Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)
Глава 30. Роза Батянина
Мы выходим из детской на цыпочках. Павлик спит так крепко, что даже если бы сейчас прямо под окнами прогремел салют, он бы только плотнее обнял своего нового робота-трансформера. Батянин прикрывает тяжелую дубовую дверь с такой осторожностью, будто она сделана из тончайшего фарфора, и на секунду задерживает руку на массивной ручке. В тусклом свете ночных бра его профиль кажется отлитым из стали.
Он не отпускает мою руку. Его пальцы, горячие и сухие, переплетаются с моими, и он ведет меня дальше по коридору, но совсем не в ту сторону, где расположена моя гостевая спальня. Мы проходим через двойные двери в самом конце галереи, которые я раньше обходила стороной, интуитивно чувствуя, что там – граница его частной территории.
– Это мое крыло, Лиза, – негромко произносит Батянин, и его красивый глубокий бас в пустой галерее звучит удивительно интимно. – Сюда обычно никто не заходит, кроме меня.
Мы оказываемся в пространстве, которое разительно отличается от всего остального дома.
Здесь нет холодной музейной безупречности, позолоты и камня. И пахнет тут иначе – старой кожей книжных переплетов и каким-то странным, едва уловимым аптечным подтоном, который внезапно смешивается со сладковатым, тяжелым ароматом увядающих роз. Свет здесь приглушен, только несколько ламп отбрасывают теплые круги на стены из глубокого темного дерева.
Я оглядываюсь, и мой внутренний аналитик на секунду просто берет отгул. Это не кабинет генерального директора корпорации «Сэвэн». Это берлога человека, который смертельно устал от собственной брони.
– А тут уютно. Значит, именно здесь великий и ужасный Андрей Борисович уходит в оффлайн? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему.
Батянин коротко усмехается, снимая пиджак и небрежно отбрасывая его на кожаное кресло. Рубашка на его спине натягивается, очерчивая мощные лопатки, и я невольно сглатываю.
– Здесь я человек, который мечтает снять ботинки и не слышать звук уведомлений в телефоне, – он медленно поводит плечами, избавляясь от напряжения. – Оказывается, ты единственная женщина, рядом с которой я могу расслабиться по-настоящему. Странное чувство… я сам еще не привык к тому, что броню можно просто снять. Это немного пугает, но мне нравится. Садись, я сделаю чай. Хватит на сегодня стратегий и планов по спасению мира. Тебе нужно выдохнуть, Лиза. И мне тоже.
Он уходит к небольшому дубовому бару в углу, а я задумчиво прохожу вглубь комнаты.
Мой взгляд цепляется за подсвеченную нишу в стене. Там, под высоким стеклянным колпаком, стоит роза. Одинокая, невероятно яркая, алая. Она выглядит так, будто её сорвали пять минут назад – на лепестках видна бархатистая текстура, а цвет настолько насыщенный, что кажется, словно она пульсирует в такт моему сердцу.
Я замираю перед ней, любуясь совершенством ее алых лепестков. В этом высокотехнологичном доме такая хрупкая вещь кажется инопланетным артефактом.
– Какая красивая... – шепчу зачарованно и чувствую, как Батянин бесшумно подходит сзади. Его жар ощущается даже через ткань моей одежды.
– Она старше, чем кажется, – его голос звучит прямо над моим ухом, вызывая толпу мурашек. – Этой розе больше двадцати лет.
Я резко оборачиваюсь, едва не врезаясь в его грудь.
– Как это возможно? Она же... живая!..
– Моя мать до трагедии обожала флористику, – поясняет он. – Она была не просто любителем, а изучала методы стабилизации растений, когда это еще не было мейнстримом. Искала способы остановить время, – Батянин смотрит на розу, и в его черных глазах проступает такая бездонная, выжженная печаль, что у меня перехватывает дыхание. – Эту розу она подарила мне на мое восемнадцатилетие. Принесла в мою комнату утром, поцеловала и сказала, что это мой оберег. Мой волшебный «аленький цветочек» на счастье.
Он умолкает на пару мгновений, и я вижу, как шрам на его лице становится резче, будто наливаясь серебром.
