Текст книги "Проект "Будущее". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц)

Дед Женя покачал головой и заявил:

– В политике, Санёк, не место для белых перчаток. Чтобы ни говорили о Сталине, но своё дело он сделал: сохранил страну. Он не просто сохранил её, как пятно на карте. Он сохранил и тех людей, которые погибли во Вторую гражданскую. И тех, кого фашисты убили в лагерях после победы в той, в другой войне, о которой сейчас помню только я. Великая Отечественная, Санёк, унесла много жизней. Сохранение целостности страны и индустриализация тоже стоили нам больших человеческих потерь. Но наш народ не исчез. Советские граждане не прячутся сейчас в сибирской тайге. Они растят детей, занимаются наукой, летают в космос. Я прожил хорошую жизнь, внук. Эту: вторую. Почти ни о чём не жалею – только о том, что рано умерла твоя бабушка. Так что…

Евгений Викторович развёл руками.

– … Умру, так умру. Никто не вечен. Но я рад тому, что передам эстафету в твои руки. Честно признаюсь: такого не ожидал никто, даже я. Этот телефон нам в квартиру провели как раз на такой случай: если вдруг… снова. Чтобы ты понимал, за всей нашей семьёй постоянно присматривали. Государство. И за мной, и за тобой, и за твоими родителями. Время от времени я встречался с куратором. К слову, я показал ему фотографии Ромкиных рисунков. Но Ромку я на тему будущего не разговорил. Сомневаюсь, что с ним случилось то же, что и со мной. Он всё тот же ребёнок, пусть и не похожий на других. Разговаривал с ним не только я, но и спец из Комитета. Приезжал один такой из Москвы. Ромка с ним на контакт не пошёл. О «запретной» папке твой брат не беседует ни с кем.

Я кивнул и согласился:

– Разговорить Ромку – та ещё проблема.

– Чтобы ты понимал, Санёк, – сказал дед Женя, – твоего брата никто не пытал. В тюремные застенки его не бросили, опыты над ним не проводили. Время от времени я отправляю фотокопии его рисунков на указанный мне куратором адрес. Но в них пока не было никакого намёка на знание будущего. Кроме тех циферок на портретах из «запретной» папки. Так что не переживай: под замок тебя никто не посадит. От тебя понадобится только информация. Та самая, которую ты только что озвучил мне. Разумеется, тебя возьмут под охрану. Потому что ты сейчас представляешь для нашей страны большую ценность. Но это не значит, что тебя лишат свободы. Я в своё время прекрасно себя чувствовал в Москве. Понимал, что делаю важное дело. Или ты не хочешь изменить будущее?

– Кое-что я бы точно изменил…

– Вот и прекрасно! Теперь у тебя появится такая возможность. Как говорил Маяковский: «Единица – вздор, единица – ноль, один – даже если очень важный – не подымет простое пятивершковое бревно, тем более дом пятиэтажный». Теперь ты будешь не один, Санёк. На твоей стороне будет вся мощь нашего советского государства. Доказывать точность своих предсказаний тебе почти не придётся. В своё время я уже всё доказал – кому положено, об этом знают. Разумеется, поначалу твои рассказы не воспримут на веру. Но ведь доказательства последуют. Анджелу Дэвис освободят в обозначенный тобой срок… найдутся и другие доказательства. Мы с тобой только носители информации, Санёк. Что сделать с нашими предсказаниями, решат другие: те, кому положена такая работа.

Дед Женя указал на меня пальцем и заявил:

– Мы с тобой не семи пядей во лбу. Какими бы умными мы себя ни считали. Мне ещё тогда, в двадцать пятом объяснили: любые масштабные действия необходимо тщательно спланировать, просчитать последствия. Для этого у нашего государства есть специально обученные и очень башковитые люди. Которые точно определят тот самый момент, когда стоило бы изменить историю. Ведь ты же сам понимаешь, Санёк: одно масштабное изменение – и большинство твоих других предсказаний потеряют актуальность. Потому что история пойдёт уже по другому пути. Каждое изменение будущего повлечёт за собой лавину других изменений. Чем масштабнее перемены, тем сильнее будет лавина перемен. Тут важно не пороть горячку, Санёк, и всё верно просчитать.

