Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)
Глава 13. Свидание с холодильником
Я застываю с ручкой в руке, будто школьница у доски.
– Планы? – переспрашиваю зачем-то, чувствуя себя донельзя глупо. Голос выходит чуть тоньше, чем нужно.
Ну вот, опять. Ну почему, когда Батянин рядом, мой организм вечно решает работать в режиме «всё не так»? Это чертовски... досадно.
Он стоит в дверях – пальто нараспашку, руки в карманах, темная ткань подчёркивает его плечи, движения неторопливые, уверенные. Свет от настольной лампы падает неровно, и половина лица уходит в тень. Шрам тянется от скулы к виску, как обычно, завораживая меня. Потому что у него не лицо, а настоящая история мужественности. У кого-то в жизни морщины, а у Батянина – следы битв, которые он, похоже, выиграл.
Но не шрам чейчас притягивает меня больше всего, а его глаза. Чёрные. По-настоящему черные, без всяких оттенков.
Я раньше думала, что у людей таких глаз не бывает, чтобы прямо чёрные, как уголь. Оказалось, бывает. В единственном экземпляре, который стоит передо мной. Глаза с бездонной глубиной, в которую смотришь – и сразу тонешь. В них нет ни угрозы, ни мягкости. Просто такое ощущение, будто тебя насквозь видят и в то же время... молчат обо всём, что увидели.
– Да вот… – мямлю я, понимая, что он ждет нормального ответа. – Бумаги не подписала. Хотела доделать, чтоб не тащить на завтра.
Батянин еле заметно усмехается и делает шаг ближе к моей стойке. Медленно. Без спешки. Но от этого мне становится только хуже. Каждое его движение как будто рассчитано на то, чтобы я потеряла самообладание у него на глазах.
– Бумаги, – повторяет он задумчиво. – А я думал, вы просто прячетесь.
– Что? – я поднимаю на него глаза, стараясь их не отвести в сторону на чистой силе воли. – С чего вы взяли?
– Интуиция, – отвечает он спокойно и подходит ближе, пока между нами остаётся не больше метра. – Вы избегаете меня, Лиза?
Внутри всё сжимается в комок.
Он не повышает голос, не давит, просто стоит рядом – высокий, спокойный, уверенный в себе... мужчина моей мечты во плоти. Но в этой тишине есть что-то, от чего мне хочется попятиться. И я не выдерживаю. Инстинктивно хватаю сначала папку, потом сумку, потом ручку... всё подряд, лишь бы что-то делать.
– Нет, Андрей Борисович, – возражаю я, обходя стойку с противоположной от генерального стороны. – Просто завал на работе. И вообще… почти конец дня, я вот уже собиралась домой пойти.
Батянин зачем-то двигается следом за мной. Не быстро, нет. Медленно. Почти лениво. Но я чувствую, как шаг за шагом он сокращает дистанцию, и сердце колотится так, что, кажется, слышно на весь этаж.
– Странно, – говорит он своим густым вибрирующим голосом, сводящим меня с ума. – Когда человек торопится домой, он не сидит один в пустом офисе до девяти вечера.
– Так получилось, – бормочу я, продолжая стратегическое отступление. – Просто… нужно было закончить отчёт.
– Вы уверены, что отчёт? – Он наклоняет голову чуть набок, неотрывно наблюдая за моими действиями со вспыхнувшими в глубине черных глаз огоньками нечитаемых эмоций.
– Абсолютно, – бормочу я и хватаю еще одну ближайшую папку, чтобы переложить ее в случайно выбранное место.
Батянин продолжает обходить стойку, а я упрямо держу дистанцию. Якобы навожу порядок на своем столе, а на самом деле навожу только хаос, который мне же самой завтра придется разбирать. Мы как два актёра в нелепом танце без музыки: я пячусь от него, а он лениво идёт за мной, шаг за шагом.
Я хватаю ручку, потом стаканчик для скрепок – ну зачем он мне сейчас, скажите на милость?.. Но руки должны чем-то заняться, иначе я просто расплавлюсь на месте от волнения.
– Лиза, – говорит Батянин тихо, – вы чего от меня шарахаетесь так?
– Да ну, что вы такое говорите, Андрей Борисович, – нервно хмыкаю, – я просто… ну… порядок тут навожу, видите?