– ...А через час Мрачко устроил тот взрыв. Отец погиб на месте. Мама выжила, но с того дня она не произнесла ни слова. Она здесь, в этом доме, Лиза. Сидит в своем кресле, смотрит в окно и молчит уже двадцать лет. А роза стоит. Она – единственное из той жизни, что не сгорело и не сломалось. Я храню её под этим стеклом как амулет. Пока лепестки не опали... я идиот, конечно, но как-то внутри верю, что однажды она встанет на ноги и снова заговорит со мной. Тем более сейчас врачи говорят о долгожданном улучшении, она начала реагировать, даже появились первые движения...
Батянин вдруг резко обрывает себя, словно споткнувшись о собственные слова, и морщится, отводя взгляд в сторону.
– Это не идиотизм, Андрей... – я делаю шаг к нему, сокращая дистанцию до минимума. – Это верность. Самая настоящая.
Он качает головой, привычно отгораживаясь своим спокойным безэмоциональным тоном.
– Это слабость. И я не должен был тебе об этом говорить. Черт... извини, Лиза, вечер выдался слишком тяжелым, я перегрузил тебя своими призраками. Глупо вышло. Тебе нужно отдохнуть, а я тут со своими семейными тараканами. Иди в свою спальню, я распоряжусь, чтобы утром тебя не будили...
– Ну уж нет, – прерываю его я.– Так просто вы от меня не избавитесь, Андрей Борисович.
Я беру его за руку. Ладонь у Батянина огромная и тяжелая, но сейчас она кажется мне такой беззащитной. Я веду его в сторону спальни, дверь в которую приоткрыта, и чувствую, как он удивительно послушно следует за мной, словно заблудившийся в собственном замке слепец.
В спальне еще темнее, только отсветы луны ложатся на ковер полосами. На низком столике возле огромной кровати я замечаю широкий деревянный поднос. Он доверху завален лепестками роз – свежими, влажными и какими-то полусухими. Запах здесь такой густой, что кружится голова.
Это так необычно, что от удивления я аж спотыкаюсь у края постели, засмотревшись.
– Это что? – спрашиваю его, останавливаясь
– Фитотерапия для матери, – говорит мне почти что в затылок Батянин. Его голос звучит все еще натянуто из-за собственной откровенности. – Врачи посоветовали ароматерапию. Запах тех сортов роз, которые она выращивала в саду. Говорят, это стимулирует мозг. Я сам проверяю каждую партию, прежде чем нести ей. Аромат, сорт, чистоту... Я не доверяю это персоналу.
Он делает паузу. И стоит при этом так близко, что я чувствую, как частит его пульс.
– Лиза, иди спать, – нехотя предлагает мне. – Я хотел, чтобы ты была в безопасности, а не выслушивала мои исповеди у подноса с гербарием. Иди...
Я оборачиваюсь к нему. Кажется, прямо сейчас Батянин зачем-то вознамерился вернуть ту дистанцию, которая защищала его сердце двадцать лет. Но я вижу, как напряжены его плечи.
– Ты не должен нести это один, Андрей, – шепчу я, глядя ему прямо в глаза.
А затем, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, поднимаю руки и касаюсь его лица. Мои пальцы медленно проводят по его шраму. От самого лба, через веко, вниз к скуле. Я не чувствую ничего, кроме желания стереть эту дистанцию между нами.
Батянин замирает, в упор глядя на меня своими антрацитово-черными глазами.
Он не шевелится, но я чувствую, как под моей ладонью частит пульс у него на виске. Дыхание у него сбивается, будто я ударила его под дых или лишила последнего щита. Для человека, который годами приучал всех и себя, в первую очередь, к тому, что его шрам – это граница, которую нельзя пересекать, мое прикосновение каждый раз – как тихий взрыв.
Полностью осознавая это, я подаюсь вперед и начинаю целовать его лицо. Осторожно, почти невесомо просто касаюсь губами его полуприкрытых век, виска, скул... А потом медленно веду губами по самому шраму, чувствуя неровную кожу.
– Лиза... – хрипло выдыхает он. В этом звуке столько накопленного голода, что у меня по-настоящему слабеют ноги.
Его руки ложатся мне на талию. Сначала осторожно, словно он боится, что я рассыплюсь от его силы, но через секунду его хватка становится собственнически-стальной. Он притягивает меня к себе так сильно, что между нами не остается даже воздуха. Он тяжело дышит, уткнувшись лбом в мой лоб, и я чувствую, как его тело каменеет от внутреннего напряжения. Он всё еще пытается бороться с собой и оставить всё в рамках «просто нежности».
