Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)
Глава 7. Особый прием
Новогодний корпоратив в «Дворце» и вправду поражает размахом.
Я, конечно, ожидала блеска, но не такого: сверкающий пол, будто зеркало, хрусталь звенит даже громче смеха, золотой свет на скатертях, запахи корицы, ванили и блюд, от которых невольно урчит в животе, хотя я с детьми и так перекусила дома. Всё как будто из чужой, богатой жизни, куда мы попали случайно.
Наш столик для персонала стоит в дальнем углу. Сюда не долетает слишком громкий гул разговоров, отсюда видна сцена, и можно наблюдать за основным действием, оставаясь в тени.
Я стараюсь именно так и держаться. Чем незаметнее, тем спокойнее.
Рядом Яна – внешне спокойная, но я чувствую, как она весь вечер сжимается внутри.
На сцену выходит Матвей Морозов, и зал будто замирает. Даже официанты, бегавшие меж столов с подносами, словно забыли про свои маршруты и остановились, держа тарелки в воздухе.
Ведущий зычно объявляет со сцены:
– Дорогие гости! В честь наступающего Нового года любимая группа «Морозный клан» дарит вам сюрприз! Кавер-версию знаменитой композиции исполнит её легендарный вокалист – Матвей Морозов!
Имя мне знакомо, как и внешность певца. По фото, конечно.
Матвей Эдуардович – ещё один из совета директоров «Сэвэн». Тот самый Морозов, которого я за все месяцы работы ни разу не видела лично в офисе. Всегда только фамилия в протоколах совещаний, где рядом с ней мелькала короткая приписка: «по здоровью отсутствует». Я слышала от Юльки, что у него была серьёзная травма, будто бы после аварии, и теперь он редко появляется на публике.
А сейчас он стоит на сцене, в прожекторах, с гитарой в руках, и зал буквально держится на его голосе – певучем, сильном, с лёгкой рок-н-ролльной хрипотцой. Даже мне, далёкой от мира современной музыки, приходится признать: поёт так, что хочется слушать. Хотя, честно говоря, мои уши в любом случае предпочтут всё же бас Батянина, а не тенор Морозова…
Публика на него реагирует бурно. С таким восторгом я обычно слушаю только полюбившиеся старые народные песни из моего детства.
Так вот они какие, партнёры Батянина. Такие разные, каждый со своей легендой и жизненным кредо. И каждый при этом одинаково умеет держать внимание толпы.
Я шепчу Яне, надеясь хоть немного улучшить ее настроение или хотя бы отвлечь от мрачных мыслей:
– Смотри, Матвей Эдуардович сегодня как рок-звезда.
Она кивает, но всё без толку. Глаза у неё блуждают где-то в стороне.
Тем временем за соседними столами оживляются сплетницы. Маргоша с компанией явно обсуждают нас, украдкой кивая в нашу сторону. Я привыкла к их ядовитым пересудам, но вижу, как Яна морщится. Ставлю перед ней бокал минералки:
– Не хмурься. Они же не над тобой настоящей смеются, а скорее надо мной. Плюс очень любят сочинять сказки от нечего делать. Пусть уж лучше эта, чем что-то похуже.
Знаю, что Яна терпеть не может обсуждать эту нелепую тему романа между мной и “курьером”. Это действительно странно и по-дурацки звучит. Вот и сейчас она хмурится сильнее и отворачивается от сплетниц к сцене… и вдруг как-то оцепенело бледнеет.
На кого это она так уставилась?
Тоже смотрю в ту сторону, но вместо ожидаемого зрелища какого-нибудь действительно пугающего вижу всего лишь молодую девушку в тёмно-синем платье. Она немного… нет, даже очень заметно!.. напоминает саму Яну.
– Знакомая? – шепчу, наклоняясь ближе.
– Нет, – поспешно отвечает она.
А потом я замечаю, как её взгляд снова возвращается на главный стол. И выдаёт всё без слов: она ищет кого-то конкретного. И находит.
Этого своего бывшего босса, Артура Георгиевича…
Ну конечно.