В его глазах вспыхивают искры – то ли веселья, то ли какой-то особой мужской заинтересованности, о которой я предпочитаю не задумываться. А то мало ли что опять нафантазирую себе. Да в принципе и некогда гадать о причинах его поведения, потому что он опять делает шаг ко мне.
Я машинально ускоряю отступление и тут же спотыкаюсь о ножку стула. Приходится схватиться за край стойки, чтобы не упасть.
– Порядок, значит, – медленно повторяет Батянин, и уголки его губ дергаются, – в девять вечера?
– Ага, – киваю я серьезно. – Самое продуктивное время.
Он снова делает наступательный шаг, а я снова отступаю, прижимая к груди папку, как щит. Всё это выглядит, наверное, ужасно комично, но он не смеётся. Просто наблюдает немигающим взглядом – спокойно, пристально, и с таким странным выражением на лице, что у меня в животе всё сворачивается в томительный узел.
– Я хотел поговорить с вами, Лиза, – небрежно сообщает Батянин и добавляет: – Не по делу.
Мне хочется застонать и провалиться под пол от его тона. Потому что его бархатный голос звучит сейчас безо всякой деловой холодности. И от этого сразу сносит крышу. Нельзя мне с ним вести всякие личные разговоры, ну нельзя, это уже проверено... ни в коем случае!
– Поговорить? – переспрашиваю я нервно. – О чём?..
– О вас. – Его взгляд на секунду опускается на моё лицо, потом возвращается к глазам. – Я не привык, когда от меня бегают.
Боже. Вот кто вообще так говорит? Это же не фраза, а чистая катастрофа для моих нервов!
Я делаю шаг назад, ударяюсь бедром о край стола и выдыхаю:
– А-а… это… может, завтра?
– Почему завтра? – всё тем же ровным тоном спрашивает он. – Вы спешите?
Я хватаю со стола флешку.
– Да, я вообще-то… э-э… опаздываю.
– Домой?
– На свидание, – вылетает вдруг у меня само собой без тормозов.
Батянин резко останавливается.
– Свидание, – повторяет он, чуть растягивая слово потяжелевшим голосом.
Я киваю. Свидание, ага. С моим холодильником. И каким-то азиатским сериалом, который я уже третий раз пересматриваю.
– Ну да. Ужин, кино, всё как у людей, – с готовностью продолжаю выдумывать, воодушевленная тем, что смогла остановить его наступление. – Обычное свидание с нормальным мужчиной. Солидным, уверенным, с чувством юмора. Без отчетов и дедлайнов. Знаете… с таким, который всегда проявляет понимание и старается не обидеть.
Я сама слышу, что несу чушь, но остановиться не могу. Паника шепчет: говори хоть что-то, только не молчи! Иначе твой чертовски привлекательный генеральный снова заморочит тебе голову своим приятным, но слишком непостоянным вниманием.
– Мы давно знакомы,– добавляю зачем-то, глядя на неподвижного Батянина. – Он… деловой, умный, сдержанный. Всегда в костюме. И голос у него... э-э... приятный. – И внезапно понимаю, что фактически описала Германа.
Ну прекрасно, Лиза, блестяще. Осталось только его имя назвать, чтобы окончательно завраться.
Пауза тянется мучительно долго. Батянин молчит, исподлобья глядя на меня, и от этого молчания по спине бегут мурашки. Глаза у него такие же чёрные и бездонные, но в них уже нет ни тепла, ни прежней мягкости. Только что-то тяжёлое и отстранённое, как закрытая дверь.
Потом я улавливаю его короткий кивок.
– Понимаю, – говорит он без выражения. – Тогда не буду мешать вашему… свиданию.
И отступает в сторону, давая пройти.
В ту же секунду до меня доходит, почему он отступил.
Не потому что поверил. А потому что понял: я поставила границу. Сама. Своими словами с этим нелепым “свиданием”, которое вырвалось, чтобы только сбежать от его взгляда. Батянин просто сделал то, что делает взрослый мужчина, когда видит, что женщина занята или не хочет намёков, – убрался из её личного пространства. Холодно, достойно и без лишних вопросов.