– Это я понимаю, дед…

– Прекрасно, что понимаешь, внук. Даже эти твои литий-ионные аккумуляторы уже изменят будущее. Как они его изменят? Мы с тобой такое вряд ли предскажем. Но есть специалисты, которые такие изменения просчитают. Ведь не все изменения приведут нас в светлое будущее, Санёк. Я когда-то планировал, что застрелю Троцкого. Считал, что будущее от этого точно улучшится. Но умные люди мне объяснили, что всё не так уж просто. Троцкий был лишь вершиной айсберга. Его убийство этот айсберг бы пошатнуло. Но движение этой громадины бы продолжилось. А вот меня бы наверняка расстреляли. Дальше: всё пошло бы по известному мне сценарию. Возможно, Вторая гражданская началась бы даже раньше. Потому что смерть Троцкого возмутила бы его сторонников.

Евгений Викторович развёл руками.

– Тут нужно по-умному делать, Санёк, – сказал он. – Доверь это дело тем, кто в нём разбирается. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Пусть отмеряют те, кто это умеет. И режут те, кто резать натренирован. Мы с тобой, Санёк, химики – не стратеги, не государственники. За безопасность государства отвечает соответствующий комитет. Вот пусть он этой безопасностью и занимается. Мы с тобой займёмся другими делами, важными лично для нас. Позаботимся о том, чтобы Ромка окончил школу здесь, в Красношахтинском. Вот это уже наше с тобой личное дело. Тут мы справимся без чужой помощи, я надеюсь. Уверен, что это не единственная твоя цель. Прошлая жизнь преподнесла тебе много уроков. Многие из этих уроков ты выучил – поэтому теперь прежние ошибки не повторишь.

Дед Женя улыбнулся.

– Не повторю, дед, – заверил я.

– Вот и прекрасно, Санёк. Рад, что ты меня понял.

Я показал рукой на лежавшие рядом с дедом фотографии и сказал:

– Ромка ведь не только твою смерть предсказал? Стопка фотографий у тебя, дед, как погляжу, накопилась немаленькая. Там тоже портреты с цифрами?

– Так и есть, Санёк, – сказал дед Женя. – Портреты. С цифрами…

Дед Женя не договорил: в прихожей у меня за спиной дважды щёлкнул замок.

Евгений Викторович вздрогнул, воровато посмотрел поверх моего плеча. Затем он резко склонился над столом, поспешно сгрёб разложенные на столешнице фотографии в кучу и сунул их в чёрный конверт.

У меня за спиной распахнулась дверь – явился из школы мой младший брат Ромка.

Глава 3

– Дед, я дома! – звонким голосом сообщил Ромка. – В пятнадцать часов обед.

Евгений Викторович спрятал конверт с фотографиями под стол.

Громко ответил:

– Обед по расписанию! Сегодня щи и жареная картошка.

Я вскочил со стула и поспешил навстречу к младшему брату.

Ромка поставил на полку рядом с вешалкой школьный портфель, снял полуботинки. При своём росте (метр и шестьдесят сантиметров) он не походил на ученика четвёртого класса – выглядел старшеклассником. За минувшие со времён первого сентября дни его волосы отросли и топорщились теперь в стороны, точно иглы ежа. Узел пионерского галстука чуть сместился в сторону. Серый однобортный пиджак застёгнут лишь на верхнюю пуговицу. Ромка услышал мои шаги (я понял это, потому что он улыбнулся), но не поднял на меня взгляд. Он редко смотрел людям в глаза (даже деду и родителям).

– Привет, медвежонок! – сказал я.

Сграбастал Ромку в объятия – тот потёрся щекой о мою грудь.

