Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)
Глава 22. Свадебный переполох
Свадебный банкет Яны и Артура Короленко в самом разгаре, а я сижу за столом, уставившись в свою тарелку с шашлыком, будто там что-то невероятно интересное написано.
Столы длинные, как взлётная полоса, и просто ломятся от яств. Плов, долма, хинкали размером с кубики, сациви, пхали всех цветов, радуги, сыры-колбасы, фрукты, сладости – глаза разбегаются.
Кавказская родня Короленко на этом празднике жизни, как отдельная планета. Они составляют добрую половину зала – солидные мужчины с характерными чертами лица и густыми бровями, одетые с иголочки, и женщины в ярких платьях. Говорят громко, смеются ещё громче. Остальные – коллеги по корпорации, знакомые молодожёнов и друзья. Ну и плюс тамада – здоровенный усатый мужчина с голосом, способным перекричать весь зал, умело развлекает их всех конкурсами и шутками с кавказским колоритом. С его подачи тосты выходят один громче другого.
Честно говоря, я ощущаю себя здесь крошечной песчинкой в вихре роскоши.
Мой наряд кажется милым, но на фоне вечерних платьев, расшитых камнями, я выгляжу максимально просто. Хорошо, что Яна, моя дорогая подруга и сегодня самая прекрасная невеста в мире, находит время шепнуть мне пару ободряющих слов и обнять. Ее поддержка – мой главный якорь в этом море пафоса. Я расправляю плечи, стараюсь улыбаться и просто впитывать атмосферу праздника, хотя внутри всё равно сидит легкое беспокойство.
Сама она сияет сегодня, как звезда.
Белое платье, простая причёска, и на лице – такое беззащитное, абсолютное счастье, что у меня комок к горлу подступает. Глаза блестят, щёки раскраснелись, аж вся светится изнутри. Артур Короленко смотрит на неё так, будто она – центр вселенной, которую он только что создал. И я так рада за неё, что даже моя внутренняя скованность тает. Яна заслужила каждую крупицу этого праздника.
Вокруг нее постоянно толпятся гости с поздравлениями и объятиями, причём кажется, что это бесконечная очередь. Ко мне из этого водоворота она успела вырваться лишь в начале банкета на минутку, но и тогда уже украдкой вздыхала.
– Так рада, что ты здесь! – только и успела шепнуть мне на ухо, сжимая мою руку. – Тут столько родни Артура, у меня голова кругом!
Сама-то я чувствую себя примерно так же. Вся эта роскошь, чужие лица, гомон голосов... Хочется просто затеряться в туалете и дождаться конца вечера. Но главная причина моего напряжения совсем в другом.
Я постоянно ловлю себя на том, что ищу лицо Батянина в толпе.
И это бесит. Потому что вот уже почти сутки прошли с тех пор как мне пришло его сообщение, а я думаю только об этом. Что он хочет сказать? Зачем вообще затеял этот разговор?
Наконец замечаю его.
Батянин стоит в окружении группы очень солидных мужчин, которые буквально заглядывают ему в рот. В официальном черном костюме он выглядит пугающе безупречно. Каждая линия, каждый жест – сама уверенность и холод.
В какой-то момент наши взгляды пересекаются, и мое сердце подскакивает к горлу. Я быстро отвожу глаза, делаю вид, что смотрю на танцующую пару. Чёрт, ну что за реакция! Я взрослая женщина, ведущая себя как школьница, которая засмущалась от взгляда одноклассника.
Но он сегодня нарасхват и вряд ли подойдет в ближайшее время. Кажется, каждый «серьезный дядя» в этом зале считает своим долгом пожать ему руку, обсудить дела, наладить связи или всучить визитку. Он вежливо кивает, сохраняя дистанцию, и я вижу, как он профессионально держит лицо, хотя в глубине его глаз мелькает усталость от этого внимания.
В какой-то момент Яна наконец решает устроить себе небольшой «женский перерыв». Хватает меня за руку и уводит чуть в сторону, к одной из колонн, подальше от шумного центра.