И теперь я стою, понимаю, что всё испортила именно тем, чего так боялась – своей паникой. Он, наверное, решил, что я не просто ухожу от разговора, а действительно кому-то принадлежу. Что рядом есть другой, кому я позволяю быть ближе. И теперь... всё. Я никогда не узнаю, были ли у него ко мне какие-то чувства или мне почудилось.
Потому что это не жест задетого самолюбия. Это жест мужчины, который умеет отступать, когда уважает женщину.
Что ж...
Наверное, так будет лучше для моего собственного спокойствия. Даже если это и больно. Этот невероятный, потрясающий, особенный... – ну хватит уже мучить себя, Лиза! – ...мужчина просто не для меня.
– Всего доброго, – выдавливаю я, не поднимая взгляда.
– Удачного вечера, – отвечает он.
В этих словах нет ни иронии, ни насмешки. Они звучат угрюмо, почти нежно, и это царапает особенно сильно.
Я выскакиваю из офиса, чувствуя себя героиней трагикомедии под названием «Свидание, которого не было и не будет».История о женщине, сумевшей оттолкнуть мужчину мечты одной нелепой фразой про «ужин и кино с мужчиной без отчётов и дедлайнов».
Браво, Лиза. Аплодисменты, занавес, можно не вставать.
И ведь формально я даже не соврала. Мужчина у меня действительно есть – высокий, белоснежный, надёжный, со встроенной подсветкой.
Зовут его Холодильник.
Он ждёт дома, не задаёт вопросов, не смотрит испытующе в глаза и всегда готов принять меня такой, какая я есть – с усталостью, в растянутом свитере и без макияжа. И что особенно ценно – у него внутри всегда есть сладкое.
На улице я замедляю шаг и тихо усмехаюсь.
Вот и всё. Батянин больше ко мне не подойдет. Он умеет держать лицо и дистанцию. Особенно со мной.
Ну и ладно.
Глава 14. Всё наперекосяк
Следующие дни у меня идут наперекосяк, как будто кто-то сверху развалил весь мой стройный распорядок жизни, а потом с насмешкой сказал: «Ну, выкручивайся, Лиза».
Этот чудаковатый Герман будто почуял, что я нахожусь в каком-то странном подвешенном состоянии после своего выдуманного свидания. И теперь названивает почти каждый день – настойчиво, мягко, с интонацией человека, который привык, что его слушают.
Как он вообще раздобыл мой личный номер – загадка. Хотя нет, не загадка. Скорее всего, выманил у Маргоши. Та ведь падкая на лесть: скажи ей пару фраз про «прекрасные глаза и тонкий вкус в аксессуарах», и она тебе ещё и сплетни все о чужой личной жизни перескажет.
В последнюю неделю он вообще взялся за меня основательно. Материализуется буквально из воздуха. Стоит выйти из офиса, свернуть на соседнюю улицу – и вот он. Утром – «совпадение» у знакомой кофейни напротив остановки, вечером – «неожиданная встреча» возле аптеки...
И всегда этот его плавный вкрадчивый голос с растянутыми гласными говорит примерно одно и то же:
– Лиза, какая встреча. У вас, как всегда, прекрасное настроение? Хорошо выглядите...
Да уж. Особенно после третьего кофе без сахара и восьми отчётов подряд.
Нет, Герман явно решил за мной приударить.
Вежливо, обходительно, без давления, но слишком уж часто и слишком вовремя мы сталкиваемся, чтобы верить в случайность. И вроде бы не скажешь, что лезет. Но при этом всё время смотрит – не с наглостью, нет, а с каким-то странным любопытством, будто я не человек, а забавная зверушка, случайно сбежавшая из заповедника и не умеющая себя вести в большом городе.
У меня с ним стабильно случаются казусы из-за его слишком внезапных появлений, и оттого мне всё время неловко рядом с ним. Каждая случайная встреча превращается в мини-катастрофу.
То он галантно открывает дверь, а я, вся в своих мыслях, врезаюсь прямо в створку. То протягивает руку, чтобы помочь, а я сшибаю ее плечом вместе с тем, что он там держит... кажется, шоколадку, которой собирался меня угостить, а в результате та улетела в канаву возле остановки. А он лишь улыбается и говорит что-то вроде: "Лиза, вы потрясающе искренняя женщина. С вами невозможно сердиться.", заставляя меня краснеть за свои косяки и уходить в полном смятении.
