Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)
Глава 43. Чужая жертва
Ворс светлого ковра усыпан острыми сверкающими осколками разбитого зеркала.
Наверное, любая нормальная пленница психопата сейчас схватила бы самый крупный кусок стекла, чтобы вооружиться и спрятать его в рукав. Но только не я. У меня с детства панический иррациональный страх перед холодным оружием и острыми лезвиями. Я к этим осколкам даже под дулом пистолета не притронусь. Если только меня не доведут до состояния абсолютного, неадекватного аффекта от боли, когда инстинкты отключают мозг, конечно.
Так что нет уж, размахивать чем-то острым и режущим – не мой метод.
Но и сидеть сложа руки, покорно ожидая участи, я не собираюсь. Пульсирующая шишка на затылке от удара шокером и падения уходит на второй план, да и адреналин требует выхода, поэтому я вскакиваю с банкетки и бросаюсь к окну. Резко сдергиваю портьеры и вижу за ними ночной город через плотное стекло. Хватаю тяжелый стул с витой спинкой и, с трудом подняв его над головой, изо всех сил бью им прямо по центру окна.
Бам!
Стул с жалким стуком отскакивает назад, мощная отдача едва не выворачивает мне плечевые суставы. На стекле – ни единой царапины. Бронированное.
Чертова золотая клетка!
Отбрасываю бесполезный кусок мебели в сторону, тяжело дыша. Взгляд лихорадочно мечется по раме и цепляется за массивные металлические болты, намертво крепящие конструкцию окна к стене. Если их выкрутить...
Кидаюсь к горе пакетов из элитных бутиков, которые недавно притащили громилы Мрачко. Роюсь в этом абсурдном шелково-кашемировом великолепии в поисках хоть чего-то твердого. Выуживаю из бархатной коробочки массивную металлическую заколку-шпильку, густо усыпанную какими-то блестяшками. Идеально! Ну, или почти.
Подскакиваю к окну и с остервенением начинаю ковырять толстенный индустриальный болт этой гламурной шпилькой. Металл противно скрежещет, дорогие стразы со стуком сыплются на подоконник, а я пыхчу, ломая ногти, но упрямо, до боли в пальцах пытаюсь провернуть намертво затянутую резьбу.
И вдруг тишину комнаты разрывает громкий раскатистый смех.
Я вздрагиваю, роняя погнутую заколку, и резко оборачиваюсь.
Дверь открыта. Герман стоит на пороге. Он опирается плечом о косяк, скрестив руки на груди, и хохочет так, что у него даже слезы на глазах выступают. Вся его недавняя ярость, заставившая его разбить зеркало, испарилась, словно её никогда и не было.
– Лиза... – выдавливает он сквозь смех, проходя в комнату. – Обожаю твою целеустремленность! Ты на полном серьезе ковыряешь бронированную раму, рассчитанную на взрывчатку, заколкой от «Сваровски»? Серьезно?
Я смотрю на него, судорожно сжимая кулаки, и в голове молниеносно вспыхивает догадка.
Мрачко примчался сюда слишком быстро. Буквально через минуту после того, как я схватилась за окно. Он не мог услышать скрежет через эти тяжелые двери, да еще и прийти так вовремя. Значит, камеры. В этой роскошной золотой клетке есть скрытое наблюдение, и он всё это время разглядывал меня, как подопытную мышь!
Быстро мотаю на ус, что слепых зон здесь скорее всего нет...
Отсмеявшись, Герман вальяжно усаживается в кресло, закинув ногу на ногу. Его искренне забавляет моя нелепая попытка побега.
– А знаешь, что самое забавное в этой ситуации? – мурлычет он, возвращаясь к своему излюбленному надменному тону. – Это то, с какой наивной слепотой вы все верите в мощь моего дорогого братца. Батянин – великий стратег! Батянин – бетонная стена! Батянин просчитывает всё на сто шагов вперед! И что в итоге? – Герман издает тихий, самодовольный смешок. – А в итоге я просто пришел и взял то, что мне было нужно, прямо из-под его носа. Вся его хваленая служба безопасности, все эти напыщенные мордовороты с рациями, его суперсовременные системы... всё это оказалось лишь декорацией! Я переиграл его, Лиза. Изящно, легко и без единого выстрела. Я вскрыл его бункер, как дешевую консервную банку, и он ничего не смог с этим сделать. Он не смог тебя защитить!