Ромка не любил, когда его обнимали – позволял такое только маме и мне.

– Привет, Саша, – сказал мой брат. – Я не медвежонок. Я – Рома.

Я взъерошил брату причёску (взъерошенную до меня ветром).

– Как дела в школе, медвежонок?

Ромка дёрнул головой, словно всё же решился заглянуть мне в лицо. Поднял взгляд лишь до моего подбородка.

– Всё хорошо, – сказал он. – Всё по расписанию.

Я сощурил глаза и спросил:

– Сколько двоек сегодня получил?

Ромка высвободился из моих объятий, покачал головой.

– Я не получаю двойки, – сообщил он. – Сегодня получил пятёрку. По русскому языку. Было несложно.

Мой младший брат надел домашние тапки (он не стаптывал на них задники), взял в руку портфель.

– Всё по расписанию, – повторил он. – В четырнадцать часов я сделаю домашнее задание по русскому языку и по математике. В пятнадцать часов обед. К семнадцати часам мне на музыку. Сейчас я буду читать и рисовать.

Следом за Ромкой я прошёл в меньшую из комнат (в Ромкину). Мебели там было немного: письменный стол около окна, шкаф, книжные полки, металлическая кровать с провисшими пружинами, деревянный стул и бордовое кресло (такое же стояло и в комнате деда Жени). Я уселся в кресло; проследил за тем, как Ромка переоделся. Мой младший брат сделал всё чётко, словно запрограммированный автомат: повесил рубашку и пиджак в шкаф, аккуратно уложил на полку пионерский галстук, натянул синие шорты. В мою сторону Ромка почти не смотрел. Словно кресло пустовало.

Ромка неспешно расставил на книжной полке учебники, сунул в ящик стола тетради.

Мой младший брат показал рукой на настенные часы и сообщил:

– Уроки – в четырнадцать часов. Сейчас – читать и рисовать.

Я услышал, как на кухне загрохотал посудой дед Женя.

Спросил:

– Медвежонок, я посижу тут? Я тебе не помешаю?

Ромка дёрнул головой и ответил:

– Сиди.

Я потянулся и зевнул.

Мой младший брат уселся на стул, раскрыл перед собой на столешнице книгу («Два капитана», В. Каверин – это я прочёл на обложке книги, когда Ромка переодевался). Ромка прошуршал страницами. Я взглянул на него в профиль и отметил, что мой младший брат походил на маму: такие же длинные густые ресницы и пухлые губы, такие же чёткие брови (словно подправленные специалистом по работе с бровями). От деда и отца Ромке (как и мне) достался нос с широкой переносицей и широкая нижняя челюсть. Ромка пошевелил губами – он всегда так делал, когда читал. Держал спину ровной – к этому его и меня приучили родители.

* * *

Мне было десять лет, когда родился Ромка. Папа тогда много работал, мама была завалена домашними делами. Поэтому немалая часть заботы о младшем братишке легла на мои плечи. В свои школьные годы я потратил на заботу о Ромке больше времени, чем уделил его своим детям (в тех случаях я последовал примеру отца: работал). Во время службы в армии я больше всего скучал именно по своему младшему братишке. Да и во время учёбы на первом курсе я чаще наведывался не в Тольятти к родителям, а сюда, в Красношахтинский. Не только потому, что здесь остались мои школьные друзья – здесь был Ромка, который тоже по мне скучал.

Мой брат всегда выделялся среди своих сверстников. Он родился крупным, как и я. В детсадовской группе он был самым высоким ребёнком. Меня забавляло, когда я видел его обувь рядом с обувью других детей – Ромкины башмаки казались «Титаником», стоявшим у пристани рядом с речными пароходами. К трём годам стало очевидно, что выделялся Ромка не только физическими параметрами. Не походил он на сверстников и своим поведением. Он никогда не смотрел собеседникам в глаза, пугался громких звуков, редко проявлял эмоции, избегал тактильных контактов. Мы к его поведению привыкли – посторонним оно казалось странным.

