Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)
Глава 45. Кукла для психопата
Герман неспешно оглядывает меня с хозяйским удовольствием. Его взгляд брезгливо задерживается на моем измятом, перепачканном в пыли эвакуационной лестницы офисном костюме и рваных колготках.
– Переоденься, Лиза, – приказывает он вроде бы мягко, но тоном, не терпящим даже намека на неповиновение. – Ты теперь со мной. И выглядеть должна соответствующе.
Сделка заключена. Я добровольно подняла белый флаг, и теперь ему срочно требуется визуальное подтверждение своего абсолютного триумфа.
Оставив меня в кресле, Герман сам подходит к широкой кровати, где всё еще свалена гора шуршащих брендовых пакетов и бархатных коробок, которые его цепные псы притащили сюда ранее. Он небрежно, но придирчиво изучает упаковки, отбрасывая в сторону то, что кажется ему недостаточно идеальным. Наконец, выбрав нужный комплект, словно собирая образ для своей новой послушной куклы, он возвращается ко мне и властно протягивает вещи.
– Надень это. Иди в ванную и приведи себя в порядок.
Я молча поднимаюсь с кресла. Ноги всё ещё немного ватные, а шишка на затылке отзывается тупой, тягучей болью при каждом движении, но я заставляю себя держать спину ровно. Забираю из его рук одежду и молча скрываюсь за дверью просторной ванной комнаты.
Закрыв за собой замок, я на несколько секунд прислоняюсь лбом к прохладному кафелю. Дышу. Просто дышу, собирая себя по кускам. Затем скидываю свою грязную, пропитанную потом и липким страхом одежду и разворачиваю то, что он для меня выбрал.
Тончайшее шелковое белье цвета слоновой кости и мягкий, как облако, брючный кашемировый костюм жемчужного оттенка.
Я натягиваю на себя эти безумно дорогие вещи, и меня не покидает тошнотворное ощущение, что я добровольно влезаю в чужую кожу. Каждое прикосновение нежного шелка к телу шепчет о том, что я продалась. Стала вещью. Идеальной покорной куклой в руках маньяка. Но я стискиваю зубы, зачесываю пальцами спутанные волосы и выхожу обратно в комнату. Ради той девочки в подвале. И ради того, чтобы дождаться Андрея.
Герман ждет меня, прислонившись бедром к туалетному столику.
Увидев меня, он замирает, и в его темных глазах вспыхивает такой собственнический блеск, что мне на секунду становится не по себе. Его эго сейчас просто раздувается до небес от упоительного факта, что женщина ненавистного Батянина теперь принадлежит ему и добровольно носит то, что он приказал.
Чтобы окончательно закрепить этот триумф, Мрачко медленно достает из бархатного футляра на столе тонкое, ослепительно сверкающее в свете ламп бриллиантовое колье.
– Подойди, – шепчет он.
Я делаю несколько послушных шагов. Герман обходит меня со спины, и его горячее дыхание обжигает мне затылок. Он не торопится. Медленно, почти ритуально, наслаждаясь каждой секундой своей власти, застегивает замочек, и холодный металл украшения ложится на мою кожу у основания шеи.
Метафора становится физической реальностью. Замок щелкает. Ошейник надет.
– Идеально, – удовлетворенно мурлычет он мне на ухо, а затем отступает и направляется к небольшому бару в углу комнаты. – Это нужно отметить.
Он достает темную бутылку какого-то коллекционного напитка и наливает темную янтарную жидкость в два пузатых бокала. Протягивает один мне, а сам садится на мягкий диван, похлопывая по месту рядом с собой. Я послушно сажусь, сжимая прохладное стекло бокала обеими руками.
Герман делает большой глоток. Осознание собственной непобедимости окончательно срывает с него все социальные фильтры, и его снова прорывает на откровения.