– Ну что, как дела? – спрашивает, внимательно вглядываясь в мое лицо. – Выглядишь нервной. Всё нормально?
Я усмехаюсь и машу рукой.
– Да так, всё как обычно. Просто немного устала.
Яна прищуривается – она всегда чувствует, когда я вру, – но я просто физически не могу заставить себя признаться, что главная причина моей нервозности – это ее отец, к которому я до отчаяния неравнодушна. Как вообще можно обсуждать тему безумного влечения к мужчине с родной дочерью этого самого мужчины, пусть даже мы с ней и дружим?
Нет, я не рискну. Это слишком неловко.
Чтобы отвлечься и ее заодно отвлечь, решаю рассказать Яне свой вчерашний курьез с Германом.
– Слушай, – говорю с улыбкой, – я тебе не рассказывала, но у меня некоторое время назад появился один чудаковатый знакомый. Прямо вот прилип как банный лист, каждую неделю возникает по пути домой.
– Что за тип?
– Вроде бы инвестор какой-то, по его словам. Телефон мой у Маргоши выпросил, звонит регулярно, встречается «случайно» на улице, предлагает подъехать... Вот и вчера он опять хотел меня подвезти, – со смехом сообщаю я. – Я как обычно отказалась, и тогда он предложил проводить до автобусной остановки со своим зонтиком. А потом, представляешь, хотел предложить мне локоть, а я не заметила и случайно толкнула его. Он упал и… блин, я не могу… реально сел в лужу! Я думала, разозлится, но нет. Он только морщился и смотрел на меня снизу вверх, как дурачок. Чудила, каких поискать…
Яна прыскает.
– …И это не первый раз, – закатываю я глаза. – У него, бедолгаги, постоянно из-за меня какие-то проблемы. То куртку дверцей зацепит, пуговицы оторвёт, то споткнется и налетит на что-то… Честно, думаю, я его в могилу так сведу скоро. Но… – чуть запнувшись, решаю поделиться догадкой: – ...похоже, его это только заводит. Ну, вот это вот всё с мелкими недоразумениями, в которые он из-за меня влипает.
Яна прыскает в ладонь.
– Ну и ну! Вот псих. И как зовут этого чудилу?
– М-м… Герман.
Рядом раздается озорной визг маленьких детей, и я на автомате, отточенном годами присмотра за маленьким Павликом, с улыбкой оборачиваюсь проверить, всё ли у них в порядке. Чрезмерное баловство таких гиперактивных малышей иногда бывает травмоопасным, если вовремя не остановить. Но с этими детками всё нормально, и я успокаиваюсь.
А потом, краем глаза, замечаю что-то странное.
Во-первых, Яна перестала смеяться. Улыбка сползла с её лица, будто кто-то выключателем щёлкнул.
А-во вторых...
Она смотрит на меня так, словно я только что призналась, что держу дома гремучую змею.
Вижу краем глаза, как Артур Короленко, который стоит неподалеку от нас с бокалом в руке, вдруг ставит его на ближайший стол и стремительно идёт сквозь толпу прямо к группе мужчин в углу. Я бы и не обратила на это внимания, если бы среди них не было Батянина, чьи передвижения я так и так инстинктивно отслеживаю весь вечер. Так что просто не могу не заметить, как Короленко что-то быстро говорит ему, и они вместе отходят в сторону.
Я смотрю на них украдкой, пытаюсь понять, что происходит.
Батянин внешне спокоен. Почти. Но если приглядеться внимательнее – а я, сама того не осознавая, пригляделась, – видно, как напряглись сухожилия на его шее и едва заметно дёрнулась скула, пока Короленко что-то говорит ему тихо, но жёстко. Батянин слушает, и лицо его каменеет ещё больше. Пальцы сжимают бокал чуть сильнее, чем надо. А выражение лица, когда он поднимает глаза, абсолютно ледяное и собранное.
Что-то случилось. Что-то серьёзное.
Причём то ли из-за взгляда Батянина, мельком брошенного на меня, то ли из-за непонятного совпадения с неоднозначной реакцией Яны... но внутри возникает странное ощущение, что это напрямую касается меня.