Он сидит, как всегда, собранный, холодный, с видом человека, который просчитывает десять шагов вперёд. Когда он поднимается и выходит, Яна едва не вжимается в спинку стула. Бедная девочка…
Я тихо шепчу ей:
– Дыши. Просто дыши. Не делай резких движений, когда он рядом.
Она кивает, но в плечах у неё напряжение, будто она готова либо бежать, либо исчезнуть. Через минуту настроение у неё окончательно падает. Я вижу, как она ерзает, и понимаю: долго она не выдержит.
– Пойду… в туалет, – бормочет она и исчезает.
Я остаюсь за столом одна и, чтобы не выдать тревоги, сосредоточенно делаю вид, что слушаю чей-то тост с главного стола.
Слова звучат громко и торжественно, но в голову не заходят – плывут мимо, словно через ватную перегородку. Всё вокруг будто теряет четкость: звон бокалов, смех, музыка… И всё же какое-то шестое чувство тянет меня смотреть не туда, куда смотрят все.
Я краем глаза улавливаю привычный черный силуэт Батянина, который обменивается парой коротких фраз с Царевичевым. Кажется, между ними деловой разговор, обычный, ничем не примечательный...
Но его взгляд вдруг скользит в сторону… и останавливается на мне. Как будто он сразу почувствовал, что я на него смотрю.
На секунду я будто оказываюсь одна в этом зале, потому что именно в этот миг он поднимает свой бокал. Не для общего тоста, не в адрес кого-то из коллег, а как будто именно в мою сторону. Совсем чуть-чуть. Еле заметное движение, которое можно списать на случайность… но очень не хочется.
Щёки мгновенно предательски теплеют. Я опускаю глаза в бокал своей минералки, как школьница, застуканная на месте преступления. И вот тут Маргоша, уже порядком захмелевшая, выгибает бровь и тянется ко мне через стол:
– Ну надо же… Ли-и-иза, расскажи-ка, как это тебе удаётся? Все большие начальники рядом с тобой прямо как шелковые становятся! Тот же Акулов после одного твоего взгляда язык проглотил, теперь вот Батянин бокалы за тебя поднимает… Ты им случайно ничего такого в кофе не подмешиваешь на работе?
Я собираюсь промолчать, но не успеваю. Юлька, тоже с явным перегарчиком веселья, тут же подхватывает:
– Ахаха! Ты бы знала, Марго, секрет Лизкиного успеха! Она не только начальников охмуряет… она и на улицах мужиков случайных покоряет направо и налево. Я сама видела!
– Да ну? – скептически фыркнула Маргоша.
– А то! У неё особый приём – иглоукалывание мужика! В пальчик, как спящую принцессу веретеном! И всё, приворот сработал. Один такой уже по городу ездит с ногтем, заклеенным пластырем, и глазами влюблённого идиота. Готов жениться на Лизе хоть завтра!
– Опять у тебя приступ твоего бредового юмора! – сварливо замечает Маргоша, хлопая ладонью по столу так, что бокалы вздрагивают. – Тебе самой не надоело?
В порыве раздражения она тянется неровной рукой к стакану с водой и проливает половину прямо на колени Юльки.
– Ай! Ты что, специально?..
Между ними немедленно завязывается обычная перебранка. Они обе сразу забывают обо мне, сцепившись в словесной драке. А я, спрятавшись за возней с десертной вилкой, машинально поднимаю глаза…
И снова натыкаюсь на него.
На настойчивый взгляд чёрных глаз Батянина, от которого сердце сбивается с ритма.
Глава 8. Вторая дочь Батянина
Я ловлю себя на том, что взгляд снова и снова возвращается к центральному столу, где сидят семеро боссов корпорации. Тянет туда смотреть, как магнитом, ничего не могу с собой поделать. Особенно когда подмечаю, что к месту рядом с Батяниным подходит и садится молодая девушка в тёмно-синем платье. Та самая, на которую Яна в начале вечера смотрела так странно.
Невольно приглядываюсь к ней повнимательней.
Ее сходство с Яной мне не померещилось. Эта девушка поразительно напоминает её... не в «курьерской» версии с усами, конечно, а настоящую, в девичьем варианте. Настолько похожа, что я замираю с бокалом в руке, чувствуя, как меня осеняет самой простейшей догадкой. Вместе с эхом воспоминания о словах Батянина.