Герман останавливается и выжидающе смотрит на меня.
Я тяжело вздыхаю и смотрю на него с усталой иронией.
– Ты путаешь гениальную стратегию с банальной женской дуростью, Герман, – сообщаю ему сокрушенно. – Андрей тут совершенно ни при чём. Никакая, даже самая совершенная система безопасности не спасет, если охраняемый объект сам, по собственной воле топает в ловушку. Когда вырубился свет, мне нужно было просто развернуться и пойти обратно наверх, в кабинет генерального... а я вместо этого поперлась в кромешную темноту на лестницу. Так что не обольщайся. Ты не Батянина переиграл, а просто очень удачно подобрал то, что само сглупило и оступилось. От женского идиотизма ни один мужик не застрахован, увы.
Желваки на скулах Мрачко приходят в движение, а в сощурившихся глазах вспыхивает глухое бешенство. Представляю, как его раздражает играть с трофеем, который не дергается за ниточки, да еще и так обыденно обесценивает его грандиозный триумф.
Герман резко выпрямляется, пряча вспышку досады за ласково-холодной полуулыбкой.
– Какая трогательная, жертвенная самокритика, – мягко мурлычет он. – Ну, раз уж ты так любишь брать вину на себя и тебе так скучно в моей компании, я приготовил для тебя небольшое развлечение. Сейчас ты познакомишься с одной крайне упрямой особой. Посмотришь, что бывает с теми, кто меня раздражает. Возможно, на её фоне ты начнешь чуть больше ценить мою безграничную нежность к тебе.
Он небрежно достает из кармана пульт и нажимает кнопку.
Тяжелая дубовая дверь номера внезапно распахивается настежь, ударившись о стену с глухим стуком, и в комнату грубо вваливаются несколько вооруженных охранников Германа.
Впереди этой стаи идет человек, которого я раньше никогда не видела. Это не типичный амбал, а по-кошачьи гибкий, хищный и невероятно опасный азиат с точеным узкоглазым лицом бесстрастного киллера. От одного его плавного шага веет такой жутью, что у меня внутри всё сжимается.
Двое громил грубо толкают перед собой женскую фигуру.
– Давай, пошла! – рявкает один из них и пихает жертву в спину.
Девушка спотыкается, не удержав равновесия, и с жалобно-сдавленным вскриком падает прямо на светлый ковер, в паре миллиметров от осколков разбитого зеркала.
Я непроизвольно вздрагиваю от того, что вижу.
Некогда красивая одежда девушки порвана в клочья, обнажая покрытые синяками плечи. На скуле наливается огромная гематома, губа разбита. Она сжимается в комок, захлебываясь слезами, и так трясётся от страха, что на это физически больно смотреть. Она инстинктивно закрывает голову тонкими руками, ожидая новых ударов, и тихо скулит, как загнанный в угол израненный щенок.
Я шокированно вглядываюсь в её перепачканное кровью и слезами лицо, наполовину скрытое спутанными светлыми волосами. Понятия не имею, кто эта несчастная, но моё сердце ухает куда-то в ледяную пропасть.
В ужасе перевожу взгляд на Германа. Он смотрит на рыдающую на ковре девушку с выражением брезгливой усталости, а затем достает из кармана брюк безупречно белый платок и прикладывает его к носу, словно запах чужой крови и животного страха оскорбляет его аристократическое обоняние.
– Бейбарыс, я же просил доставить гостью аккуратно, – произносит он с легким укором, обращаясь к азиату, будто отчитывая нерадивого слугу за разбитую антикварную вазу.
– Она сопротивлялась, Герман Юрьевич. Царапалась, как бешеная кошка. Пришлось немного успокоить, – равнодушно, без единой эмоции на точеном лице отвечает тот.