Я перевожу на нее вопросительный взгляд, и она начинает кусать губу, явно желая что-то сказать, но не успевает.
– Яночка! – из толпы выскакивает какая-то очередная густобровая тётка в розовом платье и машет рукой. – Иди сюда, все фотографироваться хотят!
– Подождите минутку... – начинает Яна, но её уже тащат к новоиспеченным кавказским родственницам.
– Какую минутку? Люди ждут!
В ответ на её беспомощный взгляд через плечо я киваю – мол, всё в порядке, беги, – и она уходит прочь на буксире у розовой тётки.
В моей голове полная каша. Становится жарко, шум давит, а свет кажется слишком ярким. Я чувствую, как под макияжем покрывается испариной кожа, а сердце ускоряется без причины, и решаю: пора выдохнуть и срочно прийти в себя. Мне нужна вода, зеркало и пять минут тишины. А ещё – дети. Их голоса всегда возвращают меня на землю, как якорь.
Еще разок смотрю на серьезно беседующих Батянина с Короленко и направляюсь в сторону туалета, пребывая в глубокой задумчивости.
Может, просто показалось? Может, они о делах говорят?
Проскальзываю в коридор мимо гардероба и нахожу дамскую комнату. Дверь закрывается, и мир сразу меняется. Здесь, среди мрамора и зеркал в мягкой подсветке, царит тишина. Запах гигиенического мыла и дорогих духов приятно щекочет ноздри.
Я включаю ледяную воду, прикладываю ладони к вискам. Вода успокаивающе журчит в кране, как маленький ручей. Потом опираюсь ладонями о раковину и смотрю на свое отражение. Лицо вроде приличное, разве что глаза блестят чуть больше обычного и волосы слегка растрепались.
Я достаю телефон и набираю Машку. Гудки. Раз, два, три...
– Алло, – говорит сестра наконец, и сразу отчитывается: – Всё нормально. Все живы, здоровы и в норме.
– Женя где? – спрашиваю я, чувствуя, как голос становится мягче сам собой. – Павлик рядом?
Женька моментально перехватывает трубку.
– Алло, мам? – раздаётся его голос.
– Привет, сынок. Как вы там? Всё хорошо?
– Да, нормально. Мы мультики смотрим. Павлик уже почти заснул.
Я улыбаюсь, глядя в зеркало, и у меня внутри наконец отпускает. Контраст между теплым, уютным миром моих детей и этим напряженным, пафосным залом сейчас просто зашкаливает.
– Ладно. Я скоро приеду, – говорю ему и тут же осекаюсь, озадаченно прислушиваясь.
Из зала слышны голоса на повышенных тонах. Приглушённые, но отчётливо резкие, агрессивные. Кто‑то говорит громко, почти кричит, другой отвечает холодно, жёстко. Прислушиваюсь, но слов не разобрать. Улавливаю только интонации, и они мне совсем не нравятся.
«Неужели кто‑то напился и начал буянить? – думаю с недоумением. – На свадьбе‑то? Да ещё и у таких серьезных людей, как Короленко?..»
Я сжимаю телефон и говорю сестренке быстро:
– Маш, я перезвоню. Тут... суета какая-то.
– Что там у вас? – успевает спросить она.
– Потом, – бормочу я и сбрасываю вызов.
Выхожу из дамской комнаты, и реальность бьет наотмашь.
Звук пропал. Музыка, только что разрывавшая перепонки, теперь звучит едва слышным, приглушенным фоном, словно кто-то резко выкрутил регулятор до минимума. В огромном зале повисла такая густая, липкая тишина, что кажется – ее можно потрогать руками. Гости притихли, сбились в кучки. Дети, которые минуту назад носились с визгом, сейчас кучкуются у взрослых и тихо шмыгают носами, чуя, что игра закончилась. Мужчины встали стенкой, отделяя праздничную зону от центрального пятачка перед главным столом.
Такое впечатление, что они ограждают что-то… или кого-то.