«У меня две взрослые дочери, о которых я узнал только осенью...»
Вторая дочь. Вот она.[*]
Та, о которой он упомянул у меня на кухне. Тогда я даже не придала значения – мало ли в чьей жизни тайные родственные истории? Но теперь вот она сидит, смеётся, и по взгляду понятно: да, это его кровь.
А ещё рядом с ней, слишком рядом, чтобы это было просто деловое соседство, лениво развалился Лебеда Тимур Аркадьевич. Наш директор по развитию модельного бизнеса. Кареглазый блондин с аристократически красивым лицом, тронутым следами какого-то ожога. Он наклоняется к ней, что-то говорит негромко, и она смеётся.
Пара? Очень похоже...
Яна возвращается за стол спустя несколько минут бледная, но с тем же молчаливым упорством в глазах, и делает вид, что увлечена десертом. Но я чувствую: что-то случилось.
– Ты чего такая бледная? – спрашиваю вполголоса. – Опять кого-то увидела?
Я имею в виду Короленко – её бывшего начальника. Я-то знаю, как она его боится. Вдруг узнает её под маской «курьера»…
Но Яна не желает откровенничать. Опускает глаза вниз и уклончиво бормочет:
– Просто… слишком много людей.
Голос у нее такой напряженный, будтоу неё в горле что-то застряло. Я вздыхаю и решаю оставить ее в покое, чтобы не давить. Сама расскаже, если захочет.
Через несколько минут к нам подходит официант и обращается к Яне:
– Вас просят подойти к руководству.
Яна поднимается, и у меня в груди опять что-то ёкает. Вокруг неё и Батянина будто существует свой закрытый мир – сплошные тайны, в которые мне ходу нет. Родственные, служебные, какие-то особенные, о которых знают только они двое. А я кто? Всего лишь случайная свидетельница, которая сидит рядом и краем глаза замечает то, что ей не предназначалось.
Ну и ладно. Меньше знаешь – крепче спишь!
Уж я-то, как мать маленького ребёнка, отлично понимаю, что хороший сон гораздо важнее любых чужих секретов. Так что всё, хватит думать о том, что мне не подвластно. Лучше уже оглянуться вокруг и насладиться новогодней вечеринкой.
По соседству Юлька и Маргоша, подогретые напитками, внезапно заключили перемирие. Вот уж редкое зрелище: сидят, шепчутся и хихикают, будто школьницы на задней парте.
– ...слушай, а где твой женишок Вован? – доносится до меня голос лукаво прищурившейся Юльки. – Что-то давно его не видно у нас на первом. Раньше ошивался у стоек чуть ли не каждый час.
Маргоша презрительно фыркает:
– Ха, жених… спасибо, не надо. Этот орангутанг в штанах исчез, как только Лиза в приёмной Батянина закрепилась. Вот и ясно, кто ему по вкусу, – она небрежно оглядывается на меня с мутным выражением лица и машет наманикюренными пальчиками. – Так что забирай себе это пугало. Ты же у нас любишь коллекционировать всех подряд? И начальников, и персонал...вот и охранник пригодится. Для полной коллеции!
Юлька прыскает от смеха, а я закатываю глаза.
– Спасибо, конечно, но что-то не хочется.
Но в глубине души закрадывается неприятная мысль: может, Вован и правда запал на меня? Он ведь реально никуда не делся. Всё ещё маячит в коридорах, будто тень. А пару раз я ловила его взгляд в автобусе, и на остановке возле дома видела.
Я невольно морщусь, как от кислого лимона.
Брр… тьфу-тьфу-тьфу, даже думать не хочется! Лучше уж считать, что он просто живёт где-то в нашем районе, вот и мелькает всё время и в автобусе, и на остановке. Так спокойнее.
Час спустя возвращается Яна.
Я замечаю, как она оглядывается на Батянина и ту девушку в синем, прежде чем они расходятся к своим столикам. И такое впечатление, что в ней переключили рубильник. Ещё недавно она была бледная, словно тень самой себя, с пустыми глазами и еле слышными ответами. А теперь заметно повеселела, даже в движениях появилась лёгкость.
