Текст книги "Снежный ком"
Автор книги: Анатолий Чехов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)
Папа открыл книгу на той странице, где был сфотографирован дом, весь как будто в деревянных кружевах.
– Видишь, какое кружево? – сказал папа, и я обрадовался, что подумал точно, как он.
– У каждого дома свое человеческое лицо. Да и названия сходные… Окна – глаза. Над глазами – резные украшения – «очелья», тоже от слова «чело», значит, лоб. По сторонам «сережки». Настоящие вышитые полотенца… А эти деревянные крюки, что поддерживают желоба, – «курицы». Их обязательно делали похожими на головы птиц.
– Пап, – спросил я, – а почему здесь тонкий конь, и глаза у него горят, а здесь – здоровенный, грудастый?..
– Конь – это, брат, хранитель дома, – с особым значением сказал папа. – На гребень крыши надевалось целое бревно с корнем. Называлось оно «шелом», значит, «шлем»… Из корня этого бревна и вырезался конь по вкусу хозяина – кому нравился такой вот тонкий, а кому – грудастый… Видишь, какой на этом доме красавец? Прямо как птица! Так и кажется, что улетит… А вот посмотри эти точеные столбики – балясинки, балкончики, крылечки, – все они создают такой уют душе, что в другом, например, каменном доме, такого уюта никогда быть не может. Через их красоту душа человека с душой дома сливается, и человеку в таком доме жить легко и радостно. А как в народе о дереве говорят!.. «Белая березонька – молодушка», «Дубок – в землю глубок», «Найдешь келью и под елью».
– Верно, пап. Помнишь ходили за грибами, а нас дождь захватил. Мы тогда под ёлкой спрятались и нисколько не промокли.
– Ну вот видишь, и у тебя есть опыт… А сосна, – продолжал он, – у старых мастеров называлась не иначе, как «матушка-кормилица» – дома-то все из сосны да из лиственницы строили… И все без единого гвоздя! Да какие терема! Всему миру на заглядение!.. «Как и тот ли терем изукрашенный красоты несказанный, а внутри его, терема изукрашенного, ходит ясно-солнышко красное…» – вот какие песни о тех домах народ складывал!.. А сколько прекрасных вещей делали из дерева, особенно из бересты, тех, что сейчас штампуют из пластмассы.
– Пап, расскажи про эти скворечники, – попросил я.
– Это что, мужик и баба «Понюхам?» Забавная пара… А создал их знаменитый в свое время резчик по дереву Савинов… Те люди, что в древности жили, не глупее нас с тобой и многих других были. Технические возможности у них были ограниченные, как теперь говорят, зато выдумки и таланта с избытком! Золотые руки!.. Саму душу дерева понимали!..
– Пап, а ты маме про эти дома, как мне, рассказывал?
– Ей все это неинтересно, – сразу потускнев, невнятно сказал папа.
– Что ты, пап! Ты даже не знаешь, как интересно!
– В самом деле? – покосившись на меня, недоверчиво спросил он.
– Замечательно интересно!
Бедный папа даже вздохнул и от волнения некоторое время не мог говорить.
– Ты что, пап?
– Так… Не часто слышу такое… Спасибо тебе…
– За что, пап? Это тебе спасибо!.. Ты ведь так интересно рассказываешь!..
– Кому интересно, а кому и вовсе неинтересно. Был бы я закройщик ателье или ездил бы за рубеж, привозил красивые тряпки, тут бы мама от меня и на шаг не отходила бы.
– Человек, пап, должен уметь красиво одеваться, – назидательно сказал я. – А в магазинах ничего не купишь. В комиссионки и то хорошие вещи теперь не несут. Только по знакомству, на руках и можно кое-что достать… Сейчас, чтобы одеться женщине, – с полным знанием дела поведал я, – надо ехать в Тбилиси или во Владивосток…
– Во что одеться? – с неожиданной злостью спросил папа. – В шутовский замшевый костюм а-ля «Тирольский стрелок», с бахромой и кистями? Да убивать надо таких красавиц районного масштаба, готовых за тряпки душу черту продать! И все только для того, чтобы переплюнуть фасоном соперницу, кстати, такую же дуру, если не еще хуже!
– Ты про кого, пап?
– Извини, роль репетировал. Играю роль судьи, как в самодеятельности… Только дома все почему-то подсудимый, – неожиданно добавил он.