– Знаешь, каково это, Лиза? – начинает он, глядя на янтарные блики в своем бокале. Голос его звучит горько, пропитанный застарелым, гноящимся ядом. – Каково это – расти «грязным секретом»? Быть сыном любовницы. Каждый чертов день просыпаться с осознанием собственной второсортности. Пока этот... законный, мать его, принц Андрюшенька купался в отцовских деньгах, внимании и обожании, я подбирал объедки чужой любви. Мое существование было просто ошибкой в бухгалтерии моего отца.
Он резко поворачивается ко мне, и в его глазах плещется такая черная сжигающая бездна, что мне становится жутко.
– Моя мать... была умной, но абсолютно одержимой женщиной. Она с пеленок вбивала мне в голову одну и ту же мысль, как ржавый гвоздь. «Ты должен выгрызть свое место, Герман. Ты умнее, хитрее и лучше этого законного ублюдка Андрея!» Вся моя жизнь, Лиза, каждый мой шаг, каждая заработанная копейка были подчинены одной-единственной, изматывающей цели. Я должен был доказать этой долбаной вселенной, что достоин империи больше, чем этот ледяной истукан Батянин! Что я – настоящий наследник, а не он!
Я делаю осторожный глоток, чувствуя, как напиток обжигает горло, и напряженно размышляю. Мне нужно подыграть. Дать ему иллюзию того, что я разделяю его боль и стою на его стороне.
– Детские травмы самые глубокие, Герман, – произношу тихо, глядя на него поверх бокала. – Никто не заслуживает расти нелюбимым ребенком. Твоя мать взвалила на тебя слишком тяжелую ношу.
Он на секунду прикрывает глаза, словно мои слова легли прохладным компрессом на его оголенный нерв. Я смотрю на этого холеного опасного мужчину в дорогих шмотках, а сквозь его жестокость снова и снова вижу всю глубину его искореженного детства. Сломанный мальчик, которого собственная мать превратила в орудие мести, отравив его душу завистью. Мог ли он не деградировать при таких условиях и вырасти кем-то нормальным?
– ...А потом появилась ты, – его голос резко падает, становясь хрипловато-глухим, и в нем звучит откровенно болезненное недоумение. – И знаешь, меня самого шокирует то, что сейчас со мной происходит.
Он тянется рукой и невесомо, кончиками пальцев проводит по моей щеке. Я заставляю себя не отшатнуться, сдерживая рефлекторную дрожь.
– Изначально ты была просто пешкой, Лиза, – признается он с пугающе циничной честностью. – Очередным рычагом давления. Я планировал использовать тебя, раздавить, сломать и выбросить под ноги Андрею, чтобы сделать ему максимально, невыносимо больно. Чтобы он захлебнулся в собственной беспомощности.
– Я так и поняла, – замечаю ровно, не отводя взгляда. – Для тебя я всегда была просто инструментом, чтобы ударить побольнее.
Герман горько усмехается, качая головой.
– Не совсем... Видишь ли, у меня произошел системный сбой. Я сам не понял, как это случилось. Гормоны? Феромоны? Какая-то идиотская химия, которую я не могу контролировать? – Он смотрит на меня с каким-то извращенным научным интересом. – Эта твоя вечная нелепость... Кофе на мои брюки, падения в лужи на ровном месте... А тот дурацкий детский пластырь с динозавриком, которым ты заклеивала мне палец?
Герман вдруг делает короткую паузу, и его глаза темнеют от нахлынувших воспоминаний.
– Знаешь, ведь в тот день я только что проглотил очередное унизительное поражение от Батянина. Я был в бешенстве. Я сидел в машине и ждал тебя именно для того, чтобы похитить. План был прост: затолкать тебя в салон, увезти и уничтожить Андрея, забрав то, на что он так отчаянно пускал слюни. Но ты полезла за этой чертовой ручкой, уколола меня, а потом стала суетиться, дуть на царапину... и меня буквально парализовало, Лиза. – Он качает головой, словно до сих пор не может поверить в собственную слабость, и подается ко мне ближе. – Мой собственный организм отказался мне подчиняться. Я хотел причинить тебе боль, собирался отдать приказ охране, но просто не смог пошевелиться. Эта химия... она меня сковала. Твоя энергетика. Такая теплая, искренняя, до одури живая. Ты просто взяла и пробила мою броню. Ты забралась мне под кожу.