Любопытство подстегивает меня спросить:
– Яна… а как зовут девушку, которая с тобой была?
Она чуть вздрагивает, словно вопрос застал её врасплох. На мгновение её глаза смягчаются, словно она готова мне всё рассказать... но тут же передумывает и уклончиво поясняет:
– Это Диана. Жена Тимура Лебеды.
Кажется, её подмывает добавить что-то ещё, но она удерживает слова на полпути. И, чтобы не выдать лишнего, делает маленький глоток, как бы ставя точку.
Сбоку раздаётся заливистый развязный смешок Маргоши. Она мутно щурится на нас с Яной и выдает скабрезно-насмешливое:
– Вы так мило шушукаетесь, что теперь ясно, кто настоящий фаворит твоей коллекции.. Вован, небось, до сих пор локти грызёт, что его из списка вычеркнули, – она оборачивается к хрюкнувшей от смеха Юльке и подытоживает: – Предлагаю тост за счастье молодых!
Нас с Яной аж передергивает с ее слов.
Я делаю вид, что не услышала, хотя внутри неприятный осадок царапает, как наждачка. Но спорить и тем более реагировать – значит только подлить масла в огонь. Пусть уж эта доставучая Маргоша варится в собственном соку злословия и сарказма, без моего участия.
Яна приходит к такому же мнению. Она отводит глаза, берёт вилку и демонстративно втыкает её в кусочек торта.
Я вздыхаю и оглядываю вип-зал.
Там вовсю кипит жизнь. Весёлая, искрящаяся, пахнущая мандаринами и шоколадом. Смех, звон бокалов, кто-то поёт фальшивым голосом в микрофон у сцены. И постепенно вот этот общий шум смывает неприятный привкус чужой злости, как морская волна смывает следы на песке. Новогодний праздник постепенно обретает ту самую теплоту, которой в начале явно не хватало.
Я кошусь на Яну и радуюсь, что её настроение всё еще приподнятое. Даже сарказм Маргоши его не испортил. Но надолго она не задерживается. Вскоре достаёт телефон, набирает что-то коротко, и уже через пару минут кивает мне:
– Такси приехало. Я поеду.
Я смотрю ей вслед лишь мгновение, а потом вдруг чувствую, что и сама устала.
Вечер ещё в разгаре, но организм знает лучше всяких часов, что мне уже пора домой. Дети, конечно, в детском зале под присмотром, но я знаю по опыту – после девяти Павлика лучше укладывать. Иначе потом ночью он будет кувыркаться до утра, а утром я буду похожа на зомби.
Косо гляжу на Юльку и Маргошу.
Обе отплясывают на танцполе так, будто у них Новый год уже наступил и всё остальное подождёт. Маргоша, раскрасневшаяся и весёлая, срывает аплодисменты у мужиков, а Юлька не отстаёт, громко смеётся и крутится в такт. Даже между собой мир заключили на время, и теперь пляшут так, будто у них совместная миссия – затмить всех.
Наблюдаю за ними некоторое время с любопытством и думаю: пусть веселятся. А мне с детьми реально пора ехать домой.
Музыка в зале меняется. Весёлые песни смолкают, и оркестр вдруг переходит на что-то мягкое, растянутое, будто сами струны зевают от усталости.
Перед тем, как подняться с места, я оглядываю зал в поисках… не знаю чего. Наверное, хочется напоследок глянуть на Батянина. Чисто для галочки. Но за столом его нет, из-за чего сердце предательски сжимается. Инстинктивно я начинаю шарить по залу глазами, как кошка, потерявшая хозяина...
...и нахожу его у ёлки.
Он разговаривает с кем-то из директоров Стоит в профиль, высокий, уверенный, и среди людей особенно заметно, что центр внимания – именно он. Даже ёлка рядом кажется декорацией к нему, а не наоборот.
Я вздыхаю.
Ну вот, занят. И слава богу. Значит, у меня есть шанс тихо улизнуть, не привлекая его внимания. Честно говоря, сил на ещё один разговор у меня нет – особенно с ним. Стоит только пересечься глазами или он снова скажет что-то своим низким голосом, и всё: у меня мозги в кашу. А мне сейчас нужен только плед и мирно спящие дети, а не возбужденно-гормональная буря из допамина, норадреналина и прочего окситоцина в крови.