– А у тебя здорово получается, – похвалил я.
– Получится тут, – не очень весело сказал папа. – А если разобраться, – с той же запальчивостью продолжал он, – налицо сплошные парадоксы: наши модницы гоняются на Западе за синтетическим «красивым» тряпьем, а весь Запад гоняется за нашим хлопком и льном! Там-то люди тоже кое-что соображают?
– На Западе два батника стоят столько же, сколько килограмм колбасы, – заметил я, точно зная от мамы, что это именно так. – Там очень красивые вещи можно за копейку купить…
Мне показалось, что мой умный папа, который все знает, не очень ясно представляет, что «батник» – вовсе не «ватник», то есть его телогрейка, а такая особенно красивая кофточка.
– Никакие батники-ватники в отношениях людей не помогут, сынок, – так же сердито продолжал папа, – если вместо души – пучок ветоши или, что еще хуже, захватанный руками пятак! Если хочешь знать, тряпичная красота женщин вместе с их косметикой – всего лишь средство дезинформации мужчин. Веселенькая наживка, под которой обыкновенный железный крючок, да еще и с зазубриной!
– А зачем тогда мужчины наживляются?
– А черт их знает, зачем?..
– Значит, наживка действует! – сделал я вывод, уложив папу на обе лопатки. Но чтоб закрепить победу, неосторожно ляпнул:
– Не будешь же всю жизнь в телогрейке ходить!..
Конечно, я тут же пожалел, что с языка сорвалась именно та фраза, которую очень часто повторяла мама. С этих слов и начинались у них самые громкие ссоры.
Когда папа в телогрейке, мама не берет его под руку и даже старается немного отстать, как будто они не очень знакомы. Ей хочется, чтобы папа, как чекист, распоряжался на стройке в кожаной куртке. То, что мама вроде бы стеснялась с ним идти, всегда очень обижало папу, но телогрейку сбою на стройку он надевает обязательно. Потому что, как он сам говорил, привык к ней с детства и «знает ей цену». А я такое ляпнул…
Папа даже побледнел, услышав знакомые слева. Глаза его потемнели, брови грозно сдвинулись к переносице. Неожиданно он рассмеялся и даже головой покрутил. Сняв очки и положив их на стол, он повернулся ко мне, поправил распахнувшееся на моей груди одеяло, положил свои тяжелые руки мне на плечи и спокойно сказал:
– Телогрейке, сынок, мы должны ставить памятники в каждом городе, как трижды, четырежды Герою Советского Союза… В телогрейке твой дедушка – Яков Петрович Ручейников строил Магнитку, в ватном солдатском бушлате прошагал он с автоматом в руках от Сталинграда до Берлина… В телогрейке и я, когда был таким, как ты, точил к холодном цехе снаряды для наших пушек… Не в замше, а телогрейках наши парни и девушки строят БАМ… Хотел бы и я, чтобы и в твоем рабочем шкафу на почетном месте висела телогрейка, кстати, очень удобная одежда для работы… И не огорчусь, если у тебя никогда не будет замши, потому что там, где появляется жирок, не остается места мускулам…
– Я хотел сказать, – постарался я загладить неловкость, – что носить телогрейку сейчас немодно…
– Ну, а что такое мода? – очень спокойно спросил меня папа.
– Ну, это, когда всем нравится, – не задумываясь, тут же ответил я.
– А почему, когда ты был маленьким, все носили узкие брюки, а сейчас, как в тридцатые годы, опять носят широкие?
Насчет тридцатых годов я ответить не мог – не видел. И что такое мода – тоже толком не знал, хотя сердцем чувствовал, что мода – это когда или слишком узко, или слишком широко, чтоб не как у людей: обратите, мол, на меня внимание… А чтоб в норме, как «идет» каждому в отдельности, такого мода не терпит. Мода обязательно добивается, чтобы все было на человеке, как сказал папа, «черт-те что»!
– Ну, а тогда ты скажи, что такое мода? – решил подловить я папу.
– Самое убогое проявление стадного чувства, – с глубокой печалью в голосе ответил он. – Если какой-нибудь Дом моделей объявит, что модно продевать палочку в ноздрю или носить на груди раковину, будь уверен, уже назавтра какая-нибудь модница, вместо палочки, впихнет в ноздрю кухонную скалку, а на грудь нацепит раковину килограммов на пятьдесят!.. Модно!.. Дескать, люди добрые, посмотрите на меня: всех превзошла!..
