Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)
Глава 47. Начало спектакля
Я просыпаюсь от тупой ноющей боли. Плечевые суставы горят огнем от неестественного положения, в котором я заснула, а кисти рук налились свинцовой тяжестью и мелко покалывают от недостатка кровообращения.
С трудом разлепляю пересохшие веки и пытаюсь пошевелиться. Раздается тихий металлический лязг, и мой взгляд фокусируется на запястьях, пристегнутых к толстому холодному пруту кроватной спинки. Ярко-розовый искусственный мех дурацких наручников раздражающе щекочет кожу.
Осторожно скашиваю глаза в сторону. Соседняя половина матраса пуста, но постель еще хранит тепло чужого тела.
Внезапно тишину разрезает резкое, настойчивое жужжание мобильного телефона бьет по натянутым нервам, и из прилегающей к спальне ванной комнаты торопливо выходит Мрачко. Он уже на ногах, одет в те же темные брюки, но без джемпера, в одной черной футболке, обтягивающей крепкий торс. Лицо помятое, но глаза абсолютно цепкие и трезвые. Он хмурится, на ходу подхватывая разрывающийся телефон с прикроватной тумбочки, и, не глядя на меня, быстрым шагом направляется в гостиную.
Дверь за ним закрывается, но не до конца. Язычок замка не защелкивается, оставляя узкую щель, сквозь которую в темную спальню падает полоса желтоватого света. Мрачко уверен, что я еще сплю, измотанная стрессом, поэтому даже не пытается понижать голос.
Я задерживаю дыхание и превращаюсь в один сплошной, натянутый до предела слуховой нерв. Каждое слово, доносящееся из-за неплотно прикрытой створки, сейчас может стоить мне жизни.
– Да, – бросает Герман в трубку хриплым со сна голосом.
Секундная пауза. Тишина этого дома работает как идеальный резонатор, и я даже слышу неразборчивый треск чужого голоса из динамика. А затем интонация Германа меняется. Расслабленная утренняя лень слетает с него в одно мгновение, уступая место напряжению.
– Прорвали первый контур? – переспрашивает он, и мое сердце делает дикий кульбит, срываясь в бешеный галоп.
Прорвали контур. Нападение. Господи, неужели началось?
Герман умолкает, слушая доклад начальника своей охраны, и начинает мерить шагами гостиную. Его тяжелые шаги то удаляются, то снова приближаются к двери спальни.
– Батянин... – с шипением, в котором мешается ненависть и торжество, выдыхает Мрачко. – Я так и знал. Кто с ним? Сколько машин?
Снова неразборчивый треск из динамика.
– И Короленко с Медведским притащил? Отлично. Просто великолепно, – Герман издает короткий лающий смешок. – Значит, решили не договариваться. Решили поиграть в штурм.
Внутри меня всё сжимается от гремучей смеси страха и затаенной гордости. Андрей пришел. Мой суровый генеральный не стал ждать никаких весточек и не пошел на условия Мрачко. Он вычислил эту нору, собрал группу захвата, прихватил с собой тех, у кого тоже личные счеты с этой мразью...
Первая мысль бьет по нервам восторженной девчоночьей эйфорией: они прорубают себе путь через бетон и сталь, сметая преграды. Батянин идет за мной напролом!
Но эта наивная радость длится ровно секунду. А потом включается мозг.
Стоп. Мой Андрей – не тупой качок из дешевого боевика, который сначала вышибает дверь ногой, а потом думает. Он – аналитик и гроссмейстер. И прекрасно знает, что Герман – больной на всю голову параноик, у которого это убежище наверняка напичкано ловушками. Переть в лобовую атаку, когда у врага в заложниках твоя женщина – это верное самоубийство. Батянин никогда бы так не подставился.
В памяти вдруг всплывает недавняя сцена в моей старенькой гостиной: брошенные на диван джойстики от приставки, рассыпанный попкорн и спор между моими мальчишками. Маленький Павлик тогда с пеной у рта доказывал, что круче всего влететь в здание с пулеметом наперевес, вышибить дверь с ноги и положить всех плохих парней разом, как Рэмбо. А юный фанат спецагентов Женька смотрел на братишку как на клинического идиота и снисходительно выдавал прописные истины:
«Павлик, ну ты вообще не сечешь! Если злодей ждет тебя у главной двери и держит заложника, он ему просто выстрелит в голову, как только ты войдешь! Профессионалы так не делают. Они устраивают огромный бабах спереди, чтобы все плохие дядьки туда побежали стрелять, а сами тихо лезут в обход – через вентиляцию или черный ход!»