Мысленно рисую себе план эвакуации: дверь-то как раз рядом с ёлкой. То есть рядом с ним.
И чтобы выбраться незамеченной, нельзя просто пройти мимо. Придется протиснуться в узенький коридорчик между стеной и лапами новогодней красавицы. «Идеально», если хочешь незаметно исчезнуть, угу. Особенно когда на тебе длинная юбка, каблуки и в руках ещё сумка, которая за всё цепляется.
Ну да ладно. Главное, не смотреть в его сторону и идти так, будто я часть интерьера. Слилась с обоями – и марш к двери!
Я со вздохом приглаживаю волосы, поправляю сумку и медленно-прогулочным шагом пингвина направляюсь к выходу, держась подальше от той стороны ёлки, где спиной ко мне стоит Батянин. Пробираюсь туда осторожно, шаг за шагом, сумку прижимаю к боку, стараясь не стучать каблуками. Вот ещё чуть-чуть – и свобода. Уже вижу просвет двери...
И тут, как назло, макушкой задеваю нижнюю ветку ёлки.
Прядь волос мгновенно цепляется за хвойные иголки, и я слышу сверху тихий, но отчётливый звон. Это серебристые колокольчики-игрушки закачались от моего толчка. Я замираю, надеясь, что никто не услышал, но напрасно.
Батянин, как будто у него встроенный радар, тут же оборачивается. И его взгляд мгновенно находит меня, испуганно взирающую на него из-под ёлки.
Глава 9. С Новым годом, Лиза
Наши взгляды встречаются.
Батянин делает один шаг, второй. Не торопится, но приближается так, что у меня сердце сбивается с ритма, и воздуха как будто не хватает, чтобы нормально дышать.
Приблизившись, он поднимает руку и двумя пальцами аккуратно отодвигает ветку, освобождая меня из зелёных лап. Игрушка-колокольчики звякает тише, будто подмигивает. А пальцы Батянина скользят чуть ниже, задевая мои волосы и кожу у шеи. Он освобождает прядь, кажется, намного медленнее, чем необходимо, и отнимает руку. Но след от касания ещё пульсирует в том месте, где он меня коснулся.
Я вздрагиваю, но стою неподвижно, как застигнутый врасплох заяц-беляк.
– Вы уходите слишком рано, Лиза, – спокойно говорит он, щурясь на меня в загадочной еловой полутьме.
На долю секунду во мне оживает воспоминание о нашей первой встрече в больничном парке. Тогда он тоже стоял под ёлкой. И тоже почти не было видно его лица, зато прекрасно слышался ровный низкий голос, от которого у меня вечно коленки подгибаются.
– Дети… – выдыхаю и тут же слышу, как звучит это оправдание: по-домашнему нелепо. – Им пора спать. Да и маленький… сами знаете, непоседа у меня. Лучше пораньше домой, пока не началось «мама, ещё пять минут» и так до утра.
Батянин смотрит в упор, не отводя взгляда. И стоит слишком близко, заставляя меня нервничать.
– Значит, танцевать совсем не любите? – спрашивает он небрежно.
Я смущенно поправляю сумку на локте, пытаясь занять руки хоть чем-то.
– Да я уже сто лет не танцевала, – признаюсь честно и чувствую, как предательски краснеют щеки от дурацкого оправдания. – Рано замуж выскочила, быт засосал… Теперь при первых же звуках музыки чувствую себя не лёгкой дамой на паркете, а двоечницей на физкультуре. Не знаю, куда девать руки и ноги. – Пожимаю плечами. – Не буду же я тут позориться.
Колокольчики над головой снова чуть звякают. Я вздрагиваю и поспешно отвожу взгляд на стену к узкому проходу между ёлкой и дверью. Минуту назад он казался спасением, но теперь выглядит таким тесным, что пробираться туда взрослой женщине просто смешно.
– Понятно, – хмыкает Батянин. – Быт штука серьезная. Но иногда музыке полезно дать шанс.