Врачи нам заявили, что у Ромки явная «задержка психического развития». Помню, как маму расстроил такой диагноз. Я тогда долго ей объяснял, что Ромка всего лишь ребёнок – он выглядел гораздо старше своего возраста, поэтому и казался «заторможенным». «Дурачком» Ромку при мне назвали только однажды. Такое слово сказал парень из нашего двора – он был на год старше меня. Я сломал ему нос, за что впервые очутился в милиции. Поход в милицию меня не сильно впечатлил. Зато мой поступок впечатлил болтунов. При мне они о Ромке вслух плохо не говорили. Даже за моей спиной редко шептались: боялись, что я об этом узнаю.

«Дурачком» мой младший брат точно не был. Я это доказал родителям, когда обучил Ромку считать до ста. Читать Ромка научился уже в пятилетнем возрасте. В глаза собеседникам он по-прежнему не смотрел, избегал шумных мест, редко общался со сверстниками. Однажды вечером он внезапно отложил в сторону книгу (тогда он читал «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше») уселся за письменный стол, открыл альбом, взял в руку мою авторучку. Всё это произошло буквально у меня на глазах. Я тогда наблюдал за тем, как Ромка всё увереннее чиркал металлическим пером по бумаге, оставлял на ней короткие чернильные штрихи.

Мой младший брат никогда не учился рисовать. Он просто сел и нарисовал картинку, при виде которой я приоткрыл рот от удивления. Это была сценка из повести Астрид Линдгрен, которую Ромка тогда читал. Я узнал на рисунке и Малыша, и Карлсона. Они выглядели, точно реальные люди. Словно Ромка действительно их увидел и запечатлел их образы на бумаге. Ему тогда только-только исполнилось шесть лет. Родители с тревогой думали о его предстоящей учёбе в школе. А Ромка своим первым рисунком им в очередной раз доказал, что отличался от других детей. Я показал рисунок брата в школе – там не поверили, что его нарисовал Ромка.

Ромкины рисунки всегда состояли из нагромождения чернильных полосок. Сначала казалось, что мой младший брат их разбрасывал по листу бумаги хаотично. Но постепенно из этих штрихов появлялся рисунок: никакого кубизма и прочих абстракций – только реализм, словно на фотографии. Ромка рисовал сценки из прочитанных книг. Обычно это происходило, как в тот, в первый раз. Мой младший брат читал книгу. Затем вдруг откладывал её в сторону и брался за авторучку. Я проверял: Ромка всегда рисовал ту самую сцену, которую только что прочёл. Словно он сам себе доказывал, что представил её такой же, какой её описал автор книги.

Я неоднократно отыскивал в книгах описания нарисованных Ромкой персонажей. Всякий раз обнаруживал, что мой младший брат в своих иллюстрациях учитывал все упомянутые писателями детали: одежду, внешность. Ромка даже передавал настроение той или иной сцены. Его рисунки не казались статичными, словно Ромка наблюдал за героями книги и в опредёлённый момент просто нажал кнопку спуска на своём воображаемом фотоаппарате. Я расспрашивал его о рисовании. Брат мне всегда говорил, что не рисует. Он утверждал, что рисовать не умеет; а только обводит чернилами уже готовые рисунки, которые увидел на белом листе бумаге.

К повести «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше» мой младший брат нарисовал десять иллюстраций. Все они были ничем не хуже тех, которые я увидел в самой книге. Да что там «не хуже» – явно лучше. Его герои были словно настоящими, без «мультяшности». Точно мой брат действительно увидел их вживую, и лишь перенёс их образы на бумагу. Так с тех пор и повелось. К каждой последующей прочитанной книге Ромка рисовал десять иллюстраций. Зачастую совсем не похожих на те, которыми сопровождали книги «издательские» художники. Потому что его рисунки всегда были «правдивы»: точно соответствовали описаниям авторов книг.