А недавно я вообще умудрилась наступить ему на ботинок, когда он пытался с улыбкой перегородить мне дорогу возле аптеки.
– Простите, – пискнула я в тот момент, как школьница.
– Ничего страшного, – протянул Герман. – Мне даже приятно, что вы оставляете на мне следы в прямом смысле слова.
Я тогда чуть не поперхнулась от смущения.
Он тихо посмеялся, глядя то на свои оттоптанные ботинки, то на меня. Причем не с досадой, а скорее с каким-то интересом, будто наблюдал редкое природное явление. Угу, жутко неуклюжую женщину, которая слишком искренне краснеет и не умеет кокетничать.
И теперь, когда он звонит по утрам, как часы, я уже заранее напрягаюсь.
– Лиза, добрый день. Как настроение? – в который раз звучит в трубке опостылевший вопрос
– Рабочее, – отвечаю рассеянно, уже зная, что дальше будет.
– А у меня отличное, – тянет он, и в этом «отличное» слышится что-то нарочито-беспечное. – Думал, пригласить вас поужинать.
– Не получится, – сразу обрубаю. – У меня завал.
– Тогда завтра? Или в выходные? – не отступает он. – Вы же не собираетесь все дни проводить с отчётами?
– Посмотрим, -говорю нейтрально.
– Вы так говорите, будто боитесь, что я вас похищу, – мягко смеётся он.
– Просто не люблю спонтанности.
– А я, наоборот, обожаю. Вот в этом, наверное, мы и уравновешиваем друг друга.
Герман говорит это почти шепотом, и мне становится как-то не по себе. Я чувствую – этот чудаковатый бизнесмен напрягает меня не грубостью, а именно лояльностью к любым моим косякам. Он не давит, не настаивает, просто подбирается ближе шаг за шагом, словно проверяет границы.
Кстати, самое странное – он никогда не ищет со мной встреч в стенах офиса корпорации Сэвэн.
Даже несмотря на то, что обычно у таких людей прямо-таки в крови налаживание контактов в любых повседневных действиях. Было бы куда логичнее, если бы свои ухаживания за мной он продуктивно сочетал с попутными деловыми встречами – с начальником отдела продаж Акуловым, например. Или с кем угодно из семерых членов совета директоров "Сэвэн", начиная с Батянина...
Но нет.
Он упорно шляется за мной по улицам, как будто не инвестор, которым представлялся изначально, а бродяга какой-то. Я бы, наверное, так и подумала, что он только прикидывается бизнесменом, если бы своими глазами не видела машину премиум-класса с личным водителем.
Действительно, чудик.
Если бы кто-то спросил, нравится ли мне внимание Германа, я бы ответила честно: нет. Он меня напрягает своей чудаковатостью. Особенно его взгляд – тёплый, вежливый, но внутри будто замороженный.
А еще мне его почему-то ужасно жаль.
Наперекосяк идет не только моя странно активизировавшаяся личная жизнь с ненужным поклонником. Сегодня Юлька прибегает ко мне с испуганно-заискивающими глазами, как у кота из мультика про Шрека, и шепчет:
– Лиз, выручай! Я, кажется, перепутала номера в наших накладных!
«Кажется» – это еще мягко сказано. Фирменный Юлькин эвфемизм., означающий, где-то уже загорелось.
Я беру у неё папку, гляжу на цифры... и с холодком в животе понимаю, что это не просто путаница, а настоящий бухгалтерский апокалипсис. Позиции с разных договоров скакнули друг на друга, суммы пляшут, подписи не те. В двух местах даже разные контрагенты под одним номером.
И тут до меня доходит самое ужасное: эти документы я тоже подписывала. Не глядя – как всегда, по доверенности, когда моя коллега-приятельница, обычно очень внимательная и не склонная к косячности, всё надежно проверила...
Нам точно конец.
Юлька смотрит на меня виновато с побелевшими губами.
– Лиз, я… я правда не специально, – шепчет она. – У меня в тот день температура была под сорок, башка гудела. Надо было взять больничный, но я подумала – ну что там, пару цифр сверить, делов-то… – Она прижимает ладони к щекам в полной панике. – Прости, пожалуйста, я вообще плохо соображала, – торопливо добавляет она. – Я всё исправлю, только помоги разобраться, ладно?