– Маленькая провокаторша... – медленно произносит он вибрирующим низким голосом, не сводя с меня горящих черных глаз. – Если я сейчас сорвусь, Лиза, то этой ночью я тебя больше не выпущу. Оживлять меня – это очень опасное занятие. Ты уверена, что готова к последствиям?
– А я люблю риск, – отвечаю я, зарываясь пальцами в его густые волосы, и сама притягиваю его лицо к себе для настоящего поцелуя.
Глава 31. В лепестках роз
Батянин больше не спорит.
Я чувствую его капитуляцию каждой клеточкой – по тому, как под моими пальцами каменеют его плечи, и как дыхание становится рваным и горячим. Он подхватывает меня под бедра, и я инстинктивно вцепляюсь в него, обвивая ногами его талию.
В спальне почти совсем темно, только из коридора тянется узкая полоса света, да луна за окном едва подсвечивает контуры мебели. Воздух здесь кажется тяжелым от густого аромата роз, безумно кружащего голову в сочетании с жаром, который исходит от Андрея. Его пальцы сильнее сжимаются на моих бедрах. Он делает широкий, резкий шаг к кровати, и я кожей ощущаю, как его обычно безупречный самоконтроль просто трещит по швам.
В его движениях больше нет отстраненной выверенности генерального директора, к которой я привыкла в офисе. Сейчас Батянин движется порывисто, напролом, сосредоточенный исключительно на мне, и в этом лихорадочном порыве, не рассчитав траекторию в полумраке, он с глухим стуком задевает бедром край низкого круглого столика. Однако даже не ведет бровью, не замедляясь ни на секунду, словно весь мир для него окончательно схлопнулся до размеров этой кровати и моего рваного дыхания у него на губах.
Дерево протестующе дергается, и массивный поднос, доверху заваленный лепестками, теряет опору. В тишине комнаты грохот его падения заставляет меня вздрогнуть, в то время как тяжелая багряная лавина под весом собственного объема соскальзывает прямо на матрас. А часть лепестков – самых легких и сухих, – взмывает при этом в воздух легким ароматным облаком, чтобы затем начать медленно оседать на нас, осыпая простыни нежно шуршащим дождем.
Батянин бережно опускает меня на покрывало, в самое сердце этого цветочного хаоса. Но не спешит продолжать. Он замирает, нависая сверху и опираясь на локти, и просто смотрит на меня. Долго. Неотрывно. С таким видом, будто пытается запомнить каждое мгновение, каждую деталь.
Я лежу среди этих алых лепестков, которые он так тщательно отбирал для матери, и чувствую, как влажный бархат холодит кожу. Свет луны из панорамного окна падает так, что его шрам кажется серебряной нитью, пронзающей темное, сосредоточенное лицо.
В этот миг в нем нет ничего от прежнего Батянина. Только мужчина, который слишком долго ждал свою женщину...
И наконец заполучил её в свою постель.
– Ты даже не представляешь, как это выглядит, – негромко произносит он, и в его низком рокочущем голосе я слышу такое неприкрытое живое восхищение, что у меня перехватывает дыхание. – Багряное на белом. Ты в этих лепестках... Лиза, мне определенно нравится эта картина.
Я чувствую, как по телу разливается жар, и дело далеко не в смущении. Внутри неожиданно вспыхивает какая-то шальная ответная искра, и, поддавшись ей, я запускаю руку в кучу лепестков и с лукавым прищуром бросаю целую горсть ему прямо в лицо.
Батянин на секунду прикрывает глаза, когда алые лепестки осыпают его голову и плечи, и застывает. С невольным трепетом подчиненной жду его реакции, но он лишь снисходительно усмехается. И эта его мягкая, почти домашняя реакция выбивает из-под меня остатки почвы.
– Так, значит? – вкрадчиво переспрашивает он.
Его пальцы неторопливо собирают рассыпанные по одеялу лепестки. Он действует медленно, почти ритуально, выкладывая их вокруг моего лица, будто создавая живую рамку на подушке. Его обжигающий, тяжелый взгляд при этом не отрывается от моих глаз ни на миг.
– Вот так еще лучше, – шепчет он, заканчивая свой импровизированный портрет.
А затем медленно сокращает последние сантиметры между нами и начинает целовать меня.