В «задержке психического развития» моего брата обвиняли неоднократно. Это расстраивало маму. Я предложил, чтобы она показала этим обвинителям Ромкины рисунки. Потому что рисунки подтверждали: «задержки» не было – только «опережение». Я часто повторял маме, что «стандартных» людей не бывает. Одни писаются во сне, другие заикаются. Третьи – трусы и подлецы. Кто из них с «задержкой»? Мой младший брат всего лишь не любил общение, да не смотрел людям в глаза. Имел на это полное право. Разве это признак «задержки психического развития»? Зато он гениально рисовал, много читал, играл на гитаре и без труда осваивал математику.

Поначалу мой младший брат рисовал только иллюстрации к книгам. На чужие просьбы нарисовать «лошадь», «собаку» или «автомобиль» он реагировал неизменным «нет». Первый портрет он нарисовал в семилетнем возрасте. Тогда и появилась у него та самая «запретная» папка. В эту папку Ромка складывал портреты: рисунки, не имевшие никакого отношения к книгам. Не отвечал, кого именно нарисовал. Никому те рисунки не показывал. Закатывал истерику всякий раз, как только замечал, что в «запретную» папку совали свой любопытный нос я или родители. Подобного запрета на просмотр его иллюстраций к книгам никогда не было.

В Ромкину «запретную» папку я, разумеется, заглядывал неоднократно. Пока не убедился, что интересного там мало: почти никого из нарисованных Ромкой людей я не знал. Других знал, но не увидел в их изображениях ничего примечательного (о цифрах тогда не догадывался). Поэтому я быстро потерял к той папке интерес. Иллюстрации к книгам мне нравились больше, да и не нарывался лишний раз на «истерику» своего младшего брата. После Ромкиной смерти (в тысяча девятьсот девяносто втором году) я о запретной папке не вспомнил. Хотя самые интересные Ромкины иллюстрации повесил в деревянных рамках на стену в своей питерской квартире.

Ромка пошёл в первый класс, когда я уже окончил школу. В местный университет я не пошёл: тот не соответствовал моим амбициям. В МГУ с первой попытки не пробился. Целый год я отработал на химзаводе, развлекался с приятелями и следил за Ромкиной учёбой. В школе с моим младшим братом учились парни с нашего двора, которые его давно знали и помнили, чей он брат. Учителя меня тоже не забыли. Местные хулиганы не связывались с Медведем (так меня называли и в школе, и во дворе). Ромка никогда не жаловался. Но я через его одноклассников выяснил, что особых проблем у него в школе не возникло (хотя он не завёл там и друзей).

В классе Ромка был сам по себе. В нынешней его школе с этим давно смирились. С учёбой у него всё было в полном порядке: мой младший брат был одним из лучших учеников в классе. Был бы лучшим, если бы не устраивал время от времени «демарши». Ромка с малых лет придерживался в жизни чёткого расписания. Это был ещё один его «пунктик» (наряду с тем, что он не смотрел другим людям в глаза, не любил шум и, как выяснилось, побаивался высоты). Ромка жил по чёткому расписанию. Воспринимал негативно любые перемены. На дополнительные уроки (не стоявшие в расписании) он принципиально не ходил, как бы его ни уговаривали.

Ромкина жизнь подчинялась строгому графику. Он засыпал и просыпался в одно и то же время. В шесть часов пятнадцать минут он делал зарядку под звучавшую по радио передачу «Утренняя гимнастика». Строго по часам завтракал и точно в одно и то же время уходил в школу. Расписание уроков заучивал первого сентября – следовал ему вплоть до конца учебного года, с трудом (и далеко не сразу) привыкал к его изменениям. Обед, ужин, занятия во Дворце пионеров – всё это еженедельно проходило в одно и то же время. Любые изменения собственного графика Ромка встречал в штыки. К таким переменам мы его обычно готовили заранее.