Я молчал, чтобы только не обидеть папу, хотя мысленно далеко не во всем с ним соглашался. Например, про телогрейку мама говорила, что ее носят только «примитивные люди», которые не понимают «красоту жизни». Но слушать папу было интересно: никогда еще он со мной так серьезно не говорил… И все же согласиться с ним я не мог.
– А мама объясняла, что, если говорят «модно», это значит «красиво».
– Да? – переспросил папа. – А почему у вас сначала «мини» считалось «красиво», а потом «макси»? И почему не считать красивым то, что подходит не всему стаду, а каждому или каждой в отдельности?
На этот вопрос я ответить никак не мог, тем более что, слушая папу, все больше начинал думать совсем почти как он.
– Насчет модников, – сказал папа, – еще Петр Первый указы издавал, это и тебе знать не худо… «Нами замечено, – писал Петр, – что на Невском прошпекте и в ассамблеях недоросли именитых отцов в нарушение этикету и регламенту штиля, в шпанских панталонах с мишурою щеголяют предерзко… Господину полицмейстеру Санкт-Петербурга указую впредь оных щеголей с рвением великим вылавливать, сводить в Литейную часть и бить кнутом, пока от тех шпанских панталонов зело похабный вид не окажется! На звание и именитость не взирать!»
– Здорово тебе насолили недоросли, – сказал я, потрогав арифмометр, – что ты даже указ Петра на память выучил.
– А его не мешает каждому отцу и каждой матери выучить, и не только ради своих недорослей, но и для самих себя.
– Ну знаешь, папа, сейчас тебе не царские времена, чтобы кнутами драться.
– Времена не царские, а кое-кого не мешало бы и кнутом отстегать на славу, приговаривая: «Секи пижона пониже спины: носи, пижон, людские штаны…» Чтоб понимали, что эти тряпочки-висюлечки далеко не главное в жизни.
– А что же главное?
– Дело свое любить! Чтоб в душе порядок был, вера в себя!
– А у тебя и порядок, и вера?..
– По крайней мере, в себя. Когда-нибудь поймешь, что это значит.
– А я и сейчас понимаю, – сказал я и во второй уже раз потрогал арифмометр.
– Ну а если понимаешь, давай-ка, брат, ложись спать, а то и так вся ночь кувырком.
– Так у тебя же завтра суббота.
– Хоть и суббота, спать-то все равно надо?.. Что это ты все арифмометр трогаешь?
– Так… научиться охота, – сказал я. – Как, например, помножить три сорок на…
– Почему именно три сорок и на сколько помножить? – с некоторым удивлением спросил папа.
– Нет, это я так. Надо ведь знать, на сколько помножить, а я не знаю…
– Ну вот и поговорили, – папа был немного раздосадован. – Давай-ка, отправляйся побыстрее в постель.
Я полез рукой за майку, чтобы вытащить Ваську и посадить его в ящик из-под посылки, а он, наверное, уснул в тепле, а потом спросонья не понял и больно тяпнул меня за палец.
– Ай!..
– Что такое?..
– Васька кусается…
– Давай-ка его сюда!..
Папа отправился на кухню и принес точно такую жестяную коробку, только с надписью «рис».
– Вот тут он у нас не очень покусается. А ты бегом в постель.
– Спокойной ночи, па, – сказал я. – Ты тоже ложись, не уставай со своей диссертацией…
Очень я сейчас любил своего папу. Никогда раньше он со мной так серьезно не говорил. Вот тебе и «кружевные терема»…
Растянувшись на скрипучей раскладушке и до самого подбородка натянув одеяло, я еще некоторое время наблюдал за ним, хотя мне ужасно хотелось спать…
Последнее, что я видел, это как папа, сидя в своем кресле, но не лицом к письменному столу, на котором лежала его диссертация, а лицом ко мне, держал две железные коробки. На лице у него было полное отчаяние. А в коробках тоже в полном отчаянии скреблись и пытались выбраться наружу мои милые Павлик и Васька. Видно, мой бедный папа уже не первый час так их нянчил, а говорил, что будет диссертацию писать!..