Я вижу мужские спины в дорогих пиджаках, ровные затылки и напряжённые шеи. Пытаюсь протиснуться ближе через чужие тихие “тсс”. Чья-то рука отводит меня чуть в сторону, но я упрямо просачиваюсь между людьми...
И наконец вижу центр этого вселенского напряжения.
Батянин стоит напротив Дибира Агаева – дяди Короленко, того самого колоритного родственника с важным видом, который до этого ходил по залу как хозяин судьбы, бросал громкие тосты и ловил чужие взгляды, будто собирал их в карман. Теперь же он бледный, глаза мечутся, но в осанке всё равно остаётся эта упрямая попытка держать лицо.
Сейчас он выглядит загнанным зверем.
Рядом, чуть сбоку, застыл Короленко. Взгляд у него такой, что мне становится ясно: это уже не свадьба, это суд. Он держится, потому что рядом Яна, родня и традиции, и вечер должен остаться вечером, а не превратиться в бойню прямо под люстрами. Но в челюстях у него ходят желваки, и я вижу, как пальцы его руки сжимаются, как будто он держит невидимую рукоять ножа.
– Ну, раз уж разоблачение происходит полным ходом... – слышится через толпу голос Батянина, такой ровный и спокойный, что по моей спине пробегают мурашки. – Артур, ты не против?
Короленко сжимает челюсти сильнее и смотрит на своего дядю с презрением, от которого веет леденящим отчуждением и ненавистью.
– Закопай его, – цедит он сквозь зубы.
Батянин лениво кивает.
– С удовольствием, – говорит он, и в его голосе мне слышится тень раздраженного удовлетворения. Почти незаметная, но она там есть, спрятанная под холодной деловитостью палача, исполняющего приговор. – Только уважение к вашим традициям и Артуру заставляло меня проявлять терпение к твоему шпионажу, Дибир. Я не хотел позорить его перед всеми за то, что у него такой гнилой родич. Но сегодня, видимо, судьба решила предъявить тебе весь счет разом. – Батянин делает лёгкий жест пальцами. – Охрана! Увести его.
Из толпы мгновенно появляются двое в чёрном, которых я раньше видела только мельком. Они подходят к Дибиру, берут под руки.
– И коллегу его Владимира прихватите, он работал с ним заодно.
Охрана берёт Дибира под руки. Он дёргается, пытается вырваться, но силы там уже нет, одна только гордость и страх, и это выглядит жалко именно потому, что он до последнего старается держать лицо.
В тот же момент из тени выводят еще одного человека, и у меня перехватывает дыхание от потрясения.
Потому что “Владимир” – это Вован. Знакомое лицо. Шкафоподобная фигура, короткая стрижка, вечно напряжённая улыбка. Тот самый охранник, который вечно болтался в коридорах корпорации, как липкая тень, ловил меня взглядом у лифта, кофемашины, турникетов, и смотрел так, словно знает обо мне больше, чем я сама. Тот, из-за которого у меня всегда внутри поднималось это мерзкое чувство контроля, словно лазерный прицел на затылке.
И рядом с которым Батянин всегда становился со мной особенно холодным и равнодушным.
Я вдруг вспоминаю, как генеральный в его присутствии всегда будто выключал в себе что-то живое, обезличивая всё – взгляд, интонацию... даже лишнюю секунду внимания. Я же реально тогда думала: ну вот, нафантазировала себе хорошее отношение, дура безмозглая, и какая может быть ко мне симпатия, если генеральный решил держать дистанцию...?
А сейчас пазл складывается.
Вован идёт с поднятой головой, но глаза у него бегают. И когда он проходит мимо, он бросает мимоходом на меня взгляд исподлобья. Злой, угрожающий и трусливый одновременно.
Внутри всё неприятно холодеет от мысли, что я тоже была в его отчётах с того момента, как Батянин назначил меня своей временной секретаршей. Я – со своими разговорами, маршрутом “дом-работа”, со своими детьми и привычками. Даже когда молчала, даже когда думала, что живу своей маленькой жизнью, где меня никому трогать неинтересно.