* * *

Почти четверть часа я наблюдал за тем, как мой младший брат читал книгу. Ромку мой пристальный взгляд не отвлекал. Я смотрел, как Ромка шевелил губами и переворачивал страницы. Прислушивался к пению птиц за окном и к поскрипыванию паркета (это расхаживал по коридору из кухни в комнату и обратно дед Женя). Я увидел, как Ромка вдруг запрокинул голову – он точно к чему-то прислушался. Я улыбнулся. Потому что сообразил, что скоро произойдёт. Не ошибся: мой младший брат вложил между страницами закладку и отодвинул книгу к краю стола. Ромка достал из ящика стола альбомный лист, вооружился авторучкой.

В своё время я потратил много времени на уговоры брата: убеждал его рисовать карандашами, красками или же хотя бы шариковой ручкой (массовый переход на «шарик» у нас в городе случился в прошлом году, когда я вернулся из армии). Мне шариковые ручки понравились – Ромка их не оценил. До самой своей смерти мой младший брат неизменно рисовал только авторучками. Хотя шариковой ручкой он всё же пользовался в школе: в старших классах (когда учился в Тольятти). Вот и сейчас мой младший брат проверил заправку авторучки с металлическим пером. Улыбнулся, склонил голову и прочертил на бумаге первый штрих.

Рисовал Ромка неспешно – как и всегда. Выглядел он сосредоточенным, серьёзным. На каждую иллюстрацию он тратил почти час времени. Словно продумывал каждый последующий штрих. Я не помнил, чтобы Ромка не завершил хотя бы одну иллюстрацию. Он все свои рисунки доводил до финальной черты. Исключительно редко прерывался во время рисования. Словно пребывал всё это время в трансе (видел перед мысленным взором некую картинку, которую упорно переносил на бумагу?) Ромка чуть склонил на бок голову, закусил губу. Я беззвучно усмехнулся и встал с кресла – Ромка на мои движения не среагировал.

Дед Женя буквально минуту назад проследовал мимо двери Ромкиной комнаты на кухню.

Туда же пошёл и я.

Евгений Викторович сидел за столом, листал страницы тетради с описанием принципа работы литий-ионных аккумуляторов. При моём появлении он вскинул голову – узнал меня, кивнул.

– Рисует? – спросил дед Женя.

– Рисует, – ответил я.

Прикрыл кухонную дверь, уселся за стол напротив деда.

Спросил:

– Так что там с фотографиями?

Дед бросил взгляд на стену (словно взглянул на сидевшего за стеной Ромку). Вынул из-под стола чёрный конверт с фотографиями нарисованных моим младшим братом портретов. Положил их перед собой поверх моей тетради.

Взял из стопки одну и показал мне. Портрет молодого мужчины с широко открытыми глазами и большим ртом. Без сомнения, портрет выполнен Ромкиной рукой. На вид мужчина был не на много старше меня нынешнего.

– Узнаёшь? – тихим голосом спросил Евгений Викторович.

Я пожал плечами.

– Выглядит знакомым. Я точно видел его раньше. Но… не помню, кто это такой.

– Мой сосед, – пояснил дед Женя. – Покойный. Васька Полушкин из десятой квартиры.

Евгений Викторович протянул мне фотографию и всё так же тихо сказал:

– На циферки посмотри. Пятое апреля этого года. У Васьки сердце прихватило. В этот самый день. Его жена, Верка, прибежала тогда ко мне, вызвала скорую. В тот же день Васька и помер. Но эти циферки на его портрете тогда уже стояли.

Я отыскал взглядом спрятанные Ромкой между штрихами на портрете числа.

– Или вот, посмотри…

Дед Женя выудил из стопки другую фотографию: портрет женщины.

– Это Люська Кузякина из последнего подъезда, – сообщил он. – Почти год назад утопла на речке. С моста её толкнули. В шутку. А она не вынырнула, захлебнулась. В ту самую дату это случилось, которую проставил на рисунке наш Ромка.

Евгений Викторович похлопал ладонью по лежавшим рядом с чёрным конвертом фотографиям.