Я хотел было подняться и выручить его, забрать к себе под одеяло хотя бы Павлика, потому что Васька уже под майкой погрелся, но я так устал и так хотел спать, что не мог двинуть ни рукой, ни ногой. И еще потому не встал, что, как всегда, надеялся на папу: ни маму, ни меня он никогда не подводил…
«Горим!»
Мне снился страшный сон. Как будто прямо на меня неслись деревянные кони с медными глазами. Гулко барабанили копыта по деревянной мостовой. В колеснице стояла и правила конями, как Аполлон на Большом театре, тетя Клопа с развевающимися, словно огненный хвост, волосами.
К чему бы ни прикасались ее волосы – к скворечникам ли в виде мужика и бабы, к резкому терему, к собору Кижского монастыря – все вспыхивало жарким огнем. Дым клубился вслед за тетей Клопой, запах паленой тряпки забивал дыхание.
– Петр Яковлевич, Славик! Откройте! – кричала тетя Клопа.
Дробно стучали деревянные кони деревянными копытами по деревянной мостовой… Но нет, это уже не кони, а древние мастера-умельцы и вместе с ними мама и бабушка сидят на крыше терема и бухают топорами в чешуйчатые купола.
Вокруг терема, как ведьма в ступе, носится в огненной колеснице тетя Клопа. А терем, будто живой, задыхаясь в огне, хлопает ставнями окон, с пушечными ударами открывает и закрывает толстую дубовую дверь.
Теперь уже сам терем кричит голосом тети Клопы: «Петр Яковлевич! Славик! Откройте!»
Наконец я проснулся, едва не задохнувшись в облаке вонючего дыма. В дверь барабанили чьи-то кулаки. Я бросился было в коридор, но вспомнил, что надо спасать папу. Он собирался лечь спать здесь же, в своем кабинете на диване. Я запнулся за что-то и, вытянувшись во весь рост на полу, больно ударился коленкой о железную коробку.
Коробка отлетела вперед, лицо мое оказалось рядом с нею, и я прочитал: «рис». Из коробки метнулось что-то темное. «Васька»! И еще подумал: «Планка! Планка под мойкой в кухне!..» – Но я тут же успокоился: когда мы с папой ставили на место «Белый домик», то плотно подогнали и надежно прибили планку под мойкой. Если бы это было сделано лет тринадцать назад, не было бы всех неприятностей и несчастий, которые уже случились, и тех, что ожидали нас в недалеком будущем.
– Папа! Папа! – закричал я. – Васька убежал! Васька из коробки убежал!
В дыму я нащупал папино одеяло. К осени он укрывался стеганым, ватным, потому что спал с открытым балконом.
Одеяло неожиданно легко подалось в моих руках, и я увидел, что именно из одеяла еще гуще повалил дым и даже посыпались искры.
Папа наконец проснулся, вскочил с дивана в одних трусах, обжигаясь и уворачиваясь от искр, летящих из горящего одеяла.
– Дверь! – крикнул он. – Открой дверь!
Я бросился было к двери и нечаянно поддал ногой невидимую в дыму вторую коробку с хомячком. Мне не надо было думать, кто там, и без того я знал, что в коробке с надписью «гречневая» сидел Павлик. Коробка с грохотом покатилась, я даже заметил, в какую сторону, но, выскочив в коридор и распахнув входную дверь, совершенно ясно увидел, как из-под моих ног метнулся серый комочек.
Я наверняка успел бы его схватить, если бы… Если бы не тетя Клопа. Едва не сбив меня с ног, она, как настоящий пожарный, ворвалась к нам в квартиру с огнетушителем в руках, в блестящей алюминиевой кастрюле на голове.
Этот огнетушитель со дня заселения дома лет десять уже висел у нас на лестничной площадке.
Только сейчас я понял, что не деревянные кони копытами, а тетя Клопа кулаками барабанила в нашу дверь. Кастрюлю же она надела наверняка для того, чтобы не вспыхнули в пожаре ее и без того огненные волосы.
– Где горит? – вытаращив глаза, крикнула бесстрашная тетя Клопа.
– Там! – вытянув руку в сторону кабинета, сказал я.
Тетя Клопа, как настоящий герой, сверкая кастрюлей, влетела в папин кабинет и со всего размаха хватила огнетушителем об пол. В огнетушителе что-то дзинькнуло, мы с папой замерли. Я едва различал его в дыму.
