовал называть его не прозвищем, а по имени.

Вошёл на кухню – там уже парила в тарелках на столе картошка, прожаренная до румяной золотистой корки. Скрипнул табуретом, разлил по рюмкам из покрытой испариной бутылки «по пятьдесят граммов». Звякнули рюмки – «за встречу». «За синими Карпатами, за соснами крылатыми…» – донёсся из большой комнаты голос Вадима Мулермана. Дед Женя улыбнулся, откинулся на спинку стула – с нескрываемым удовольствием понаблюдал за тем, как мы с Надей уплетали за обе щёки пропахшую чесноком картошку. Сообщил, что в Москве его кормили «отлично»; но «домашняя» еда – всё же лучше, чем «казённая». Дед наполнил рюмки. Положил на ломоть хлеба кусок сала, на котором будто мелкие бриллианты сверкали крупные кристаллы поваренной соли.

«…Зовут её гуцулочкой, ступенчатою улочкой…» – мужским голосом пропела радиола. Мы снова звякнули рюмками – теперь уже «за всё хорошее». Мы с Надей вернулись к поеданию картошки – дед Женя неспешно рассказал нам о столичных красотах, о московской больнице (где его обследовали), об «умных» врачах и красавицах‑медсёстрах. Сообщил, что в город его не отпускали – в магазин «Мелодия» на Калининском проспекте он заглянул уже перед самым отъездом. Описал, как разбегались у него глаза от представленных там музыкальных изданий. Признался, что с удовольствием «спустил» бы там всю пенсию, если бы получил её до поездки в Москву. Описал свои ощущения от полёта из Москвы в Красношахтинский – дед недолюбливал самолёты.

«…Кто ждёт тебя, гуцулочка?» – голосом Мулермана спросила радиола. Мы снова подняли рюмки. Дед заметил, что наши тарелки опустели – поинтересовался, чем мы занимались в его отсутствие. Я увидел, что у Нади на щеках вспыхнул румянец. Усмехнулся: отметил, что Надя явно подумала не о том, о чём спросил дед Женя. Хотя… у меня в голове промелькнули слова деда о симпатичных медсёстрах. Я посмотрел на деда – тот хитро сощурился, словно тоже заметил Надину реакцию на его слова. Я нарушил молчание – рассказал об особенностях моей новой работы (дед сейчас был едва ли не единственным человеком, кому я мог об этом рассказать). Сообщил о нашем походе в ресторан «Ленинград». Упомянул о дебюте Володина и Мельникова в составе ансамбля «Метеоры».

Рассказ о нашем посещении ресторана «Ленинград» прервал телефонный звонок. Я прогулялся в прихожую и снял трубку. Не без удивления услышал голос Феди Володина (только‑только похвалил его – Федин голос – перед дедом Женей).

Володин поинтересовался, понадобится ли нам с Надей завтра «столик».

Я на пару секунд задумался и ответил:

– Разумеется. Зарезервируйте. Передай начальству, что мы придём.

* * *

До вечера мы прослушали две пластинки, пополнившие коллекцию деда Жени. Перебрали стопку привезённых дедом из Москвы бумаг: отпечатанные на пишущей машинке и написанные от руки результаты обследований, справки и заключение врачебной комиссии. В прошлой жизни я прочёл немало подобных записей – сам обследовался не раз. Поэтому разбирал врачебные шифровки со знанием дела: находил в них знакомые слова и даже целые «понятные» выражения. Не увидел среди этого вороха информации ни единого намёка на то, по какой причине у деда Жени двенадцатого декабря перестанет биться сердце.

Признал, что здоровье деда вполне крепкое – для его возраста. Я бы в прошлой жизни подобным здоровьем в шестьдесят шесть лет не похвастался. Хотя проблемы у нас были схожие: и давление, и колени. Вот только на предмет бесплодия я в прошлой жизни не проверялся: подобное мне просто в голову не пришло – после шестидесятилетнего юбилея. Врачебные бумажки твердили: сердце деда Жени пребывало в приемлемом состоянии и в срочном лечении не нуждалось. Я даже задумался над тем, не ошибся ли отец, когда озвучил мне в декабре прошлого тысяча девятьсот семьдесят первого года причину смерти деда Жени.

Вечером к нам явились в гости соседи: Вера и Юля Полушкины. Разговоры о будущем мы тут же свернули. Перешли к обсуждению настоящего и прошлого. Дед заявил, что мы напрасно не купили у соседки из двадцать пятой квартиры мясо. Но тут же нахмурился, когда узнал про спички в замочной скважине – пообещал, что открутит соседу Толику уши. Ухмыльнулся, когда я рассказал о скалке. Заверил меня, что Клавка и Толик – люди неплохие. «Только пить не умеют. Отсюда и все их проблемы». При этом дед Женя уточнил, что мясо соседи приносят с мясокомбината хорошее: на рынке такое не купишь – «да и дороже оно на рынке».

* * *

Дед Женя ушёл ночевать к соседям (к Полушкиным) за четверть часа до полуночи. Ромка к тому времени уже уснул. Ещё долго после ухода деда за стеной нашей комнаты орал телевизор (сперва он сообщил новости, затем транслировал концерт). Мне и Наде его шум не мешал. Даже наоборот: послужил неплохим музыкальным фоном для нашего… общения.

Концерт за стеной ещё продолжался, когда Надя прижалась щекой к моему плечу, устало вздохнула и спросила:

– Саша, может, не стоит нам в завтра идти в ресторан?

– Почему?

– Ну…

Надя выдержала секундную паузу.

– … Там мне будет сложнее обеспечить твою безопасность, – сказала она.

Я усмехнулся.

– Грохнут нас в понедельник. Так что завтра в ресторане можешь расслабиться.