Сказал:

– Тут таких портретов больше двух десятков. Многих этих людей я не знаю. Но некоторых узнал. Кто-то уже помер. Другие ждут своего часа, как я. Ромка им всем даты расписал. Подождём, посмотрим. Только вряд ли твой брат ошибся.

– Подождём? – переспросил я.

Дед Женя развёл руками.

– Ну, а что нам остаётся? – сказал он. – Толку нам от тех Ромкиных чисел? Могилку заранее вырыть? К доктору я, конечно, схожу. Может, и подлатают мой мотор. А вот как быть с другими? Тут только цифры указаны.

Евгений Викторович указал на фотографии и спросил:

– Что с ними в тот день случится? Кто это знает?

– Но ты же передал эти портреты в КГБ?

– Передал, – ответил дед Женя. – Да толку-то с того? Комитет заботится о безопасности государства. Каждому Ваське и Женьке они сердце лечить не станут. То не их дело. Да и не ясно ведь, что именно лечить нужно. Что с ними со всеми произойдёт? Инфаркт миокарда? Инсульт? Кирпич на голову свалится? Захлебнутся в речке? Как это предугадаешь?

Евгений Викторович покачал головой.

Он наклонился над столом и пальцем ткнул в верхнее фото: портрет девчонки-подростка.

– Вот с этой, например, что стрясётся? Завтра её срок придёт. Эти числа точно не врут. Ребёнок совсем. Да и чем ты ей поможешь? От чего её беречь? Смерть ведь такая: часто является неожиданно. Я поговорил об этой девочке с Ромкой. Не показал ему, естественно, это фото. Иначе бы разговор вообще не состоялся. Но я подробно ему эту девицу описал.

Дед Женя пожал плечами.

– Сказал, что знает её. Красивой её назвал. Но не имя девчонки не сказал, ни как она умрёт не сообщил. Повздыхал только. Я в школу его пошёл. Показал там этот портрет детям. Подумал: раз Ромка её знает – значит видел. Где такое могло произойти? Только в школе. Оказалось, что это Лидочка Папина из пятого «А» класса. Я даже её отца вспомнил. Он работал вместе со мной на заводе. Молодой, бестолковый. Только толку-то мне от этого знания?

Евгений Викторович развел руками.

– Так и не решил пока, что с этой информацией сделаю, – сообщил он. – В милицию не пойдёшь: Ромкин рисунок ничего не докажет. В КГБ молчат. Да, я им об этой Лидочке сообщил. Девчонка завтра умрёт. Но вот когда? Ночью? Утром? Днём? Вечером? По какой причине? В больницу её сразу отвезти? Или беречь от удара током? Может, к речке её не подпускать?

Дед Женя вскинул руки.

– День остался…

– Как, говоришь, дед, её фамилия?

– Папина.

– Машина её собьёт, – сказал я. – Во второй половине дня. Когда эта Лидочка пойдёт домой из школы.

Евгений Викторович замер. Он посмотрел мне в лицо, словно решил считать мои эмоции. Солнечные зайчики на кухонной стене спрятались в тень. В звучавших на улице птичьих голосах стало больше тревожных нот.

– Откуда ты это знаешь? – спросил дед Женя.

Я набрал в лёгкие воздух… но не ответил.

Потому что в прихожей задребезжал дверной звонок.

Дед взглянул поверх моего плеча и сказал:

– Кого это к нам принесло?

Он спешно собрал в конверт фотографии, сунул их под стол и поспешил в прихожую. Я выдохнул, скрипнул табуретом: развернулся спиной к окну. Понаблюдал за тем, как дед Женя прошоркал подошвами тапок по паркету – добрался до входной двери.

Щёлкнули замки, дед приоткрыл дверь.

Мне показалось, что не спине деда Жени напряглись мышцы.

– Олег Павлович? – произнёс дед.

– Здравствуйте, Евгений Викторович, – ответил тихий мужской голос. – Рад видеть вас снова. Мне передали ваше сообщение.