Господи, как же жутко.
Вован шпионил. Реально шпионил за всеми нами. За корпорацией, за Батяниным. А Батянин это знал и... не желал показывать ему свое отношение ко мне, чтобы что? Чтобы его конкурент не воспользовался этим? Кому именно Вован сливал информацию..?
Конкурент...
Был один такой, которого боссы часто обсуждали. Как же его звали?
Я судорожно напрягаю память.
Это было до новогодних праздников, когда я работала в приемной генерального. Совет директоров корпорации за закрытыми дверями у Батянина обсуждал «его» почти ежедневно. Но там, в стенах корпорации «Сэвэн», звучала только сухая, как щелчок затвора, фамилия: Мрачко. Она казалась мне тогда просто странной, почти комичной, неподходящей для грозного конкурента, способного пошатнуть дела семерых боссов...
Стоило об этом задуматься, как последние кусочки пазла встают на свои места в ошеломляющей догадке, от которой у меня на секунду темнеет в глазах.
Господи, как же я могла забыть?
Но сейчас сознание услужливо швыряет меня на два года назад. В тот вечер, когда я только-только разошлась с мужем, едва сводила концы с концами и сдавала койко-место Яне – тихой, очень серьезной девчонке, которая казалась мне просто удачей в тот трудный период...
В вечер появления Артура Короленко.
Для меня тогда он был просто огромным хмурым мужчиной с тяжелым взглядом, от которого хотелось вжаться в стену. Он ввалился в мое пространство и в процессе настойчивых расспросов о Яне отрывисто, почти грубо назвал это имя...
«Ты слышала что-нибудь про Германа Мрачко?»
Глава 23. Враг Батянина
У меня всё холодеет внутри, когда я вспоминаю тот его вопрос.
Тогда Короленко произнес это имя целиком, чеканя каждый слог, со странным, почти осязаемым нажимом. Словно не спрашивал, а выплевывал яд, который копился в нем годами. Но два года назад я была слишком беспечна. Имя влетело в одно ухо и мгновенно вылетело в другое – я лишь пожала плечами. Откуда мне было знать, каких «старых знакомых» может искать этот пугающий человек у моей квартирантки? Я просто ответила короткое «нет», и он ушел, оставив после себя едкий шлейф иррационального страха и липкой ледяной тревоги. А Яна так больше и не появлялась у меня тогда. Она вообще не вернулась и словно испарилась из города, бесследно исчезнув на целых два года...
...Герман Мрачко!
Это имя сейчас бьет мне в виски набатом.
То самое имя, которое я всего полчаса назад произносила с кокетливым смешком, забавляя гостей историей про своего «чудаковатого поклонника». Я так самозабвенно расписывала его нелепость: как он падает из-за меня в лужи, как спокойно улыбается мне снизу вверх, строя из себя безобидного влюбленного придурка.
Имя, которое оборвало смех у Яны и после которого Короленко пошёл к Батянину, как по сигналу тревоги.
Боже мой...
Мир вокруг начинает мелко дрожать. Я чувствую себя человеком, который нашел в старом чулане забавную игрушку, долго вертел её в руках, смеясь над странной формой, и только сейчас понял, что держит в руках активированную бомбу с выдернутой чекой.
В памяти, как в замедленной съемке, начинают одна за другой всплывать наши «случайные» встречи у остановок. Человек, который тоже называл себя Германом... Теперь, сквозь призму ледяного страха, я вижу всё, с ним связанное, иначе. Каждое свидание, каждый наш разговор происходили в «слепых зонах» – подальше от всевидящего ока камер наблюдения, подальше от парадного входа в корпорацию, от бдительных охранников и турникетов.
Он ведь ни разу – ни единого раза! – не переступил порог здания корпорации «Сэвэн». Хотя рассыпался в уверениях, что он крупный инвестор и присматривается к нашим проектам. Но разве настоящие инвесторы не жаждут признания? Разве они не заходят в офис с гордо поднятой головой, привлекая к себе внимание шуршанием дорогих костюмов и уверенным голосом?