У меня внутри всё леденеет, хотя внешне я остаюсь абсолютно спокойной. Мозг лихорадочно сопоставляет факты.
Тот день... обеденный перерыв, его черная машина, порезанный палец... Господи. Я ведь тогда стояла на волосок от гибели, даже не подозревая об этом. Моя дурацкая привычка жалеть всех подряд буквально спасла мне жизнь, замкнув его психопатическую логику. Получается, моя эмпатия – это и есть мой единственный щит против него.
Его пальцы скользят с моей щеки на затылок, зарываясь в волосы.
– Для меня эта зацикленность на женщине – нечто абсолютно новое. Это дикий природный парадокс. Но, черт возьми, я не хочу его уничтожать. Я наслаждаюсь этой болезнью. Ты для меня – как порция кислорода в этом душном мире. Мы идеально дополняем друг друга: моя сила и твоя теплота.
Поддавшись собственным рассуждениям и возбужденный своими же словами, Герман резко наклоняется вперед. Его губы властно, с агрессивным напором накрывают мои и терзают несколько мучительно долгих секунд.
Внутри меня всё сжимается в тугой комок паники, но я концентрирую всю свою волю. Приказываю каждой мышце своего тела расслабиться. Не отшатываюсь и не отворачиваюсь, а принимаю этот поцелуй, отыгрывая навязанную мне роль покорности и смирения.
Я закрываю глаза и думаю только об одном: Андрей скоро меня найдет. Я должна продержаться.
Герман тяжело, со свистом втягивает воздух и отстраняется. В его глазах полыхает темная похоть.
– Я мог бы взять тебя прямо сейчас, на этом ковре, – жарко шепчет он, проверяя мою реакцию, прощупывая границы дозволенного. – И ты бы слова не сказала. Ты бы не пискнула, верно?
– Верно, – абсолютно спокойно и ровно соглашаюсь я, глядя прямо в его безумные глаза. Без вызова и страха, просто констатируя условия нашей сделки.
Моя покорность действует на него возбуждающе, и Мрачко самодовольно улыбается. Его глаза горят больным азартом.
– Но я не буду этого делать, – удовлетворенно констатирует он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. – Это слишком скучно. Слишком банально. Я ведь эстет, Лиза. Я гурман. Наше первое слияние должно стать настоящим шедевром. И декорации должны быть соответствующими.
Он хищно прищуривается, и я с ужасом понимаю, к чему он клонит.
– Желательно сделать это на глазах у моего дорогого брата, – с тихим смаком выговаривает Герман, и от этого садистского плана у меня кровь стынет в жилах. – Когда он поймет, что окончательно проиграл. Я хочу видеть его сломленное лицо, когда он будет смотреть, как ты стонешь подо мной. Это уничтожит его раз и навсегда.
Достигнув абсолютного пика своего самолюбования и извращенной романтики, Герман внезапно встает с дивана, одергивает джемпер и смотрит на меня сверху вниз абсолютно холодным будничным взглядом.
– А пока... пожалуй, я чертовски проголодался от всех этих потрясений, – бросает он сухо. – Там, за дверью по коридору налево, есть полностью оборудованная кухня. Иди и приготовь мне ужин, Лиза. Как моя послушная будущая жена.
Я молча ставлю бокал на столик и покорно поднимаюсь с дивана. Опускаю глаза, изображая полное подчинение.
– Хорошо, Герман.
Глава 46. Кухонная тактика
Переступаю порог кухни, и меня тут же обдает прохладным неживым воздухом. Здесь нет ни привычных запахов специй, ни тепла. Пространство выглядит пугающе стерильным, баснословно дорогим и абсолютно нетронутым. Черный матовый гранит столешниц, хромированные панели встроенной техники, идеально выровненная по линеечке посуда за тонированным стеклом шкафчиков...