Отвлекающий маневр, значит...
Господи, ну конечно!
Весь этот грохот, прорыв контура, якобы взбешенные Короленко с Медведским, которые прут буром и громко кладут охрану – это просто яркая шумная ширма. Погремушка для отвлечения внимания. Батянин намеренно стягивает всех людей Германа к парадному входу, заставляя Мрачко поверить, что его идеальный план работает как часы. А значит, сам Батянин сейчас идет другим путем. Тихо, в тени, в обход, по каким-нибудь техническим коммуникациям, о которых Герман даже не задумывается.
Но в следующую секунду мои воодушевленные мысли вдребезги разбиваются о жесткий тон Германа, продолжающего отдавать приказы:
– Слушай меня внимательно, – чеканит он в трубку. – Пусть проходят. Не кладите там всех наших парней вглухую, это бессмысленно против его псов. Огрызайтесь, имитируйте жесткое сопротивление, но правильно отступайте. Тяните их к нижнему ярусу. Прямо к жилому блоку. Бейбарыс позицию занял?
Голос Германа звучит так буднично, словно он уточняет меню на обед.
– Отлично. Сектор обстрела чистый? Хорошо. Слушай приказ. Как только Батянин подойдет к моей двери... вы даете ему ее выбить и просто держите его на мушке. Не стреляете в коридоре, усек? Мне нужно, чтобы он вошел внутрь один... – Он делает паузу, и следующие его слова падают в тишину тяжелыми свинцовыми каплями, пробивая мою грудную клетку насквозь: – Пусть он вломится и увидит нас с ней. Пусть осознает, что опоздал, и полюбуется на мое представление. А потом по моему сигналу бейте на поражение. По всем.
Вызов сброшен. Шаги за дверью затихают, а меня начинает колотить крупной дрожью. Воздух застревает в горле колючим комком. Неважно, идет ли Андрей в обход или ломится через главную дверь вместе с остальными. Снайпер уже взял всю спальню на мушку! Откуда бы ни появился Батянин, он получит пулю в голову.
Нет...
Нет, черт возьми! Только не это.
Я не позволю. Мой кухонный план с маслом и нитками теперь не просто шанс на побег – это вопрос минут и жизней. Я должна успеть устроить там адское задымление до того, как этот спектакль достигнет финала. Мне нужно выжечь кислород и ослепить камеры густой копотью, чтобы снайпер просто ослеп в дымовой завесе.
Шаги Германа возобновляются, приближаясь к спальне. Тяжелые, пружинящие, полные темной, разрушительной энергии. Я поспешно закрываю глаза, заставляя свое лицо расслабиться. Дышу ровно и глубоко, имитируя фазу глубокого сна, хотя сердце колотится так, что готово проломить ребра.
Дверь распахивается настежь.
Я чувствую его присутствие кожей. Он останавливается у изножья кровати и молчит. Не выдержав, я вздыхаю и приоткрываю веки, изображая медленное пробуждение.
То, что я вижу, заставляет меня внутренне содрогнуться.
Лицо Мрачко изменилось до неузнаваемости. От расслабленно-вальяжной лени эстета не осталось ни следа. Черты заострились, глаза потемнели и лихорадочно блестят. Его искажает хищный оскал человека, который находится в одном крошечном шаге от своего главного триумфа, и это сводит его с ума.
Герман в два шага преодолевает расстояние до кровати и грубовато-собственнически хватает меня за плечо, заставляя сесть.
– Просыпайся, любовь моя, – рычит он вибрирующим от адреналина голосом.
Затем нетерпеливо достает из кармана маленький ключик, вставляет в скважину наручников и резко проворачивает. Щелчок. Еще один. Розовый мех отпускает мои запястья, и руки безвольно падают на матрас. Я не могу сдержать тихого болезненного шипения, когда в онемевшие кисти устремляется кровь, а затекшие плечи сводит жестокой судорогой.