Но только не этот Герман.
Он жался к тени и хитроумно караулил меня там, где человеческий поток стирает лица, а всевидящее око камеры превращается в бесполезный декор. Для него объективы были хуже чумы.
А его поразительная, почти святая лояльность к моим косякам и промахам?
Его мягкость в моменты, когда любой нормальный мужчина уже давно бы вышел из себя и вспылил или хотя бы вежливо высказал вслух своё раздражение?
Откуда вообще взялся этот маниакальный, неоправданный интерес к простушке, которая не давала ему ни малейшего повода для флирта, не кокетничала, не завлекала?
Самое тошнотворное в том, что я ведь чувствовала эту странность. Ощущала кожей некую липкую неестественность его внимания. Но я малодушно отмахивалась, убеждая себя не зацикливаться на «безобидных чудачествах» человека, который для меня ничего не значил.
Как же я ошибалась!
Теперь всё встало на свои места. Герман крутился рядом со мной вовсе не ради романтики или моих красивых глаз. Весь этот маскарад, все эти нелепые комедии с падениями в лужи и прочими чересчур мягкими реакциями на неприятности – лишь камуфляж. Тщательно продуманный образ «безобидного дурачка», за которым скрывался холодный расчет. Если внутри корпорации завелись шпионы, значит, против Батянина ведется война на уничтожение.
И я, сама того не осознавая, стала фигурой в этой партии. Пешкой, которую пытались использовать на доске чужие, грязные руки.
Не зря мне казалось, что за мной следили.
Через меня прощупывали почву, искали слабые места в броне Батянина. А я... я была преступно беспечна. Я выбалтывала ему незначительные подробности своей жизни, делилась рабочими моментами, вскользь упоминала какие-то мелочи из быта корпорации, которые мне казались несущественным мусором. Но для профессионала этот «мусор» мог стать бесценным фрагментом мозаики.
Господи, что же я наделала?
Пальцы начинают мелко дрожать, и я прячу руки, чтобы никто не заметил моей слабости. Всё внутри сжимается в тугой, болезненный узел от одной мысли: всё это время рядом со мной находился враг. Враг важного для меня мужчины, который сейчас стоит в нескольких шагах от меня. Я сама открывала ему двери, сама позволяла подходить ближе, улыбаться, входить в доверие...
Кто бы мог подумать, что я буду так беспечно шутить о нем здесь, в логове льва? Для этих людей имя «Герман» – не повод для смеха. Это горящая спичка, брошенная в полный бак бензина!
От этой ужасной мысли внутри всё словно покрывается инеем, парализуя и волю, и способность рассуждать здраво.
Мне страшно осознавать, что пока я пряталась в дамской комнате, пытаясь унять дрожь, реальность за дверями зала превратилась в зону боевых действий, и те полчаса, что прошли с моей нелепой шутки про «Германа в луже», стали для корпорации точкой невозврата. Получается, я вернулась в самый финал. Пыль после грандиозного скандала ещё не улеглась, шпионы Мрачко позорно разоблачены, а гости замерли в гробовой тишине.
Казалось бы, самое страшное позади... но для меня-то кошмар только начинается!
Судорожно вздохнув, я поднимаю глаза... и неожиданно встречаюсь взглядом с Батяниным, который одновременно со мной повернул голову в мою сторону.
Он стоит в центре зала, окруженный верными людьми, но стоило ему заметить меня, как всё остальное перестает для него существовать. Наши взгляды сталкиваются с такой силой, что я физически ощущаю удар в грудь.
Его пронзительный, свинцово-тяжелый взгляд цепляет меня, как мясницкий крюк, и начинает безжалостно сканировать. Теперь я понимаю, что он не забыл мою «шутку». Наоборот, он вынашивал её всё то время, пока разбирался с предателями, и сейчас его ярость, отточенная и холодная, сфокусировалась на мне одной.