Я тяжело вздыхаю.
– Юль, не «я», а мы. Эти бумаги я тоже подписывала. Так что если что – вылетим дуэтом.
Она напряженно кивает, глядя на меня полными благодарности глазами.
– Значит, держимся вместе?
– А куда мы денемся, – говорю деловито, закатывая рукава. – Героини дня, бухгалтерия нас запомнит.
И мы обе ныряем в этот хаос, как в шторм – с головой и без спасательных жилетов.
Я открываю электронку, она роется в архиве. Через пять минут у нас на столе три кружки с остывшим кофе, двенадцать распечаток и гора стикеров, на которых уже не помещаются комментарии вроде «проверить позже» и «ой».
– Так, – бормочу я, листая документы, – вот этот счёт вообще левый. Откуда он здесь взялся?
– Может, из закупок? – осторожно предполагает Юлька.
– Может, из ада, – мрачно отвечаю я. – Прямо-таки чую, как от него серой попахивает.
Мне уже буквально мерещится шипение бухгалтерии с восьмого этажа, потому что слухи у нас разносятся быстрее, чем поднимается лифт.
Бедная Юлька сжимает голову руками:
– Ну всё, Арина Радимовна меня сожрёт. Без соли.
Я мрачно киваю. Главбух Арина Радимовна – женщина, у которой цифры в крови, а эмоции, кажется, давно списаны со счёта. Когда она строго смотрит поверх своих очков, даже компьютер зависает от паники.
– Если до неё уже дошло, – шепчу я, – то она устроит нам тут аудит века.
– И напишет служебную, – добавляет Юлька трагическим шёпотом.
– Лучше бы Тамара Николаевна первой узнала, – вздыхаю я. – Она хотя бы понимает человеческий фактор...
Юлька смотрит на меня почти с молитвенной надеждой.
– Может, она нас спасёт?
– Она нас не спасёт, – говорю я, – она просто спокойно оформит приказ об увольнении, если бухгалтерия нажалуется. И будет при этом нас очень жалеть.
Мы обе нервно смеёмся. Но не весело – а так, на выдохе, чтобы не скатиться в истерику.
Я снова смотрю на цифры и чувствую, как где-то внутри холодает от предчувствия катастрофы.
Если это дойдёт до генерального…
Нет, лучше даже не представлять. Батянин теперь не тот человек, который смотрит на меня с теплом. Он – тот, кто видит отчёты и подписи, включая мою. И не будет смотреть на ошибки сквозь пальцы, как раньше. Тогда, до той истории у лифта и с моим выдуманным свиданием, он мог прикрыть, помочь, просто потому что... ну не знаю, симпатизировал мне. А сейчас?..
Сейчас, когда он ко мне потерял интерес, я для него, наверное, просто «сотрудница, которая бегает на свидания и не следит за бумагами».
Сердце неприятно сжимается.
Я даже вижу эту сцену в голове: он открывает отчёт, нахмуривается, произносит своё холодное «разберитесь» и отходит в сторону. Без лишних слов и намёка на прежнюю теплоту.
– Лиз, – шепчет Юлька, – ты чего замолчала?
– Думаю, как не умереть позорно, – честно признаюсь. – Если Андрей Борисович узнает, что накладные подписаны и мной, и тобой, нам с тобой придётся подавать документы не на корректировку, а на биржу труда.
Юлька нервно крутит ручку, потом бросает её и вздыхает:
– А если объяснить, что у меня температура была?
– Конечно. А я скажу, что ртуть из градусника упала в отчёт и сбила баланс, – фыркаю я, но никому из нас совсем не смешно.
К обеду мы сидим над бумагами, как два студента перед госэкзаменом. Лица уставшие и бледные, волосы растрёпанные. Я ловлю себя на мысли, что если сейчас на первый этаж спустится Батянин, то я, пожалуй, просто уйду под стол и буду там жить до пенсии. Прятаться – моё всё. Особенно от мужчины, чьи проницательные взгляды я до сих пор помню даже с закрытыми глазами.
– Ну, если нас не уволят, – мрачно говорит Юлька, – я тебя в кафе поведу за свой счет.
– Плевать, куда поведёшь, – отзываюсь я. – Лишь бы не на допрос к генеральному с объяснительной.