Огнетушитель в руках у тети Клопы хотел было что-то сказать и даже зашипел, как гадюка, но тут же, то ли от старости, то ли от нерадивости, побулькал немного в свое оправдание и стыдливо умолк.
– Бросьте его! – крикнул папа. – Несите воду из кухни!
Ошеломленный всем происходящим, я все думал о своих хомячках. Павлик выскочил на лестничную площадку – это я точно видел. А бедный Васька? Задыхается в дыму?.. Я глотнул воздуха на лестнице, зажал пальцами нос и нырнул в дымное облако, валившее из папиного кабинета.
В кромешном дыму я увидел, как тетя Клопа, притащив из кухни полное ведро воды, окатила ею в первую очередь самого папу. Папа в это время, весь перемазавшись копотью, плясал в мокрых трусах и майке вокруг тлеющего одеяла, пытаясь сбить с него расползающиеся золотые искорки, взлетающие даже на оконные шторы.
Дзинькнуло и с треском разлетелось стекло балконной двери. В проем высунулась противотанковая пушка.
Сквозняк на мгновение развеял дым, и я увидел торчащую над нашим балконом пожарную лестницу, а на балконе – усатого пожарного, не в какой-нибудь алюминиевой кастрюле, как тетя Клопа, а в настоящей пожарной каске. Пожарник был в брезентовом бушлате, с топориком на поясе, а в руках держал, оказывается, не противотанковую пушку, а наконечник брандспойта.
Не успели мы и слово сказать, как тугая струя холодной воды ударила в горящее одеяло. Брызги окатили с ног до головы и меня, и папу, и бесстрашную тетю Клопу.
– Отставить воду! – крикнул папа. – Сами потушим!..
Пожарный тут же перекрыл подачу воды, свесился с балкона.
– Отбой! – крикнул он.
– Эй, старшина!.. Митрич!.. – донеслось с улицы. – Что там горит?
– Да какой-то чудак с папиросой уснул, одеяло сжег, – ответил старшина Митрич. – Теперь сами с женой тушат…
Я хотел сказать старшине, что мой папа вовсе не чудак, а замечательный человек, что тетя Клопа никакая ему не жена, а просто пожарник-любитель, В это время меня окликнул папа.
– Славик, быстро позвони маме, пусть приедет. Только смотри не напугай ее…
Я выскочил в коридор к телефону, набрал номер квартиры бабушки.
На мое счастье, трубку взяла мама.
– Мама! – задыхаясь от дыма, крикнул я. – Ты только не волнуйся, мы с папой горим!
– Вы с папой уже сгорели, – хладнокровно возразила мама. – Кажется, он сам об этом сказал, когда ты тащил своего Ваську на моем гипюре.
– Да нет, ма!.. Но ты только не волнуйся!.. У нас настоящий пожар! Понимаешь?.. Настоящие пожарные!.. Папа уснул с папироской, поджег одеяло. Приехали пожарные. Папа с женой одеяло тушат!…
– С какой женой?..
– Ну это… С женой!..
– Ты что ерунду мелешь?
– Я не ерунду. Старшина Митрич сказал…
– Что еще за Митрич?
– Пожарник!..
– Ты можешь толком сказать, что там у вас происходит?
Я понял, что мама не на шутку разволновалась, поэтому еще раз попросил ее:
– Ты только не волнуйся!..
– Да замолчи ты!
– Молчу!..
– А теперь говори, что там за жена?
Оказывается, маме было все равно, что я – ее родной сын, и папа – ее родной муж, – оба едва не сгорели в ужасном пожаре вместе с одеялом, хомячками и диссертацией про дома, которые можно строить без единого гвоздя. Ей важно было узнать, с какой женой папа тушит пожар!.. Да мало ли с какай!.. Я обиделся и сдержанно сказал:
– Тетя Клопа папу огнетушителем тушила, а он не работает…
– Опять тетя Клопа? Кто не работает?..
– Огнетушитель… А пожарные…
– Тоже не работают?
– Нет, что ты! Пожарные хорошо работают! Всю квартиру водой залили…
– О господи! – совсем бабушкиным голосом сказала мама. – Паркет же вздуется!.. Сейчас еду!.. С таким трудом создавала уют, и теперь все прахом!..