Но Герман не дает мне времени на то, чтобы прийти в себя. Он нависает надо мной, опираясь руками о матрас по обе стороны от моих бедер, и жарко шепчет:
– Иди в душ, красавица. Умойся и надень халат. Тот коротенький шелковый, который ничего не скрывает.
Я вскидываю на него глаза. Мой голос дрожит, пока я отчаянно пытаюсь потянуть время своим "непониманием".
– Герман, что происходит? Зачем...
– Затем, что зритель уже покупает билеты на наше шоу, – жестоко обрывает он меня, и его губы кривятся в жуткой усмешке. – Мой дорогой братец так спешил к тебе, что решил заглянуть на огонек прямо с утра. И я хочу встретить его при полном параде.
Я пытаюсь отстраниться, инстинктивно сжимая пальцами борта своего кашемирового костюма, в котором спала. Пытаюсь вжаться в стену, создать хоть какую-то дистанцию, выиграть хоть минуту, чтобы придумать, как прорваться на кухню.
– Герман, подожди... руки совсем не слушаются... – лепечу я, отчаянно пытаясь выиграть время под маской испуганной жертвы, но он не дает мне ни секунды.
– Я сказал – быстро! – рявкает он, окончательно теряя контроль.
Его пальцы железной хваткой впиваются в ворот моей одежды. Я вскрикиваю, инстинктивно пытаясь перехватить его запястья, но разница в физической силе колоссальна. Герман просто игнорирует мое сопротивление и одним агрессивным рывком стягивает с меня кофту. Дорогая ткань жалобно трещит. Меня обдает холодом, и я остаюсь в одном тонком шелковом белье, пытаясь инстинктивно прикрыться руками.
Но он уже хватает меня за предплечье, рывком вздергивает с кровати так, что у меня темнеет в глазах, и силой тащит через комнату. Я спотыкаюсь о край ковра, едва не падая, но он волочет меня за собой, как тряпичную куклу.
Мрачко заталкивает меня в ярко освещенную ванную комнату. Босые ноги скользят по гладкому кафелю так, что я по инерции ударяюсь плечом о стеклянную душевую кабину.
– Пять минут, Лиза! – бросает он мне в лицо, тяжело дыша. – Халат висит на крючке. Если через пять минут ты не выйдешь отсюда в том виде, в котором я приказал, я сам приду и вытащу тебя голой. Время пошло!
Глава 48. Абсурдная битва
Шум горячей воды, которую я врубила на полную мощность исключительно для вида, эхом разносится по ванной комнате. Какой к черту душ, когда счет идет на драгоценные минуты?!
Я наскоро умываюсь, чтобы хоть немного остудить пылающее от адреналина лицо, и торопливо смачиваю волосы, сбивая их пальцами во влажные пряди. Для Германа сойдет, главное – создать нужную картинку покорности.
Затем я поворачиваю хромированный рычаг смесителя до упора, резко обрывая гул потока.
Пар густым облаком висит под потолком, оседая мелкими каплями на зеркалах. Я замираю, прикрыв глаза, и пытаюсь унять бешено колотящееся сердце, которое стучит где-то в самом горле. Мой мозг работает на предельных оборотах, лихорадочно, до мельчайших деталей прокручивая в голове спасительный план.
Мне просто нужно прорваться на эту чертову кухню и выиграть для нас с Батяниным хотя бы немного времени. Выжечь кислород, создать непроницаемую дымовую завесу, ослепить скрытые камеры и того снайпера!
Окно здесь бронированное, я сама в этом убедилась, так что снаружи стрелять никто точно не будет. Значит, стрелок прячется внутри. Наверняка Бейбарыс караулит в кромешной тьме коридора или в какой-нибудь скрытой технической нише прямо напротив входа. Он просто ждет, когда Батянин выбьет створку и шагнет в спальню, став идеальной, ничем не защищенной мишенью...
Решительно встряхиваю головой, отжимая мокрые волосы.
Хватит трястись, Лиза. Пора действовать!
Толкаю стеклянную дверцу и ступаю босыми ногами на пушистый коврик. Прохладный воздух ванной комнаты тут же обжигает распаренную кожу, покрывая ее колючими мурашками. Я стою в одном тонком нижнем белье, в котором Герман бесцеремонно втолкнул меня сюда, и мой взгляд обреченно цепляется за хромированный крючок на стене.
Там висит тот самый короткий ослепительно-белый шелковый халатик, который Мрачко приказал мне надеть.