– Тебе совсем не страшно?

– От чего?

– Ну… из‑за Роминого предсказания.

Я повёл плечом: левым, а не тем, к которому прижалась Надя.

Шум за стеной на мгновение стих – за окном с утробным рыком промчался по шоссе автомобиль.

– Будущее можно исправить, – сказал я. – Доказано. Уже неоднократно. Говорю тебе это, как эксперт.

Надя погладила меня ладонью по груди. Я отметил, что от неё пахло ландышами. Хотя пару часов назад мне казалось: она смыла этот запах или полностью заглушила его ароматом мыла. За стеной вновь зазвучала песня – я невольно улыбнулся: эту песню я уже слышал сегодня дважды («Трус не играет в хоккей» в исполнении Вадима Мулермана).

– Саша, ты говорил, что у тебя… там, во сне были дети, – сказала Надя. – И что ты считаешь себя плохим отцом. Почему?

Я хмыкнул.

Повернул голову и взглянул на Надин лоб.

– Почему говорил? Или почему считаю?

– Почему считаешь.

– Неожиданный переход с Ромкиных рисунков на моё отцовство.

Мне показалось, что Надина рука у меня на груди напряглась.

Я снова взглянул на потолок.

– И всё‑таки? – сказала Надя.

– Я так не считаю. Это просто факт. В той жизни… в том сне я был плохим отцом. Так получилось. Слишком увлёкся работой и собственными хотелками. Неправильно расставил приоритеты. Считал, что моя задача – обеспечивать семью материально. На этом свои усилия и сосредоточил. Потому что так мне было удобно. Много работал, мало времени уделял семье. Это хороший рецепт для гарантированного развода. Как оказалось. И как следствие – плохие… не слишком хорошие отношения с детьми.

– Саша, расскажи мне о своих детях, – попросила Надя. – Чем они занимались? Ну… там, в твоём сне.

– Дожидались, когда получат моё наследство.

Надя приподняла голову – её глаза блеснули.

– Кем они работали? Чем увлекались?

– Старший окончил журналистский факультет МГУ. Да только не заладилось у него с журналистикой. Времена тогда были непростые. Подался в бизнес. Я помог. Он разорился. Я снова помог. Это была моя ошибка. Приучил к своей помощи. Потом…

Я замолчал, махнул рукой.

– Теперь промотает своё наследство. На пару со своей мамой.

– А младший? У тебя же не один сын был, как я поняла?

– Младший живёт в Риге. Оппозиционер. Никем не признанный. Звонил мне раз в три месяца: «Вышли денег. Здравствуй, папа». Вот результат, когда ребёнка воспитывает только мать. Да ещё и… такая. Где только были мои глаза, когда я женился.

– Почему ты их сам не воспитывал?

– Потому что меня к ним подпускали только за деньги. Плата бралась за каждую встречу – и это помимо алиментов. Весело, да? Да и они… не горели желанием обнять папу. Только выставляли мне счета на свои хотелки: мамина школа. Вот как‑то так.

Надя покачала головой.

– Ты говорил, что с третьей женой у вас не было общих детей. С этой… со Светой Плотниковой. А от второй жены у тебя дети были?

– Я о них сейчас и говорил. Двое.

Надя тряхнула головой.

– Подожди. А от первой? Первая жена тебе детей не родила? Ну… в этом твоём сне. Или я этот момент пропустила?

– От первой жены у меня были трое: два сына и дочь.

Надя поёрзала, навалилась мне на плечо.

– Чем они занимались… там? – спросила она.

– Старший сын пошёл по моим стопам, – сообщил я. – Поначалу. Окончил Химфак МГУ. В начале двухтысячных ему предложили хорошую работу в Киеве. Он переехал туда с семьёй. В последний раз я с ним разговаривал в две тысячи двадцать втором году.

За окном снова промчался автомобиль. Его дребезжание слилось с пением соседского телевизора. На пару секунд слова звучавшей за стеной песни стали неразборчивыми, но потом я услышал: «…Ленинской правдой заря Коммунизма…»

– А потом? Ты же умер… ну, твой сон закончился… в две тысячи двадцать шестом? Сын тебе четыре года не звонил?

Я покачал головой.

– Нет.

– Почему? Он ведь… не умер?

– Не знаю, – ответил я. – Мы и в тот раз поговорили нехорошо. Это ещё мягко сказано.

– Что случилось?

– Время такое наступило. Тогда. В наших отношениях.

– Саша, я не понимаю. Объясни.

– Наденька, давай не сейчас, ладно?

Я накрыл ладонью Надину руку.

Надежда пожала плечом.

– Хорошо, Саша, как скажешь. А… второй сын и дочь? Те, от первого брака.

– Второй сын отучился в Суворовском училище. Это было его решение. Потом окончил Рязанское воздушно‑десантное командное дважды Краснознамённое училище имени Ленинского комсомола. Дослужился до полковника. Боевой офицер.

Мне почудилось, что Надя встрепенулась.

Почувствовал её взгляд.

– Будет генералом? – сказала она. – Я имею в виду, после того как ты… вроде бы как умер.

Я покачал головой.

– Не будет. Погиб при выполнении боевого задания. В две тысячи двадцать третьем году, весной.

«…В бурях крепка, как скала, – пропел в квартире соседей телевизор, – в грозных сраженьях врагов сокрушая…» Песня прервалась, словно у соседей вдруг отключили электричество, или сломался телевизор. Чуть слышно провыл за окном ветер.

– Дочь у меня была только одна, – сказал я. – Окончила школу с золотой медалью. Отучилась в консерватории. Прекрасно пела: была солисткой в известной группе, появлялась на экранах телевизоров. Умерла в девяносто седьмом. От передозировки наркотиков.