Его губы накрывают мои уверенно и властно, но без того резкого напора, к которому я готовилась. В нем нет ни капли спешки или желания доминировать – только какая-то бесконечно волнующая концентрация на каждом миллиметре моих губ. Это глубокая, физически тяжелая страсть человека, который больше не хочет ничего доказывать или просчитывать ходы. Он просто забирает то, что принадлежит ему по праву, отдаваясь этому моменту до последнего вдоха.
Его руки, крупные и горячие, исследуют мое тело с жадной тщательностью, фиксируя каждый мой вздох. А я притягиваю его ближе, чувствуя кожей жесткость его щетины и жар мышц под рубашкой, которую я наконец-то стягиваю с его плеч. Батянин не говорит ни слова, он просто присваивает меня каждым движением и касанием, и от ощущения собственной хрупкости в его руках у меня внутри всё сладко сжимается.
Близость с ним – это какая-то запредельная гравитация.
Он берет меня так, словно я – единственная вода в пустыне, по которой он шел двадцать лет. В том, как его пальцы переплетаются с моими, вдавливая мои руки в подушки, чувствуется какая-то дурманящая мужская уязвимость... Я чувствую, как дрожат его напряженные плечи, когда провожу по ним ладонями, и эта его острая реакция на мои ласки заводит сильнее чего бы то ни было.
– Смотри на меня, – выдыхает он мне в губы, и я подчиняюсь, утопая в его горящих черных зрачках.
Время просто перестает существовать. Остается только шорох раздавленных лепестков под нашими телами и этот сумасшедший стук двух сердец, который отдается в ушах. Батянин ведет нас к финишу мощно и властно, заставляя выгибаться навстречу, пока мир не взрывается где-то под веками.
Когда всё стихает, он опускается на меня почти всем своим весом, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи и опаляя кожу горячим дыханием. И это так приятно, что я просто лежу и млею под его тяжестью.
– Знаешь, – глухо произносит он через какое-то время, – я ведь планировал, что ты сегодня просто выспишься. Но ты... ты совершенно не умеешь слушаться начальство, Лиза.
Я тихо смеюсь, перебирая его волосы и чувствуя на затылке запутавшийся там лепесток.
– Вам придется с этим смириться, Андрей Борисович. Послушная я только в офисе, а в этом доме мы с вами просто... мужчина и женщина. Не так ли?
Батянин приподнимается на локтях, нависая надо мной, и долго, не отрываясь, смотрит мне в лицо.
Я вижу себя в отражении его зрачков – вся растрепанная, с припухшими зацелованными губами, утопающая в этом багряном ворохе лепестков. Темнота его глаз кажется мягкой и бархатной, и мне чудится в ней свет его юности, который сиял там когда-то в его прошлом еще до взрыва. В его взгляде столько мальчишески жадного живого тепла, что мне хочется зажмуриться от удовольствия. Даже шрам на щеке, который он обычно неосознанно прячет в тень, сейчас кажется по-настоящему нормальной частью лица мужчины, который наконец-то перестал обращать на нее внимание и просто счастлив.
От этого простого осознания внутри разливается целое море нежности, а дыхание перехватывает.
Пока я тихо блаженствую в его объятиях, он проводит ладонью по простыне рядом с моим плечом, смахивая прилипшие сухие крошки и хмыкает, возвращая меня в реальность.
– Красиво, но колется, зараза, – ворчит хрипловато.
Не выпуская меня из рук, он делает несколько широких движений, смахивая основной ворох лепестков с подушек и освобождая нам место для сна. Потом тянется к тумбочке, достает влажные салфетки и, не говоря ни слова, бережно вытирает мое тело, убирая следы нашего цветочного безумия.
Это простое, почти будничное действие трогает меня даже сильнее, чем вся предыдущая буря... а еще выбивает почву из-под ног даже сильнее, чем секс.
Потому что страсть – это одно, а вот такая забота – это уже близость, к которой я совершенно не готова. В голове тут же включается старый, въевшийся рефлекс «Не навязывайся». Сейчас я нахожусь на чужой территории, в берлоге убежденного холостяка, который привык спать один... и мне вдруг становится страшно, что я случайно накосячу в чем-нибудь, перейду невидимую черту и стану той самой женщиной, которая утром будет неловко искать свои вещи под его раздраженным взглядом.
Нет уж, лучше уйти самой, красиво и вовремя, пока я ничего не испортила наш прекрасный первый раз!