– Женщины бывают такими неразумными, когда не понимают своего блага, – философски вздыхает Герман и с деланным сожалением разводит руками. – Знаешь, Лиза, я ведь терпеть не могу эту грязь и грубость. Но позволь представить тебе нашу гостью. Это сестра Яра Медведского. Девочка, с которой три года назад так неудачно... поиграл мой младший братишка Глеб.
У меня внутри всё обрывается. Я слышала страшные рассказы об этой истории от Батянина, когда он посвящал меня в подробности своей войны с Мрачко в этом году, но никогда не видела эту девочку вживую. Её жизнь была безжалостно сломана жирным извращенцем, и вот теперь, когда она только-только начала приходить в себя, как снова оказалась в этом аду. И снова в лапах семьи Мрачко.
– Увы, за всё в этой жизни нужно платить, – продолжает Герман ледяным тоном. – Семья Медведских оказалась слишком самоуверенной. Они решили, что могут предать меня и открыто перешли на сторону Батянина. Но что самое непростительное – посмели вместе с ним засадить моего брата Глеба за решетку. Они думали, что могут сломать мою семью и остаться безнаказанными. Но я всегда возвращаю долги.
Он поворачивается к азиату, который возвышается над сжавшейся в комок девушкой.
– Уведите её вниз, – небрежно роняет он, отворачиваясь, словно теряя к ней интерес. – И, парни... раз уж она так любит царапаться и провоцировать грубость, я закрою глаза на ваши методы воспитания. Делайте, что посчитаете нужным. Главное, чтобы Яр Медведский сегодня же получил видео, на котором его драгоценная сестренка расплачивается за его выбор.
Желудок делает тошнотворный кульбит.
Меня начинает физически мутить от липкого ужаса, который сейчас затапливает эту комнату. Смотрю на Германа и понимаю: он не шутит. И даже не марает руки сам, а сваливает всю садистскую работу на своих цепных псов, оставаясь в собственных глазах благородным вершителем правосудия. Он действительно отдаст эту изломанную несчастную девочку на растерзание просто ради мести.
Девушка на полу громко всхлипывает.
– Нет! Пожалуйста! Не надо! – умоляет она, отчаянно цепляясь дрожащими пальцами за ворс ковра.
Бейбарыс хмыкает. Его узкие глаза загораются, а затем он грубо хватает девушку за куртку, отрывая от пола.
– Идем, куколка, – негромко говорит он.
– Нет! Нет! Помогите! – бьется та, судорожно молотя руками по его ногам.
Я не в силах больше молча наблюдать за этим издевательством.
– Стой! – рявкаю гневно, делая шаг вперед
Герман тут же плавно поднимает руку, останавливая Бейбарыса коротким жестом.
Азиат замирает, всё ещё удерживая бьющуюся в истерике девушку, а Мрачко медленно поворачивается ко мне. На его лицо вновь опускается маска искреннего нежного сочувствия. Он смотрит на меня своими темными, лихорадочными глазами, в которых плещется удовлетворение рыбака, сумевшего наконец-то подцепить рыбку на крючок.
– Я ведь не монстр, Лиза, – вкрадчиво и тихо произносит он, подходя ко мне ближе. В его глазах светится обманчивая мягкость. – Я ненавижу жестокость. Это удел таких дикарей, как Бейбарыс. Впрочем... – Он делает паузу, заглядывая мне в лицо. – Я могу отменить этот приказ. Могу прямо сейчас выставить её за дверь, посадить в такси и отправить домой. Мне нужно лишь одно – чтобы ты сама поняла, кто из нас с братом действительно лучше. Я не хочу тебя ломать, Лиза. Я хочу, чтобы ты выбрала меня добровольно. Скажи, что остаешься со мной и переходишь на мою сторону... и эта глупая девочка не пострадает. Её судьба сейчас в твоих руках, а не в моих. Решать тебе.
В комнате повисает удушающая тишина, нарушаемая только надрывными рыданиями девушки.
Она ползает по ковру, пытаясь вырваться из стальной хватки замершего Бейбарыса. Тот нависает над ней, как скала, ожидая лишь одного кивка хозяина, чтобы утащить её за дверь. Девушка поворачивает ко мне свое залитое слезами лицо и смотрит на меня такими умоляющими, полными смертельной агонии глазами, что у меня сердце разрывается. В этом взгляде – мольба о спасении. Надежда утопающего, цепляющегося за соломинку.