Это не кухня, а холодная выставочная витрина из каталога элитной недвижимости, где никто никогда не жарил по утрам яичницу.
Герман заходит следом. По-хозяйски ставит на центральный кухонный остров тяжелую бутылку, которую прихватил с собой из гостиной, и с тихим звоном опускает рядом бокал. Затем вальяжно устраивается на высоком барном стуле, плещет себе на дно бокала рубиновую жидкость и закидывает ногу на ногу.
Он не сводит с меня глаз. Я кожей чувствую, как он расслабляется, потягивая свой терпкий напиток и наблюдая за мной с ленивым удовольствием.
Делаю ровный вдох и заставляю себя двигаться плавно, без малейшей суеты. Открываю огромный, бесшумный холодильник. Внутри – аккуратные ряды деликатесов. Достаю увесистый кусок мраморной говядины в вакууме, пучок зеленой спаржи и упаковку черри. Потом подхожу к раковине и включаю воду. Внешне я – само спокойствие. Покорная женщина, которая приняла правила игры и теперь занимается бытом.
Помыв овощи, достаю из тяжелой деревянной подставки массивный шеф-нож. Пальцы крепко обхватывают рукоять, и я методично, с глухим стуком шинкую овощи на широкой доске.
Но пока мои руки нарезают продукты, мозг работает с адреналиновой четкостью, а глаза, скрытые за полуопущенными ресницами, под видом обычной хозяйственной суеты сканируют каждый квадратный сантиметр этой кухонной лаборатории.
И вдруг в памяти яркой вспышкой возникает Женька. Мой неугомонный пасынок, с которым мы так обожали валяться вечерами на диване и смотреть шпионские сериалы. Господи, он же однажды уговорил меня купить ему набор для детских экспериментов, а потом взахлеб, с горящими от восторга глазами объяснял физику процесса термического разрушения. Женька тогда пытался повторить фокус с отложенным возгоранием, который подсмотрел у какого-то крутого спецагента на экране, и я волей-неволей всё хорошо запомнила...
Кто бы мог подумать, что эти нелепые детские игры сейчас станут моим шансом на выживание!
Мне необходим надежный козырь в рукаве. Если придется экстренно отвлекать Германа и его цепных псов, дезориентировать их густым, едким задымлением, то лучшего способа создать спасительный хаос просто не найти.
Так...
Индукционная варочная панель. Сенсорная, абсолютно плоская. Вижу значок «Boost» – режим мгновенного экстремального нагрева. Отлично.
Мой взгляд скользит левее, отмечая новые детали.
В выдвижном карго стоит тяжелая стеклянная бутылка с оливковым маслом, а у самой раковины на хромированном рейлинге висят плотные льняные полотенца. Открываю верхний ящик, чтобы достать кулинарные щипцы, и цепляюсь взглядом за лоток с мелочевкой: штопор, зажимы для пакетов, моток толстых синтетических кухонных ниток для обвязки мяса... А прямо над плитой нависает огромная стальная вытяжка с мощной металлической решеткой.
Я мысленно черчу схему, вспоминая шпионскую уловку Женькиного любимчика из сериала.
Два шага от плиты до двери. Один шаг до раковины.
«Индукция разогревает чугун за секунды, – прикидываю я, отправляя мясо на сковороду. Раздается громкое шипение, и в воздух поднимается запах жареной говядины и розмарина. – Если включить максимальный режим, то масло раскалится до густого дыма очень быстро. А если плеснуть от души – вспыхнет. Но мне нужно время, чтобы отойти к двери. Нужна отсрочка...»
Я переворачиваю стейк щипцами. Герман делает очередной глоток из бокала, задумчиво покачивая рубиновую жидкость по стенкам стекла.