Пока я звонил маме, папа с тетей Клопой уже затушили одеяло, от которого остались только края, а посередине зияла огромная дыра. Тетя Клопа, забыв, что у нее на голове алюминиевая кастрюля, тряпкой собирала воду с паркетного пола и отжимала ее в ведро точно так, как вчера это делали мы с папой, когда у нас в ванной прорвало вентиль. Папа, едва натянув на мокрые трусы тренировочные брюки, подписал брандмейстеру – старшине Митричу – какую-то бумагу и принялся приколачивать кусок фанерки, вместо стекла в балконную дверь.
Раздался длинный-предлинный, захлебывающийся от торопливости звонок. Я оттянул защелку к открыл дверь.
Мама и бабушка вихрем ворвались в квартиру, а вслед за ними – почему-то тетя Клара. Все трое примчались быстрее, чем «скорая помощь», чем даже сама пожарная машина. И это было понятно: мама спешила, на пожар, как она сказала, спасать свой «уют», а вовсе не меня или папу, тем более не папину диссертацию и не моих бедных хомячков… Была она почему-то в своем лучшем платье и даже, кажется, успела в парикмахерскую забежать.
Я хотел было рассказать маме и бабушке, что у нас происходило, но тут же понял, что лучше и вовсе не раскрывать рот.
Ни меня, ни папу, ни тетю Клопу все трое ровно бы и не замечали. С самым зловещим видом и мама, и бабушка, и тетя Клара ходили по квартире с лицами как на похоронах, вполголоса обменивались короткими замечаниями.
Мама наклонилась, ковырнула ногтем паркет, едва сдерживая слезы, навернувшиеся на глаза. Она посмотрела на тетю Клару и от переживаний даже покачнулась. Тетя Клара с лицом, как будто навсегда теряла близкого человека, поддерживала ее. Бабушка причитала вполголоса:
– Ай-яй-яй-яй-яй-яй!.. Все уничтожил, все зны́щил, окаянный!.. Говорила тебе, не хозяин он! Только и звания, что строитель!..
Мама тоже что-то бормотала, вроде бы как заговаривалась:
– Пол придется перестелить, нанимать паркетчиков, циклевать, покрывать лаком… Стены переклеивать, потолок красить заново… В какую это копеечку обойдется!.. А я еще хотела в кабинет этому чудовищу финскую стенку поставить!..
Тут уж папа не выдержал:
– Мила, что ты говоришь? Это я-то чудовище?..
Мама его по-прежнему не замечала, и папа снова начал приколачивать в балконную дверь вместо стекла фанерку, хотя она и без того была надежно прибита. Папа когда что-нибудь делал, все делал надежно, как говорила мама, на века.
Мы с папой замечание насчет финской стенки пропустили мимо ушей, но тетя Клара насторожилась.
– Как финскую? – переспросила она и даже подскочила на месте, будто ее ужалили. – Где же ты ее нашла?
– С большим трудом и с немалыми комиссионными, – очень печальным голосом сообщила мама. – А теперь все эти деньги надо ухнуть на ремонт.
– И сколько же комиссионных? – вся наострившись, как лезвие бритвы, сузив глаза, спросила тетя Клара.
– Сто рублей дотации, ни много ни мало.
– Ну, это тебе просто повезло! – расширив ноздри, заявила тетя Клара. – Платят и двести!..
– У нас не такие деньги, как у вас, – тут же ответила ей мама. – Сто рублей «в благодарность» для нас и то очень много!..
– Ты что, уже договорилась? – продолжала допытываться тетя Клара. – С кем?..
Я видел, что мама колеблется, говорить ей или не говорить. Все замерли: и тетя Клара, и тетя Клопа, и бабушка. Только папа продолжал со зла бухать молотком в давно уже надежно приколоченную фанерку.
– А гарью-то, гарью как провоняло все, – отчетливо прозвучал в этой тишине бабушкин голос. – Шторы в дырках, потолок ровно в кузне.
– Ах, да помолчите, ради бога! – раздраженно сказала мама, и бабушка на полуслове поперхнулась.
– Молчу, деточка, молчу…
– Мила, – голос у тети Клары стал совсем строгим, – я тебя прошу сказать, с кем ты договорилась о финской стенке?..
– Я не уверена, что это окончательно, – не сразу ответила мама.
– Но ты ведь уже договорилась?