С этой мыслью я делаю попытку выбраться из вороха простыней, но далеко уйти мне не дают. Батянин лениво перехватывает меня поперек живота тяжелой рукой и одним властным движением возвращает обратно к своему горячему боку.
Он тут же накидывает на меня одеяло почти до самого подбородка и подтыкает его со спины, буквально замуровывая меня в плотный кокон, из которого теперь точно нет выхода. Его нога по-хозяйски накрывает мои ноги, окончательно фиксируя конструкцию.
– Белоснежка решила сбежать?.. – ворчит он мне в шею сонным, бархатным басом, от которого вибрирует каждая клеточка моего тела. – Как жестоко с твоей стороны.
– Ну... уже ночь, и я подумала... – сбивчиво бормочу в ответ, чувствуя, как краска заливает лицо даже в темноте. – Подумала, что тебе, наверное, удобнее выспаться одному? У меня же есть гостевая спальня, я не хотела навязываться, мешать твоему режиму или...
Он не дает мне договорить эти оправдания. Просто делает глубокий вдох, утыкаясь носом мне за ухо, и говорит уже совсем тихо, на грани слышимости, отчего у меня по спине бегут мурашки:
– Тш-ш... не исчезай, ладно? Побудь сегодня со мной. Чудовище очень устало и хочет спать в обнимку со своим сокровищем.
Я улыбаюсь в подушку, чувствуя, как внутри разливается блаженное, тягучее спокойствие. Сопротивляться этому невозможно, да и не хочется. Все мои страхи показаться навязчивой рассыпаются в прах. Раз он сам попросил, значит, никаких драм и побегов. Только этот родной, тяжелый бок рядом и ощущение абсолютной непробиваемой безопасности.
С глубоким вздохом счастья прижимаюсь к нему крепче и смотрю сквозь тяжелеющие веки на светлую полоску из гостиной.
Там, в нише, продолжает светиться алая роза, которую мать Батянина когда-то назвала «аленьким цветочком на счастье». Долгие годы этот цветок охранял только руины и холод, но сегодня он светит не прошлому, а нам. И слыша, как удовлетворенно дышит рядом мое личное чудовище, я думаю, что его мама всё-таки знала, что делала.
«Аленький цветочек» наконец-то сработал и больше не кажется пугающе неприкасаемым монументом чужой боли. Теперь это просто маяк.
Маленький, но упрямый живой огонек, который сигналит в темноту о том, что всё будет хорошо.
Глава 32. Первые слова
Рассвет прокрадывается в спальню осторожно, едва заметными сиреневыми тенями по углам. Я открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. Очень уж здесь воздух ароматный из-за сухих розовых лепестков. А потом я чувствую тяжесть. Горячую, надежную тяжесть мужской руки, которая по-хозяйски лежит на моей талии, прижимая меня спиной к широкой груди.
Андрей...
Сердце делает кувырок, а потом пускается вскачь. Я замираю, боясь пошевелиться, и слушаю его глубокое, абсолютно спокойное дыхание. Медленно, стараясь не скрипнуть матрасом, поворачиваю к нему голову.
Без вечной маски генерального и своего ледяного взгляда, которым он привык сканировать реальность, Батянин кажется сейчас совсем другим. Шрам на его лице в утренних сумерках выглядит не так резко – просто глубокая отметина на коже сильного мужчины. Его губы расслаблены, а между бровями исчезла жесткая складка вечного контроля. Сейчас он не генеральный директор огромной корпорации, а просто... мой Андрей.
Мужчина, который вчера вечером спас мой мир и перевез сюда весь мой личный зоопарк.
Я любуюсь им, а внутри разливается такое приятно-тягучее тепло, что хочется зажмуриться от удовольствия. Боже, Лиза, во что ты вляпалась? Ты же взрослая женщина, мать двоих детей, а лежишь тут и млеешь, как девчонка после первой ночи с любимым. Но отрицать очевидное глупо – я счастлива. Оглушительно, наивно и глубоко.
Но здравый смысл всё-таки подает голос. Я вдруг вспоминаю, что в этом огромном доме, за несколькими дверями и коридорами, спят мои мальчишки. И если Павлик вдруг проснется, пойдет искать маму и найдет её в спальне «дяди со шрамом»...
Ох, нет-нет-нет, только не это!
Побег. Мне нужен срочный, техничный побег.