– Может, я правда поеду уже? – зачем-то спрашиваю у него разрешения, хотя самой уже смешно. – Всё равно не помню, как танцевать, толку с меня ноль.
Батянин делает шаг еще ближе и с легкой усмешкой отвечает:
– Тренироваться удобнее всего именно с нуля. Всего пять минут, Лиза, не более. Чтобы праздник для вас остался приятным воспоминанием.
И прежде чем я успеваю опомниться, он протягивает руку. Жест уверенный, без намёка на сомнение. Это даже не просьба, а приглашение, от которого никак не уйти. В нём ощущается и власть, и странная забота: словно Батянин говорит мне этим жестом: «Идём, я всё устрою».
Я мну сумочку, перебираю пальцами складку на юбке, пытаясь выиграть секунду. Но язык не поворачивается возразить. Тёплые, крепкие пальцы обхватывают мою ладонь, и вот уже Батянин ведёт меня сквозь гул зала. Я иду за ним почти на автомате, чувствуя, как люди расступаются, и не решаюсь поднять взгляд на танцующих.
Всё внимание – на его руке, сжимающей мою ладонь.
Музыка становится мягче, плавная мелодия растягивает секунды. Свет в зале чуть убавили, и теперь гирлянда на ёлке горит особенно ярко, словно вся сцена специально подсвечена для нас.
Мы оказываемся так близко, что я чувствую тепло его плеча, дыхание где-то рядом. Я машинально отстраняюсь на полшага, стараясь сохранить привычную дистанцию, но он двигается вперёд спокойно, уверенно, будто не замечает моих попыток. От этого движения пространство словно сужается. Стены, ёлка, люди вокруг... всё исчезает.
Остаётся только Батянин... и я в полукольце его объятий.
Выбора у меня нет: он уже держит мою руку и мягко тянет к себе. Его шаг медленный, уверенный, и мне ничего не остаётся, кроме как подстроиться. Лёгкое движение корпуса, едва ощутимый нажим на мою талию... и вот мои ноги уже повторяют его ритм.
В голове вспыхивает тревожная мысль: я ведь не планировала оказаться так близко... Но тело без сопротивления подчиняется чужому движению, словно только и ждало, что кто-то возьмёт над ним инициативу.
Это и есть танец. Самый настоящий! Хоть я и не собиралась ни с кем танцевать даже такую незамысловатую вещь, как медляк.
– Неловко? – вдруг спрашивает Батянин негромко, глядя на меня сверху вниз.
– Ну… – я пытаюсь улыбнуться. – Чувствую себя школьницей на выпускном. Тогда я была такой же неуклюжей.
– Вам повезло, – произносит он с оттенком иронии. – Свой выпускной я описал бы словом гораздо менее мягким. И уж точно не «неуклюжий».
Я вскидываю на него удивленный взгляд и невольно улыбаюсь.
– Не верю. Вы же всегда такой… собранный.
Батянин качает головой.
– Собранность пришла позже. В тот год, когда все праздновали выпускной, у меня появился шрам. И он очень быстро приучил меня к новой реальности, где все без исключения сразу отводят глаза в сторону при встрече со мной.
– Все без исключения? – почти шепотом повторяю я, разом потеряв улыбку.
– Ну... во всяком случае, так было раньше, – иронически усмехается он. – И единственное исключение из этого правила сейчас танцует вместе со мной новогодний танец перед тем как сбежать. Все остальные реагируют одинаково. Особенно это было показательно в первый год, когда мне только что исполнилось восемнадцать.
Батянин поворачивает лицо чуть в сторону, и свет гирлянды падает прямо на неровную линию шрама, пересекающую его щёку, бровь и лоб.
Я замираю.
– М-м… ясно... – вырывается у меня немного бессвязно. – Сочувствую, что с вами произошла эта трагическая случайность...
На ум вдруг приходит воспоминание, как два года назад возле больницы он рассказывал, что шрам достался ему в аварии, где погиб отец, а мать парализовало. Но ведь он не может помнить нашу тогдашнюю встречу… так что я поспешно прикусываю язык.
Батянин коротко качает головой.
– Этот шрам подарил мне не случай. Его подарил человек, который ненавидел меня с детства.
Я невольно спрашиваю с приоткрытым ртом:
– Кто?