– Н… не совсем…
– А я, – еще строже продолжала тетя Клара, – не совсем тебя понимаю!.. Боюсь, что и Жорка, он ведь опять едет за рубеж, не совсем тебя поймет!..
Разъяренная тетя Клара, громко стуча каблуками в мокрый паркет, покинула нашу переживающую столь трудные времена квартиру. Ее уход совсем доконал маму. Сначала она крикнула вслед:
– Клара!.. – Потом добавила: – А, все равно!..
Опустившись на стул, мама закрыла лицо руками, и беззвучно заплакала, а бабушка, помогая ей, затянула тоненько, как по покойнику:
– Погорельцы вы мои бедненькие!.. Сиротиночки сирые, бесталанные!..
Как раз в это время снова раздался звонок. Я открыл дверь. Вошел почтальон.
– Ценная бандероль Ручейниковой Людмиле Ивановне, – сказал он.
Мама тут же вскочила, как на пружинках. Она расписалась в квитанции, дала почтальону целых пятьдесят копеек и, торопясь, вскрыла небольшую бандероль, всю заклеенную заграничными красивыми марками. В упаковке была очень красивая коробочка, а в коробочке – великолепные огромные-преогромные очки.
Увидев их, мама даже вскрикнула от радости. Она тут же померила их перед зеркалом и стала похожа на представительного Георгия Ивановича. Залюбовавшись ею, я даже рот раскрыл от удивления.
– Ну что смотришь, малыш? – очень ласково сказала мама. – Тебе нравятся мои новые очки?
– Очень, мамочка!
(Попробуй скажи, что не нравятся…) Но мне сейчас, и правда, все в ней нравилось, потому что я тоже, как и мама, люблю новые вещи. А вот папа у нас говорит, что больше привыкает к старым. Нравятся ему, конечно, и новые… Жаль только, что нечасто они у нас появляются. Не то что у тети Клары…
Мама сняла очки и приложила их к моей переносице, потом опять надела их и стала проверять перед зеркалом, как ей больше идет, когда очки надеты ближе к кончику носа или когда к переносице?
В это время ее окликнула бабушка:
– Мила! Ну что ты там перед зеркалом вертишься? Ты посмотри сюда! Ты только посмотри!..
Мама оглянулась: бабушка кивком головы показала ей на тетю Клопу. Обе – и мама и бабушка – громко расхохотались.
– Ничего смешного, – догадавшись, почему они смеются, с достоинством сказала тетя Клопа.
Красивым движением красивой руки тетя Клопа сняла с головы алюминиевую кастрюлю и гордо встряхнула своими красивыми, как она думала, медно-красными волосами.
– Да будет вам известно, – сказала тетя Клопа, – каска у пожарного от падающих головешек или даже горящих балок.
В ответ на это мама, чтобы победить тетю Клопу, снова надела свои огромные, модные, отличнейшие очки.
– Сами вы… «горящая балка», – сказала она. – Падающая притом…
Тетя Клопа покраснела так, что опять куда-то подевались все ее веснушки. Она уже набрала воздуху и хотела что-то сказать, но так и не придумала что.
– Придется вам выдать медаль, – продолжала мама, – за отличие при тушении пожара.
– Кому-то надо быть и на пожаре, – нашлась наконец тетя Клопа. – А в этих очках, – добавила она, – вы – настоящая сова!
– Ах, я сова? – сузив глаза, переспросила мама. Она хотела еще что-то сказать, но не успела: ее тут же перебила тетя Клопа.
Повернувшись к папе и еще раз поправив на затылке волосы, тетя Клопа сказала проникновенно:
– Петр Яковлевич, если я вам еще чем-нибудь могу быть полезной, пожалуйста, располагайте мной…
– Да нет, Клеопатра Сидоровна, больше ничего не нужно, большое вам спасибо… – ужасно смутившись, не глядя на маму, пробормотал папа.
– Мужлан неблагодарный! – процедила сквозь зубы тетя Клопа и пулей вылетела из нашей квартиры.
Мама с легкой улыбкой, бросая взгляды в сторону бабушки, как бы приглашая ее повеселиться, рассматривала папу сквозь свои новые парижские очки. От ее печального настроения не осталось и следа. Чувствовала себя мама, по меньшей мере, именинницей.
– Хорош! – наконец сказала она папе к неожиданно звонко расхохоталась.