Я начинаю медленно, по миллиметру, выбираться из-под его руки. Батянин что-то неразборчиво бормочет во сне и подтягивает меня ближе. Я замираю, вжавшись в подушку, и жду. Секунда, вторая, третья... Когда его хватка чуть ослабевает, делаю решающий рывок, соскальзываю с кровати и, подхватив свои вещи, на цыпочках крадусь к двери.
Ощущение такое, будто я граблю банк, причем собственный. Холодок пола обжигает ступни, а сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно во всём особняке. Я выскальзываю в коридор, прикрываю тяжелую дубовую дверь с тихим щелчком и только тогда выдыхаю.
Уже гораздо более расслабленно прокрадываюсь в свое гостевое крыло, быстро привожу себя в порядок и переодеваюсь в привычные джинсы с уютным джемпером. Теперь я снова просто мама и офис-менеджер в необычном отпуске. По крайней мере, внешне.
Спустившись в столовую, натыкаюсь на первую волну домашнего хаоса. Машка уже на кухне. Причем кухня в этом доме – это не просто место для готовки, а какой-то центр управления полетами. Нержавейка, индукционные плиты, горы профессиональной посуды... и моя сестра, стоящая посреди этого великолепия с половником в руке и видом человека, который внезапно возглавил орбитальную станцию.
– Лизка! – шепчет она, когда я вхожу. – Ты видела этот холодильник? Он размером с мою старую комнату! А ножи? Я ими боюсь даже лук резать, они, по-моему, сами всё шинкуют, только посмотришь на них.
– Успокойся, шеф-повар, – улыбаюсь я, наливая себе кофе. Кофемашина здесь тоже, судя по всему, обладает искусственным интеллектом, потому что идеальный латте она выдает буквально за три секунды. – Андрей сказал, что ты здесь главная по тарелочкам. Так что командуй.
– Лиз, а... он сам-то где? – Машка косится на дверь, явно побаиваясь появления хозяина дома.
– Скоро спустится, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Батянин появляется через пятнадцать минут, и это опять удар под дых моей нервной системе. На нем нет галстука, верхние пуговицы светлой рубашки расстегнуты, а рукава закатаны до локтей, открывая сильные руки. Он выглядит по-домашнему, но при этом в нем столько природной власти, что воздух в столовой мгновенно наэлектризовывается.
Наши глаза встречаются всего на секунду. Но в этой секунде столько всего – и воспоминание о вчерашней ночи, и жадная мужская нежность...
От его пристального взгляда в упор у меня по спине бежит стайка мурашек.
– Доброе утро, Лиза, – произносит он своим низким басом и небрежно кивает моей сестре. – Мария.
Машка тоже отвечает испуганным кивком и начинает судорожно переставлять тарелки.
– Андрей Борисович, сейчас всё будет... я вот омлет с зеленью сделала, и блинчики... Пойду, чтобы вам не мешать...
Она уже тянется за подносом, собираясь ретироваться в кухонную зону, но Батянин останавливает её коротким жестом.
– Мария, подождите.
Машка замирает, как кролик перед удавом, и я тоже невольно напрягаюсь. Но Батянин всего лишь делает шаг к столу и выдвигает стул.
– В моем доме нет разделения на персонал и гостей, когда речь идет о близких Лизы. Вы – её сестра, а значит, вы тоже часть этого дома. Садитесь с нами. Это не обсуждается.
Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание от тихой благодарности.
Это не просто вежливость, а официальное признание. Хозяин дома только что стер границу, которую Машка сама себе провела в голове. Он принимает нас целиком, со всеми нашими связями и прошлым.
– Ну я... – лепечет Машка, краснея до корней волос. – Я же в фартуке…
– Не имеет значения, – следует невозмутимый ответ. – Садитесь.
В этот момент в столовую влетают дети. Павлик, уже вооруженный новым роботом, и сонный, но довольный Женя.
– О, завтрак! – Павлик запрыгивает на стул. – Дядя Андрей, а вы видели, Гриша в саду нашел какую-то штуку? Охрана его не пускала, но он на них зашипел!
– Гриша умеет договариваться, – хмыкает Батянин, и я вижу, как он едва заметно подмигивает моему сыну.
Завтрак начинается шумно, как это всегда бывает у нас. Мальчишки спорят, Машка всё еще смущенно ковыряет омлет, а я пытаюсь осознать, что эта идиллия – не сон. Уж очень Батянин ведет себя безупречно: слушает Павлика, отвечает Жене, и при этом я кожей чувствую его внимание, направленное на меня. Каждый его случайный жест кажется пропитанным нашей новой общей тайной.