Для отсрочки понадобятся синтетические нитки для Женькиного трюка. Если отрезать кусок этой нити, сделать петлю, привязать к решетке вытяжки и подвесить на нее полотенце, щедро залитое маслом... А потом включить плиту на максимум. Жар мгновенно пойдет вверх. Синтетика расплавится и лопнет от температуры, не выдержав веса, как тогда показывал Женька. Полотенце рухнет прямо на раскаленную индукцию, и в итоге мы получим огненный ад с диким количеством густой едкой копоти.
Жаль, конечно, но пожарной автоматики или магнитных замков тут точно нет. Я знаю, с кем имею дело. Герман – типичный параноик криминального мира, не желающий привлекать ненужное внимание спасателей к своим темным делишкам. У него тут везде старые тяжелые засовы и физические ключи, которые лежат в его кармане. Система меня не спасет.
Но раскаленное масло дает абсолютно черный, непроницаемый дым. Он за секунды ослепит все его хваленые скрытые камеры, и когда здесь вспыхнет пожар, то Герману и его цепным псам придется открыть эти чертовы двери.
И вот тогда, в кромешном дыму и хаосе у меня будет слепая зона, эффект неожиданности и тяжелая чугунная сковорода в руках.
Имитируя поиск нужной лопатки, я как бы невзначай переставляю тяжелую бутылку с маслом на самый край столешницы, вплотную к плите. Сдвигаю сковороду чуть ближе. Я делаю это несколько раз подряд, туда-сюда. Тянусь за солью – касаюсь бутылки. Протираю стол салфеткой – задеваю ручку сковороды. Вбиваю эти координаты в мышечную память, чтобы в нужный момент, когда счет пойдет на доли секунды, схватить всё вслепую.
– Ты на удивление органично смотришься здесь, Лиза, – вдруг нарушает тишину Мрачко и опирается локтями на стол, подаваясь вперед. – Батянин никогда не ценил этот твой домашний уют. Он же робот. Для него женщина – это просто красивый функционал.
– Мясо готово, Герман, – ровно отзываюсь я, игнорируя его провокацию.
Снимаю стейки со сковороды, раскладываю по широким фарфоровым тарелкам и добавляю гарнир. Затем ставлю перед ним приборы, тарелку и пододвигаю тканевую салфетку.
Начинается сюрреалистичный ужин.
Герман приступает к еде. Пока он режет мясо, я интуитивно ощущаю, что он наслаждается сейчас не столько хорошей прожаркой, сколько самой картиной моего абсолютного бытового прислуживания. Я стою по ту сторону стола, опустив глаза и убрав руки в карманы брюк.
Под размеренный стук ножа о фарфор Мрачко тем временем отправляет в рот кусок спаржи и продолжает рассуждать вслух:
– ...Завтра я отправлю ему весточку. Короткие координаты. Он приедет один, потому что знает: если сунется с охраной, ты пострадаешь.
– Он не идиот, Герман. Он всё просчитает, – замечаю я, наливая себе стакан обычной воды.
– Пусть считает, – усмехается Мрачко, доливая себе из бутылки темно-красного напитка. – Здесь нечего просчитывать. Это моя территория. Я заставлю его спуститься сюда и смотреть... – Он умолкает, пережевывая мясо, а затем поднимает на меня тяжелый потемневший взгляд. – Я поставлю его на колени. Он увидит, как рушится его идеальный контроль. Но самым главным ударом будешь ты. Когда он увидит тебя со мной... Это сломает его изнутри быстрее всего!
Я слушаю этот бред, а внутри меня скручивается стальная пружина.
«Мечтай, – холодно думаю я, делая маленький глоток воды. – Андрей придет сюда, чтобы сровнять тебя с землей. Мне нужно просто выиграть для него время и отвлечь тебя».
Ужин заканчивается. Герман с тихим стуком откладывает приборы на пустую тарелку и, взяв бумажную салфетку, неспешно вытирает губы. Затем медленно поднимается с высокого стула и обходит стол.