Сейчас в нём нет ни улыбки, ни того отстраненного невозмутимого спокойствия, к которому я привыкла в офисе. Сейчас я читаю в его глазах нечто совершенно иное – смутно-угрожающее, темное, давящее и не оставляющее шансов на оправдание. Это не просто взгляд, это безмолвный ультиматум: «Не вздумай прятаться. Не смей бежать. Иначе я за себя не ручаюсь».
Ощущение такое, будто я собственноручно поднесла спичку к фитилю, а теперь стою и смотрю, как пламя лижет мои собственные ноги.
Холод пробирает до самых костей, вышибая остатки воздуха из легких. Колени в одночасье становятся ватными и немеют, а по спине, под тонкой тканью платья, проносится лавина колючих мурашек. Я замираю, превращаясь в соляной столп, не в силах разорвать эту порочную визуальную связь.
Всё вокруг начинает стремительно отдаляться, теряя четкость и смысл. Нарастающий гул голосов, чьи-то возмущенные перешёптывания, надрывный плач какой-то тётушки в углу – всё это превращается в невнятный белый шум, бесконечно далекий фон.
Казалось бы, я стою посреди огромной толпы на этой нелепой, скандальной свадьбе, окруженная десятками людей, но ощущение такое, будто пространство вокруг нас схлопнулось. Мы вдвоем в абсолютно пустой, лишенной звуков комнате. И Батянин держит меня на привязи одним лишь взглядом, не давая пошевелиться.
Лишь спустя долгое мгновение реальность начинает возвращаться. Звуки обретают плотность: гости снова переговариваются, обсуждая произошедший позор, рассаживаются по местам, поправляя наряды. Кто-то яростно спорит, кто-то пытается утешить рыдающих родственников. Бедный тамада, окончательно потерявший нить управления, растерянно мнется в стороне, переводя взгляд с одного гостя на другого в ожидании хоть какого-то знака: продолжать этот фарс или признать, что праздник мертв.
Батянин наконец трогается с места, чтобы направиться в мою сторону.
Он идет сквозь толпу с той врожденной, пугающей грацией хищника, перед которым люди расступаются сами собой на уровне инстинктов. Движется по прямой, игнорируя попытки особо настырных гостей вклиниться со своими вопросами или замечаниями, и останавливается так близко, что я физически ощущаю исходящий от него жар.
Непроизвольно делаю судорожный вдох и чувствую его парфюм – едва уловимый, дорогой аромат с нотками кожи и горького дерева. В офисе генеральный всегда строго соблюдал границы, держал дистанцию, которая казалась незыблемой. Сейчас же это – прямой захват моего личного пространства. Бесцеремонное вторжение на мою территорию, которое раньше он себе так агрессивно никогда не позволял.
Секунду он возвышается надо мной, изучая сверху вниз, а затем наклоняется ниже, почти к самому лицу. В его черных зрачках полыхает холодное, яростное пламя – та же мрачная, сокрушительная сила, которую я видела во время его разговора со скользким Дибиром Давидовичем Агаевым и его подельником Вованом. Но сейчас эта мощь направлена на меня. И к ней примешивается что-то новое, от чего сердце начинает биться в горле. Нечто жесткое, собственническое и первобытное.
И где только тот прежний лояльный и рассудительный генеральный директор, к которому я привыкла? Перед кем я стою? Этого человека я не просто не узнаю...
Кажется, я его даже боюсь.
– Надо поговорить. Прямо сейчас, – его голос звучит негромко, но в нем лязгает металл.
Это не просьба. Это приказ без варианта отказа, не терпящий возражений. В нем нет места для «нет».
– Да... но я думала, мы поговорим позже, после банкета... – растерянно лепечу я, окончательно дезориентированная и ошеломленная своими открытиями.
– Нет, – отрезает он с такой пугающе жесткой фамильярностью, что я невольно вздрагиваю. – Ты пойдешь со мной прямо сейчас. Идем.
Его пальцы внезапно смыкаются на моем запястье, словно стальной капкан. Этот захват не оставляет шансов. Не дожидаясь ответа, он рывком разворачивает меня и подталкивает в сторону выхода, заставляя следовать за собой.