Внезапно в столовой наступает тишина. Тяжелая, дубовая дверь в дальнем конце комнаты медленно открывается, и в помещение въезжает инвалидное кресло.
Батянин тут же встает. Его лицо становится сосредоточенным и бесконечно бережным. Я тоже поднимаюсь, интуитивно понимая, кто перед нами.
– Лиза, познакомься, – негромко говорит Андрей. – Это моя мать, Елена Сергеевна.
Я замираю. На меня смотрит женщина с тонкими, аристократическими чертами лица. У неё те же проницательные черты, что и у Андрея, те же высокие скулы. Нижняя часть её тела неподвижна, укрыта тяжелым шерстяным пледом, а руки лежат на подлокотниках как-то неестественно ровно.
А вот взгляд острый, цепкий и абсолютно живой.
Она смотрит на меня так, будто пытается за секунду прочитать всю мою биографию. Как человек, который годами смотрел один и тот же серый фильм, а тут вдруг картинка взорвалась всеми цветами радуги сразу.
Елена Сергеевна медленно переводит взгляд с меня на детей, потом на своего сына. Её губы, бледные и тонкие, начинают мелко подрагивать. Она делает глубокий, судорожный вдох, и в тишине этот звук кажется оглушительным, как треск ломающегося льда.
– Здра-а-а... – выталкивает она из себя с заметным трудом.
Звук слабый, смазанный и надломленный, будто заржавевший механизм впервые за десятилетия провернулся вхолостую. Но это звук. Живой человеческий голос.
В столовой повисает звенящая тишина.
Даже Павлик перестает жевать свой блинчик, застыв с открытым ртом, а Батянин так и вовсе застывает. Вижу, как его рука, лежавшая на спинке моего стула, сжимается так, что белеют костяшки. Он почти не дышит. Кажется, если я сейчас взгляну на него, то увижу, как генеральный директор корпорации "Сэвэн" просто рассыпается на куски. Неужели сегодня утром он впервые услышал материнский голос за много-много лет?
Судя по его чересчур острой реакции... очень даже вероятно.
– Доброе утро, Елена Сергеевна, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально мягко и буднично, будто мы сто лет так завтракаем. Нельзя её пугать и тем более давать понять, какой шок мы сейчас все испытываем. – Я Лиза. А это мои сорванцы – Женя и Павлик.
Мать Батянина снова шевелит губами. Она борется с каждым слогом, всё её тело напрягается, а в глазах стоит такая невероятная концентрация воли, что у меня перехватывает дыхание.
– Ли-и-за... – выдыхает она.
Слова корявые, едва узнаваемые, но это имя. Моё имя.
Я слышу, как Батянин за моей спиной шумно, прерывисто вздыхает, словно только что пережил второе рождение. Если мои догадки верны, то его волнение сейчас должно быть запредельным. Двадцать лет тишины, обследований, врачей, процедур, молчаливых взглядов в пустоту – и вдруг это. Одно короткое «Здра-а-а» и мое имя, сказанное женщиной, которую все давно записали в ряды тех, кто никогда больше не заговорит.
– Да, это я, – улыбаюсь я ей, чувствуя, как на глаза наворачиваются глупые, горячие слезы. – И я очень рада, что мы наконец познакомились.
Она не отвечает больше словами – силы, видимо, на этом иссякли, – но едва заметно кивает. А потом её взгляд прилипает к Павлику... и на ее бледных сухих губах появляется слабая улыбка.
В этот момент я понимаю: никакие лекарства не заменят того, что сейчас происходит.
Потому что это не медицина.
Это жизнь, которая ворвалась в этот застывший замок вместе с запахом Машкиных блинчиков и детской непосредственностью. И чудо только что случилось не в операционной, а прямо здесь, за обычным обеденным столом.
– Мам... – голос Андрея звучит так низко и надломленно, что я едва узнаю в нем своего невозмутимого босса.
Он делает шаг к ней, накрывает её ладонь своей огромной рукой, и я вижу, как Елена Сергеевна на мгновение прикрывает глаза, принимая это тепло.
А я сижу, боясь пошевелиться, и думаю о том, что моя семья, кажется, только что не просто забрела в чужой замок, а случайно взломала код от самого главного сейфа в этой семье.