Я заставляю себя стоять на месте.
Он останавливается вплотную. Его рука поднимается, и он теплым, уверенным жестом проводит большим пальцем по моей щеке, спускаясь к шее. К тому месту, где холодным металлом впивается в кожу замок ошейника.
Позвоночник стягивает ледяной судорогой. Жду, что сейчас он скажет: «А теперь идем в спальню», и мои пальцы за спиной до боли впиваются в край столешницы... но Герман лишь тяжело вздыхает, вглядываясь в мои глаза, и на его губах появляется снисходительная улыбка гурмана.
– Главное блюдо оставим на завтра, – шепчет он, отпуская мою шею, и делает шаг назад. – А сейчас пора спать.
Спальня оказывается такой же безликой и дорогой, как и всё остальное в этом доме. Огромная кровать с тяжелым металлическим изголовьем, приглушенный свет бра и плотные портьеры, за которыми глухая бетонная стена.
Я молча опускаюсь на самый край матраса.
Герман заходит следом и, небрежно скинув обувь, ложится поверх покрывала прямо в одежде, закидывая руки за голову. Смотрит на меня снизу вверх с ленивым превосходством, а потом вдруг тянется к прикроватной тумбочке. Раздается металлический лязг, и в его руке повисает пара пошло-розовых наручников, щедро отороченных искусственным мехом. Эта дешевая секс-игрушка возникает в его руках настолько неожиданно, что я на секунду подвисаю.
Герман издает короткий издевательский смешок. Затем перехватывает мое запястье и грубым движением притягивает к себе.
– Это чтобы ты не наделала глупостей ночью, любовь моя, – усмехается он. Металл с холодным щелчком смыкается на моей руке, прижимая дурацкий розовый мех к коже. Второе кольцо он ловко накидывает на толстый прут изголовья и защелкивает замок. – А то вдруг решишь сбежать или задушить меня подушкой. Я ценю твою покорность, но рисковать не намерен.
Я послушно устраиваюсь на матрасе, звякнув цепочкой, и выдавливаю слабую ироничную усмешку – мое единственное оружие на данный момент.
– Розовый мех? Серьезно, Герман? – тяну с напускным разочарованием. – Знаешь, вы с Андреем и правда полные противоположности. Он вечно ходит с таким суровым видом, будто внешняя красота и эстетика его вообще не волнуют... а ты у нас эстет до мозга костей. Но розовый пушок..? Ты прямо разрушаешь мой образ идеального злодея.
Он откидывается обратно на подушки и поворачивает ко мне голову. Кажется, моя невинная шпилька про отсутствие у Андрея тяги к красоте задела в нем какую-то струну.
– Кстати... а знаешь, почему Батянин почти всю жизнь прожил как гребаный монах? – негромко, с нескрываемым удовольствием тянет Герман. – Женщин у него было... раз-два и обчелся. А всё из-за его уродливой морды. Это ведь я подарил ему этот шикарный шрам на восемнадцатилетие. Исключительно из добрых братских побуждений. Хотел показать нашему золотому мальчику правду жизни: что без своей смазливой рожи он нахрен никому не сдался. И я оказался прав. Он познал эту истину только тогда, когда стал никому не нужным уродом.
Внутри меня всё переворачивается от глухой ярости за Батянина, но я заставляю себя лишь отстраненно хмыкнуть.
– Какая трогательная братская забота, – роняю иронически. – Только ты немного просчитался с женской психологией, Герман. Смазливые мальчики с обложек быстро приедаются, а вот шрамы придают мужчинам суровой брутальности. Так что ты, сам того не ведая, сделал ему отличный имидж. Но план был коварный, признаю.
Остро сощурившись, Герман подается ближе, и его голос падает до хриплого самоуверенного шепота:
– Завтра я покажу тебе, Лиза, что значит быть с настоящим мужчиной. Я докажу, что как любовник я в тысячу раз круче, чем этот закомплексованный, неопытный кусок льда.