Она нервно хихикает, и в этот момент звонит внутренний телефон. Мы испуганно переглядываемся.
– Только не говори, что это бухгалтерия, – шепчет она.
– Хуже, – говорю я, глянув на дисплей. – Приёмная генерального.
Обреченно снимаю трубку и слышу уставший, но железный голос Ирины Константиновны, родной тёти-секретаря Батянина:
– Девочки, Андрей Борисович просил отчёты по накладным. Срочно.
Глава 15. «На ковёр» к генеральному
Юлька бледнеет прямо на глазах так, будто из неё кто-то одним глотком выдул всю кровь. Я обреченно вздыхаю, потом собираю злосчастные бумаги и произношу максимально спокойно:
– Пошли, студентка. Идём сдаваться к ректору.
– К кому? – писк у Юльки тонкий, как у загнанного хомяка.
– К генеральному, конечно. А кто у нас тут еще может быть специалистом по финальным разборкам и выносу окончательных приговоров?
Юлька судорожно сглатывает, то сжимая, то разжимая дрожащие пальцы.
– А если он спросит, кто виноват?..
– Скажем, что Маргоша, – мрачно буркаю я, поправляя папку.
И, как по заказу, Маргоша выныривает из-за перегородки с чашкой кофе и видом победительницы всероссийского конкурса «Я-то знала».
– Чего это сразу Маргоша? – возмущается она, явно не оценив мой черный юмор. – С больной головы на здоровую валить – это прям фу! И вообще, я всегда знала, что доверять вам серьезные дела всё равно что бухгалтерию кошке поручать вести. Я таких косячников за версту чую!
Обычно неунывающая Юлька сейчас сама не своя и вся съёживается от этих слов.
– Да шучу я, – неохотно цежу сквозь зубы. – А что еще делать? Не истерить же теперь.
– Ага, – тянет она, попивая кофе. – Шутница у нас тут нашлась. Что, девочки, уже вызывают к Андрею Борисовичу?
– Ага, – отвечаю сухо. – Он соскучился по нашим отчётам.
– Скучать ему не придётся, – ухмыляется она. – С такими цифрами вы ему сейчас настроение под новый квартал испортите. Лиза, готовься – он тебя вышвырнет с особенно эпическим спецэффектом. Прямо как в кино, с разворотом и пинком под зад.
Юлька бледнеет еще больше. Я стараюсь держать лицо, но наша токсичная Маргоша сегодня в ударе. Ей явно доставляет удовольствие комментировать чужие беды.
– Ой, я вам так сочувствую, – добавляет Маргоша со злорадным участием. – Это ж надо было так вляпаться! У вас прям талант к этому явно. Андрей Борисович обязательно такое оценит по достоинству и вручит вам грамоту за выдающийся бардак.
– А хорошо бы, – говорю я спокойно, – тогда уж ещё и на премию можно сразу рассчитывать. За отличное чувство юмора в нашем отделе.
Она моргает, не слишком довольная моим несерьезным ответом, и фыркает:
– Ну-ну. Только потом не удивляйся, если он лично покажет вам, где выход!
Юлька закрывает глаза и тихо стонет:
– Господи, Марго, да помолчи ты уже ради приличия...
– А что? – та пожимает плечами. – Я, между прочим, ничего не подписывала. И вообще, Лиз, тебе давно пора было понять: Батянину ты теперь нужна как зонтик акуле – миленькая, но бесполезная.
Я стискиваю зубы, стараясь не сорваться.
– Спасибо за поддержку, прямо греешь душу, – отвечаю я с самой вежливой улыбкой, на которую способна, хотя внутри уже закипаю. – Обязательно передам твои слова генеральному. Вдруг он решит, что у нас в отделе пророк завёлся.
– Всегда пожалуйста, – ухмыляется она ядовито. – Просто предупреждаю: Андрею Борисовичу такие косяки сто процентов не нравятся. А таких дурочек, как ты, у него с десяток в этом здании найдется!
Юлька судорожно теребит папку, шепчет:
– Лиз, не реагируй...
Но я, хоть и стараюсь дышать ровно, всё-таки отвечаю – тихо, но с прицельным ударом:
– Зато, в отличие от некоторых, я умею работать, а не зубоскалить над чужими проблемами, попивая кофеёк.