Никакой другой одежды здесь нет. Ни моего офисного мятого костюма, ни уютного свитера, в котором можно было бы почувствовать себя хоть немного защищенной. Мой похититель всё продумал и намеренно не оставил мне выбора, заставляя влезть в эту откровенную скользящую ткань. Чтобы, выйдя из ванной, я чувствовала себя максимально обнаженной, беспомощной и уязвимой перед его властью.
Стиснув зубы, я снимаю халатик с крючка и быстро натягиваю его на влажное тело. Тонкий шелк льнет к коже, холодит ее, и меня не покидает тошнотворное ощущение, что я надеваю на себя саван для пошлой игры маньяка. Ткань едва прикрывает бедра. Я запахиваю полы так сильно, как только могу, и туго, с остервенением затягиваю пояс на два мертвых узла, словно это может меня от чего-то спасти.
Затем на цыпочках, стараясь даже не дышать, крадусь к приоткрытой двери, ведущей обратно в спальню.
Оттуда, из полумрака гостиной, доносится голос Мрачко.
– ...значит, на камерах его нет? Испарился? – тянет Герман, растягивая гласные, но в его интонациях вместо тревоги сквозит откровенное предвкушение. – Хм... ладно, я недооценил классику. Наш стратег всё-таки меня перехитрил. Тихо прошел в обход, пока Короленко с Медведским устроили этот шумный штурм для отвода глаз... – Он делает короткую паузу и вдруг негромко, с искренним удовольствием усмехается. – Плевать, что вся наша охрана стянулась к главному входу на эту погремушку. Оставьте их там, мне здесь лишние зрители ни к чему. Слушай мою команду, Бейбарыс. Батянин идет за своей женщиной. Я нутром чую – он уже рядом. Неважно, как именно он просочится сквозь бетон, но скоро он появится именно у этой двери. Будь начеку. Слейся с темнотой. Дай ему выбить створку и войти. Держи его голову на мушке каждую гребаную секунду, но не сметь стрелять без моего личного приказа!
Телефон коротко пикает, отсекая связь.
Меня накрывает волной такого черного ужаса, что я физически перестаю дышать. В панике начинаю пятиться от двери на ватных ногах, отступая вглубь ванной комнаты. Сердце колотится где-то в самом горле, отдаваясь глухими ударами в ушах.
И в этот самый момент створка двери бесшумно распахивается шире.
На пороге появляется Герман.
Свет из ванной падает на его лицо, и я вижу, что он уже небрежно, одной рукой расстегивает верхние пуговицы своей темной рубашки. Его лихорадочно блестящие глаза мгновенно находят меня, вжавшуюся спиной в холодный кафель, и плотоядно осматривают мою закутанную в белый шелк фигуру, задерживаясь на влажных прядях волос, падающих на открытые ключицы.
В его темных зрачках вспыхивает откровенное вожделение.
– А вот и ты, любовь моя, – мурлычет он низко, делая плавный шаг ко мне. – Какая же ты сладкая и аппетитная после душа... Тебе очень идет этот шелк, Лиза. Но надо добавить пару штрихов. Распахни халат и покажи мне свое восхитительное тело. Зритель скоро будет здесь, пора начинать наше шоу!
Его пальцы расстегивают еще одну пуговицу, обнажая кожу на груди, и он протягивает ко мне вторую руку, собираясь схватить меня за пояс.
И вот тут, глядя на его самодовольное, перекошенное похотью лицо, я вдруг кристально ясно понимаю одну простую вещь.
Играть в покорность больше нет никакого смысла. Моя тактика смирения и надежда убаюкать его бдительность – всё это летит к чертям собачьим. Время вышло. Если я сейчас сдамся и позволю ему повалить меня на эту кровать, Батянин войдет сюда и погибнет с разбитым сердцем.
Нет уж, я не позволю этому ублюдку торжествовать. Ни за что. Сейчас не та ситуация, когда покорность имеет смысл. Она лишь станет идеальной декорацией для его больного триумфа.
– Пошел к черту! – выдыхаю я прямо ему в лицо.
Вся моя напускная апатия сгорает в мгновенной вспышке адреналина. Я срываюсь с места так резко, что босые ноги скользят по влажной плитке. Резко уворачиваюсь от его протянутой руки, с силой бью плечом в дверь, распахивая ее настежь, и пулей вылетаю из ванной комнаты.