Его голос становится особенно ровным, почти бесстрастным:
– Мой сводный брат. Сын отцовской любовницы.
Потрясённая, я некоторое время просто не нахожу слов. Внутри всё сжимается от этого признания. Сколько лет он носит это в себе? Сколько раз слышал за спиной шёпот чужого любопытства и неприятия?..
– Мне очень жаль, что так произошло, – искренне говорю я.
Батянин слегка морщится.
Похоже, он не собирался говорить мне столько подробностей. И уж точно не собирается пояснять сказанное. Вместо этого он внезапно притягивает меня к себе. Его ладонь властно ложится мне на талию, и он круто разворачивает меня, словно танец – это вовсе не банальный медляк, а внезапное танго.
– Что вы делае...те? – у меня перехватывает дыхание.
Я не успеваю ни моргнуть, ни возразить... и в следующее мгновение лечу назад, как в кино, падая в пустоту.
Спасает только его рука. Сильная, стальная, она держит меня так, что я зависаю, запрокинув голову, а над собой вижу только его лицо и гирлянды, расплывающиеся золотыми огнями. Сердце бьётся где-то в горле, и я остро чувствую, что если меня отпустят, то я реально упаду.
Но он не отпускает.
Глядя мне в глаза, еле заметно качает головой, и всё становится ясно без слов: «Не лезь дальше». В этом внезапном движении всё сразу: и жёсткий сигнал прекратить затронутую тему, и какая-то властная игра, и слишком близкая опасность, от которой кружится голова.
А потом он так же уверенно возвращает меня в нормальное положение, будто ничего и не случилось. Танец тянется дальше под музыку, спокойный, медленный, и только я знаю, что секунду назад чуть не потеряла почву под ног.
Какое-то время Батянин молча ведёт меня без слов. А потом чуть наклоняется ко мне и негромко произносит:
– Вы удивительная женщина, Лиза. Умеете разговорить человека, даже если он и не планировал откровенность. У вас редкий дар – слушать так, что хочется рассказывать и рассказывать.
Сердце у меня подпрыгивает от этой фразы, и я не знаю, что сказать в ответ. То ли поблагодарить, то ли сделать вид, что не услышала.
Я вдруг ловлю себя на том, что мой взгляд по обыкновению прилип к его шраму. Свет гирлянд подчёркивает его неровность, и сердце сжимается так, будто это моя собственная рана. Рука сама словно просится – коснуться, проверить, убедиться, что он не такой страшный, каким он его называет. Как тогда… когда я случайно задела его щёку.
Батянин замечает это, и ленивая усмешка трогает уголки его губ.
– Осторожнее, а то я привыкну к такому приятному вниманию.
Я вспыхиваю и тут же отвожу глаза.
– Ох… простите.
Музыка тянется дальше. Я делаю шаги, но сердце колотится так, будто я бегу по лестнице.
Где-то сбоку вижу Маргошу. Разинув рот, она таращится на нас с нескрываемой завистью. А потом ее отвлекает какой-то бедняга в рабочей бейсболке с новогодним логотипом «СуРок», которые выдают сантехническому персоналу в рок-клубе Морозова. Она рявкает на него так, что тот вжимает голову в плечи и отходит. А сама Маргоша с раздраженной досадой скрывается в другой стороне новогодней толпы.
Приходится прикусить губы, чтобы не рассмеяться вслух.
Когда наш танец приближается к финалу, Батянин наклоняется к моему уху, и я слышу его густой бархатный голос:
– Я распоряжусь, чтобы мой водитель отвёз вас с детьми домой.
По шее пробегает сладкая дрожь. Поднимаю голову и встречаю внимательный взгляд его чёрных глаз, которые будто бы ищут что-то на моем лице.
– С Новым годом, Лиза, – произносит Батянин и отпускает мою руку.
Он разворачивается к залу и уходит так же спокойно, как и двигался в танце. Уверенно и без оглядки. Люди расступаются, следят за ним, но он никого не замечает. А я остаюсь стоять среди танцующих одна со взволнованно бьющимся сердцем и одной-единственной внятной мыслью о том, что...
...это был лучший танец в моей жизни.