Маргоша приподнимает брови:
– О, коготки выпустила, да? Ну-ну, посмотрим, кого сегодня уволят первой... – И, покачивая чашкой, величественно удаляется к своему столу.
Юлька вздыхает, опуская плечи:
– Зря ты это сказала.
– Зато хоть одной гадостью меньше в горле, – отвечаю я и беру папку крепче. – Всё, пошли. Нас и без Маргоши есть кому жарить.
Идём по коридору, как на казнь.
Бумаги дрожат в руках, каблуки стучат так громко, что кажется, будто это выстрелы, которыми нас вот-вот накроет насмерть. Я мысленно прогоняю возможные варианты оправданий: «Андрей Борисович, простите, виноваты, больше такого не повторится»... «Мы всё уже исправили»... «Юлька вообще была с температурой».
Но всё это звучит одинаково жалко.
– Если начнёт материться, я просто рухну в обморок, – бормочет Юлька дрожащим голосом.
– Ладно. Только не падай на меня – я и так еле дышу.
Она истерически хихикает, но ее натянутый смешок срывается во что-то напоминающее полузадушенный писк.
***
Приёмная генерального на десятом этаже всегда вызывает у меня двойственное чувство.
С одной стороны – знакомое место, где я проработала больше месяца, почти что жила тут. Знаю каждый скрип кресла, каждый отблеск на стекле, даже мелодию кулера, когда он начинает урчать после обеда. С другой стороны... оно будто не моё. Чужое, слишком тихое, слишком... идеальное. Всё здесь дышит властью и силой: зеркальные панели, тихие, уверенные шаги редких посетителей.
И теперь, возвращаясь сюда, я чувствую себя как человек, которого снова впустили в зал, где он однажды уже успел осрамиться. Сердце колотится, и в груди откуда-то появляется странная тяжесть.
Машинально поднимаю глаза на верхний ярус, где находится кабинет Батянина, к которому ведет широкая лестница с металлическими перилами под прикрытием панельной перегородки. Но, конечно же, ничего, кроме стены, не вижу. Только, как обычно, ловлю ощущение, что там, наверху, находится другой мир. Мир, где решают судьбы, подписывают приказы, распоряжаются миллионами…
И где тебе, маленькому офисному винтику, места нет.
– Девочки, проходите, – раздается спокойный голос батянинской тёти-секретаря, Ирины Константиновны.
Она стоит у стойки, как всегда собранная, безупречная и кругленькая – в лавандовом жакете, с аккуратно уложенными волосами. На её лице нет ни осуждения, ни раздражения, только усталое знание. Взгляд женщины, которая видела здесь всё – от громких увольнений до нервных срывов.
– Андрей Борисович вас ждёт, – говорит она и вдруг чуть тише добавляет, почему-то уже лично мне: – Лиза, вы должны понимать… там, где большая власть – там и большая ответственность. Вам нельзя так косячить... хотя бы ради него.
Я недоуменно замираю.
"Ради него?" – хочу переспросить, но Ирина Константиновна уже переводит укоризненный взгляд на Юльку и кивает нам в сторону лестницы в кабинет генерального.
Внутри меня нарастает растерянное смятение.
Какая ещё власть и ответственность? И что значит «ради него»? Я ведь просто опрометчиво подписала бумаги. Делала свою работу, не больше... и готова получить любой приговор, какой руководство сочтет нужным мне вынести...
Но её слова прилипают к мозгу, как липкая этикетка, непонятные и тревожные. Словно в них есть какой-то подтекст, который я упустила.
Мы поднимаемся по лестнице, и с каждым шагом внутри всё сильнее растет ощущение, что Ирина Константиновна знает гораздо больше, чем говорит. И что, возможно, она только что пыталась меня предупредить...
Увы, о чём именно, я так и не поняла.
В черном кабинете генерального с шахматной стеной, как обычно, царят свет, простор и абсолютная тишина. Батянин стоит у огромного окна, повернувшись к нам вполоборота. На нём строгий костюм, тёмный пиджак чуть расстёгнут, открывая широкую грудь в серой рубашке из ткани, отливающей металлом. За его спиной светится пасмурное небо, превращая его в живую картину власти и ленивой хищной силы, от которой хочется лишь зачарованно вздохнуть и смиренно ждать своей участи.