Мне нужно пространство. Мне нужна дистанция.
Мне нужна та чертова кухня!
Не оглядываясь, несусь через спальню, чудом не споткнувшись о край ковра, и врываюсь в просторную гостиную. Взгляд лихорадочно цепляется за массивный обеденный стол из темного дерева, стоящий по центру комнаты. Я бросаюсь к нему, как к спасательному кругу, и резко торможу, оказавшись по другую сторону столешницы. Тяжело дыша, впиваюсь пальцами в гладкий край стола, создавая между нами хоть какую-то физическую преграду.
Герман появляется в дверях гостиной секундой позже.
Я жду, что сейчас он взорвется матом, начнет орать и злиться на мою дерзость. Жду, что его лицо исказится от ярости из-за сорванного идеального сценария...
Но я снова недооцениваю степень его давным-давно поехавшей кукушечки.
Вместо гнева лицо Германа Мрачко озаряется самым настоящим неподдельным восторгом. Он вдруг запрокидывает голову назад и искренне, раскатисто, прямо-таки до слез смеется. Этот смех, гулкий и абсолютно счастливый, эхом отражается от стен роскошного номера, заставляя кровь стынуть в моих жилах.
Господи.. да ему, похоже, очень даже нравится эта игра! И мое сопротивление не бесит его, а распаляет, как бензин, плеснутый в тлеющие угли.
– Обожаю строптивых! – весело замечает он, небрежно сбрасывая рубашку с плеч. – Какая страсть, Лиза! Какой огонь! Это же просто лучшая прелюдия, которую только можно было придумать!
С хищным рыком он срывается с места и бросается прямо на меня.
Начинается дикая, сюрреалистичная и абсолютно абсурдная погоня вокруг мебели. Я в панике отскакиваю в сторону, когда он пытается перемахнуть через стол. Мои босые ступни скользят, полы короткого шелкового халатика путаются, обнажая бедра и мешая двигаться. Герман, гибкий и быстрый, как пантера, огибает стол с другой стороны, отрезая мне путь к спасительному коридору, ведущему на кухню.
– Иди ко мне, Лиза! – смеется он, делая обманный выпад.
Я в отчаянии отступаю к стеллажам, и руки сами судорожно хватают всё, что попадается на глаза.
Сгребаю с полки какую-то тяжелую глянцевую книгу по искусству и со всей дури швыряю её прямо в его ухмыляющееся лицо. Увесистый том со свистом рассекает воздух, но Герман даже не вздрагивает. Он с кошачьей легкостью грациозно уворачивается в сторону. Книга с оглушительным грохотом врезается в стену позади него, а он лишь шире скалит зубы.
– Мимо, любовь моя! – подмигивает он, надвигаясь на меня неумолимой скалой.
Продолжая пятиться, нащупываю на консоли тяжелую бронзовую статуэтку какой-то абстрактной фигуры. Не раздумывая ни секунды, запускаю её в Мрачко. Бронза летит по дуге и с глухим, болезненным стуком врезается ему прямо в плечо.
Я инстинктивно сжимаюсь, ожидая, что вот теперь-то он точно рассвирепеет от боли.
Но Герман лишь слегка морщится и останавливается, потирая ушибленное место. А потом вдруг судорожно, почти сладострастно втягивает носом воздух, словно эта боль приносит ему странное удовольствие.
– А ты сильная, – хрипит он, пожирая меня восхищенным взглядом. – Придется тебя наказать!
Он делает еще один стремительный рывок, загоняя меня в угол между массивным креслом и диваном. Отступать некуда. За спиной только огромное окно.
В приступе полного отчаяния я хватаю с дивана декоративную подушку – весьма увесистую от богатой вышивки серебряными нитями по гладкому шелку, – и швыряю её в него, пытаясь хотя бы на секунду задержать...
Герман с усмешкой небрежно отбивает её рукой.
Подушка отлетает в сторону, и тонкая ткань с размаху напарывается на острый металлический угол дизайнерского столика. Из-за жесткой вышивки шелк не выдерживает натяжения, раздается резкий треск рвущегося материала. Наволочка расходится по шву, и в ту же секунду происходит нечто невообразимое.
Комнату накрывает белой метелью.