Я ужасно удивился: я не узнавал свою маму. Она даже не собиралась, как обычно, ругаться и ссориться с папой. И даже то, что ей намекнула тетя Клопа насчет совы, будто бы и не заметила. Но почему?.. И тут я понял: всему причиной – очки!.. Они настолько возвышали маму над всеми остальными, что ни папин обгорелый вид, ни мнение тети Клопы нисколько ее не задевали. За стеклами очков она чувствовала себя, как за танковой броней! Очки были для нее и доблестью, и защитой!..
– Я вижу, тебя и на одну ночь нельзя оставить одного, – улыбаясь сказала мама.
Папа оглядел себя и тоже улыбнулся, видно, как и я, не очень-то веря в то, что происходило с мамой.
Бабушка, конечно, тоже все это заметила и недовольно поджала губы. Мама еще немножко посмотрела на папу и наконец спросила у него самое главное:
– Ну как, тебе нравятся мои новые очки?
– Очень даже нравятся! – обрадованно заверил ее папа. – У тебя просто замечательные очки! Их же, наверное, ужасно трудно было достать!
– О-о! – сказала мама. – Это было, конечно, нелегко… Но раз уж у тебя есть поклонницы, могут быть и у меня поклонники?
Мама хитро посмотрела на папу, а папа, хоть ему не очень понравилось про поклонников, заставил себя улыбнуться.
Увидев, что разговор переходит на мирную основу и «представляет взаимный интерес», бабушка нервно за ходила по квартире и снова начала, как говорил в таких случаях папа, «подливать керосину»:
– Ай-яй-яй-яй-яй! Это ж, сколько убытку в семье! Свистун бесштанный! Академик без гвоздя в голове!
Папа покосился в мою сторону и спросил у мамы громче, чем нужно:
– Откуда же тебе твои поклонники прислали такие отличные очки?
– Из Парижа! – тоже, как для глухого, прокричала мама.
Но и бабушка «прибавила оборотов»:
– Ай-яй-яй-яй-яй! – уже во весь голос запричитала она. – На какие же это тыщи рублей ремонту! А кто делать будет? Сам-то дома гвоздя не вобьет!
Тут уж я не выдержал:
– А папе никакого гвоздя и не надо! Он и без гвоздя дом построит!
– Не вмешивайся в разговор старших, – одернула меня мама.
– Построил, как же! – продолжала гнуть свое бабушка. – Где были, там и остались. Думала, дочка замуж выйдет, необыкновенная жизнь начнется! Как раз, держи карман шире!..
Чтобы не слушать ее, папа ушел в ванную приводить себя в порядок. По отдельности, как он говорил, мама и бабушка еще «полбеды, ну а когда вместе – сила…» Только сейчас у них – не получалось: мама настолько была занята новыми очками, что бабушке приходилось работать за двоих.
– Гарь-то, гарью как провоняло все! Год теперь в квартиру не войдешь! Мне, например, всю жизнь тут пахнуть будет!..
Это уж я точно знал: нюх у бабушки как у Ингуса – ищейки знаменитого пограничника Карацупы. Бабушка и в магазине, когда что-нибудь покупает, обязательно понюхает: вмиг определит, сколько дней продукты лежат.
– А потолок-то, потолок какой! – продолжала бабушка. – Мила, ты видела потолок? Черный как в кузне!.. Зарплата у него не такая, чтобы всю квартиру заново белить…
Мама и на этот раз постаралась ее успокоить:
– Ну что вы, право, Петра только черным видите? Не нарочно же он!
– А ты в этих очках – только розовым?
Как раз в это время папа выходил из ванной. Он услышал мамины слова и подмигнул мне: дескать, не дрейфь, пронесет…
Очень мне сейчас нравился мой папа. Я подошел и стал с ним рядом. Но бабушке наша дружба явно не понравилась.
– Ишь! Еще смеется! И мальчишку так учит! – сказала она.
Мы с папой только посмотрели друг на друга, а мама, будто не расслышав, снова стала рассматривать в зеркало свои очки.
Как мне было жалко нас всех! У меня случилось большое горе. Во-первых, пропали оба мои хомячка, а во-вторых, на моих джинсах, известных теперь всей Москве как обыкновенные джинсы «Милтонс», не только болтался полуоторванный карман, но и светились обгоревшие дырки от искр, точно такие, как на шторах.