Тень от шрама пересекает скулу, как всегда, притягивая внимание к этому необыкновенно мужественному красивому лицу...
Но это только моё внимание.
А вот Юлька буквально сжимается до размеров школьницы: плечи к ушам, глаза в пол. Будто перед ней стоит не человек, а мифическое чудовище из пещеры, готовое ее вот-вот сожрать и косточек не оставить. Её ладони дрожат, и я почти слышу, как она мысленно шепчет: «Только бы не уволил».
– Проходите, – говорит спокойный глубокий голос генерального, окутывая меня мурашками.
Мы с Юлькой синхронно здороваемся с ним почти шёпотом. Пауза затягивается, воздух густеет, сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать от слишком сильного напряжения перед неизбежным выговором.
Батянин окидывает нас обеих абсолютно нечитаемым взглядом.
Сначала просто смотрит своими непроницаемо-черными глазами – пристально, без выражения, но так, будто считывает не слова, а мысли. Потом медленно разворачивается к нам всем корпусом, заложив руки за спину, как прокурор, и спрашивает коротко:
– Вы понимаете, почему я вас вызвал?
Юлька выдавливает из себя тоненькое:
– Мы… это… то есть… это я… – потом заикается, глотает воздух, краснеет и обрывает фразу на полуслове. Кажется, решает, что лучше умереть молча.
Я делаю шаг вперёд, сама не зная, откуда берется смелость. Протягиваю ему папку с исправлениями.
– Мы понимаем, почему вы нас вызвали, – говорю спокойно, стараясь не выдать дрожь в голосе. – Ошибка в накладных. Документы перепутались, но уже всё исправлено, сверено и готово к подписи.
Батянин берёт папку у меня из рук, на какую-то долю секунды коснувшись моей руки своими пальцами и опалив их теплом, которое показалось мне обжигающим. Я чувствую, как бумага чуть скользит между нашими ладонями, и от этого простого касания внутри будто ток проходит.
Он смотрит на меня секунду-другую, не мигая. В нем нет ни гнева, ни раздражения – только этот сосредоточенный взгляд, под которым чувствуешь себя прочитанной до последней запятой. Потом открывает папку и спрашивает всё тем же ровным тоном:
– Кто оформлял накладные?
Юлька шумно сглатывает сбоку, но я перехватываю у нее инициативу раньше, чем она начнет блеять что-то несусветное в своем полуистерическом состоянии и скомпрометирует нас обеих окончательно в глазах генерального.
– Мы обе. – Голос у меня звучит на удивление ровно для такой кошмарной ситуации. – Проверяли вместе и ошиблись тоже вместе.
Снова окинув меня продолжительным взглядом и проигнорировав Юльку, Батянин с неспешной ленцой направляется от окна к своему огромному черному столу, небрежно просматривая папку на ходу.
Щёлк – лист, щёлк – лист.
В кабинете слышен только шорох бумаги и Юлькино неровное дыхание. И я чувствую, что каждая секунда этой паузы тянется длиннее минуты.
– Причина? – следует от него вопрос всё тем же отстраненным тоном.
– Человеческий фактор, – отвечаю я честно. – Коллега работала с температурой, а я подписала, не перепроверив.
Снова повисает напряженно звенящая тишина. Батянин закрывает папку и кладет её на край стола, прижимая сверху ладонью. А потом снова устремляет на меня свои черные глаза, глубокие и пристальные.
Я не понимаю, что таится в этом непроницаемом взгляде – раздражение, разочарование или что-то ещё. Но из-за него у меня всё внутри тянется вверх к горлу – дыхание, пульс, мысли. Потому что Батянин молчит, и я уже почти уверена, что сейчас начнётся ледяная лекция о служебно-корпоративной дисциплине и выговор...
Но вместо этого он спокойно говорит:
– Раз исправили – хорошо. Будем считать вопрос закрытым.
Мы обе моргаем, ошеломленно уставившись на генерального.
Тон у него всё тот же деловой, ни малейшего отклонения в сторону. Но что-то в его взгляде меня непрерывно будоражит. Не холод, не раздражение… просто какая-то личная, почти физически ощутимая тяжесть в голосе.