Вместо дешевого комковатого синтепона внутри оказывается легчайший элитный пух. От резкого удара он взрывом вырывается наружу, моментально заполняя пространство между нами. Тысячи невесомых белых пушинок кружатся в воздухе, оседают на мебели, на ковре, и густым слоем покрывают Германа с ног до головы.
Лощеный, смертоносный криминальный босс в одно мгновение превращается в огромного, нелепого пернатого монстра. Белый пух налипает на его темные брюки, путается в волосах, оседает на ресницах и бровях.
Картина настолько абсурдная и комичная, что в любой другой ситуации я бы расхохоталась до слез.
Но горящий лихорадочным предвкушением блеск в его темных глазах, который пробивается сквозь этот снегопад из перьев, мгновенно отрезвляет меня. Это не комедия. Это смертельная ловушка.
Герман даже не пытается стряхнуть с себя перья. Он запрокидывает голову, весело смеясь, смахивает налипший пух с лица и сквозь этот смех выдает с тяжелым хриплым придыханием:
– Лиза, Лиза... ты заводишь меня еще больше!
И прежде чем я успеваю сообразить, что делать дальше, он делает резкий выпад ко мне прямо через спинку низкого кресла.
Его рука выстреливает вперед с почти нечеловеческой скоростью. Жесткие горячие пальцы мертвой хваткой вцепляются в тонкий шелковый воротник моего халата. Я вскрикиваю, дергаясь назад всем телом, и отчаянно упираюсь босыми ногами в пол. Пытаюсь вырваться и бью его по рукам...
Но разница в силе катастрофическая.
Герман с яростным рывком тянет меня на себя. Тугие узлы пояса, которые я так старательно завязывала, не выдерживают этого дикого натяжения. Гладкий шелк скользит, и полы халата резко распахиваются в стороны.
Мои голые плечи, ключицы и грудь в одном белье обдает прохладным воздухом комнаты.
Я судорожно пытаюсь запахнуться обратно, но взгляд Германа падает на мою открытую кожу и мгновенно темнеет, наливаясь тяжелой, животной похотью. Он с силой тянет меня на себя, заставляя потерять равновесие.
Физически мне с ним никак не справиться. Он сомнет меня, повалит на этот ковер, и всё будет кончено. Паника взрывается в мозгу ослепительной вспышкой, отключая логику и оставляя только голый инстинкт выживания.
Моя свободная рука, отчаянно ища хоть какую-то опору, вслепую шарит за спиной и намертво вцепляется в тяжелую портьеру, закрывающую панорамное окно. Я не думаю о последствиях. Просто наваливаюсь на эту ткань своим весом со всей дури, на которую только способна обезумевшая от ужаса женщина.
Где-то под потолком раздается жалобный металлический скрежет, и массивный железный карниз, не выдержав резкого рывка, с грохотом отрывается от креплений.
Герман успевает только поднять глаза на звук, но среагировать уже не успевает.
Тяжеленная металлическая гардина вместе с огромными слоями плотного бархата обрушивается прямо на нас. Карниз с глухим ударом бьет Германа по спине и плечам, а тонны ткани накрывают его с головой, погребая под собой.
От неожиданности и тяжести удара Мрачко теряет равновесие. Его хватка на моем халате слабеет, и он с приглушенным ругательством валится на пол, утопая в бесконечных складках тяжелого бархата.
Я чудом успеваю отскочить в сторону, тяжело дыша и судорожно стягивая на груди растерзанный шелк.
Смотрю на эту шевелящуюся кучу ткани на полу. Ожидаю услышать отборный мат, угрозы, неконтролируемую ярость...
Но из-под завалов бархата раздается лишь приглушенный смешок.
– А ты с огоньком, девочка! – хрипит Герман, пытаясь скинуть с себя тяжелый металлический карниз. – Тем слаще будет финал!
Меня прошибает ледяным потом.
Он даже не разозлился.
Одну секунду стою, сжимая полы халата побелевшими пальцами, и с колотящимся где-то в горле сердцем понимаю главное. У меня есть не больше шестидесяти секунд. Ровно минута, пока этот пернатый псих выпутывается из штор, чтобы добежать до кухни, врубить индукционную плиту на максимум и активировать свою огненную дымовую ловушку.
И я срываюсь с места.