Герман даже не смотрит на свою жертву. Для него её страдания – это просто фон. Пустой звук. Его блестящие глаза клещами прикованы к моему лицу, пока он жадно, как голодный вампир, впитывает каждую мою эмоцию.
И тут до меня доходит вся суть его замысла
Он притащил сюда эту девчонку не просто ради мести Медведским, а с самого начала всё просчитал. Зная моё обостренное чувство справедливости и то, что я физически не могу пройти мимо чужой боли, он филигранно переложил ответственность за её жизнь на мои плечи. Загнал меня в угол, ожидая, что сейчас я начну хоронить свою гордость, размазывать сопли по лицу и ломаться пополам от великой трагедии.
Но я смотрю в его лихорадочно блестящие глаза, и где-то глубоко внутри меня, под слоем страха, вдруг просыпается холодный житейский цинизм умудренной опытом женщины.
И это всё? Серьезно?
Сыграть роль идеальной, послушной куклы, чтобы потянуть время и спасти жизнь невинной избитой девчонки? Да это сущий пустяк. Я – взрослая женщина, мать, повидавшая в этой жизни всякое дерьмо, а не наивная книжная дурочка-идеалистка, для которой абстрактная женская честь важнее реального пульса. Гордость – это вообще слишком дорогое удовольствие, когда на кону стоят жизни.
Да что уж там кривить душой...
Даже если ради спасения нас обеих мне придется в итоге переспать с этим психопатом... я это сделаю. Сопротивляться до смерти, когда счет идет на часы, – непроходимая глупость. В конце концов, это всего лишь физиология. Мерзко, тошнотворно, но не смертельно. Жизнь не бывает только белой или черной, и иногда нужно пожертвовать малым, чтобы не потерять главное.
Конечно, это не отменяет того, что увиливать, хитрить и тянуть время до последнего я буду по полной программе.
Батянин бы меня понял. Он слишком умный, битый жизнью мужчина, чтобы судить женщину за то, что она выбрала выживание в безвыходном капкане. А если мужчина не способен понять и простить свою женщину после такого... значит, не так уж он и умен, и грош цена его любви!
Но Батянин не такой. Я уверена в этом.
Так что выбора у меня действительно нет. Но не потому, что Герман меня сломил, а потому, что я сама, в трезвом уме и твердой памяти, выбираю сыграть по его правилам.
Глава 44. Жестокий трудный ребенок
Намеренно не смотрю на рыдающую девчонку, которая сейчас дрожит на полу. Нельзя. Запрещено.
Если я сейчас позволю себе посмотреть на её лицо и впущу в себя её животный скулеж, то моя эмпатия меня просто сожрет с потрохами. Я потеряю контроль, скачусь в истерику, начну умолять, и тогда мы обе будем гарантированно обречены.
Нет уж. Я обычная женщина, взрослая тетка, мать двоих пацанов, повидавшая в этой жизни достаточно, чтобы понимать простую истину: слезами горю не поможешь. Проблему нужно не оплакивать, её нужно решать. Максимально быстро и эффективно.
Прямо сейчас передо мной не всемогущий криминальный босс, а просто жестокий, заигравшийся и глубоко травмированный мужик-пятилетка, который отчаянно хочет доказать всему миру свою значимость, и поэтому отрывает крылья живой бабочке. Ему нужно внимание и правильная реакция. Зритель, который оценит его превосходство.
Значит, я дам ему этого зрителя. Но на своих условиях.
Делаю резкий, глубокий выдох через нос, отсекая подступающий к горлу липкий ком паники, и иду прямо на Германа. Шагаю по сверкающим осколкам разбитого зеркала, которые с мерзким хрустом впиваются в ворс дорогого ковра под подошвами моих туфель, но я даже не опускаю глаз. Преодолеваю разделяющие нас метры с такой бытовой уверенностью, что азиат, до этого равнодушно взиравший на меня, заинтересованно щурит и без того узкие глаза.
Не обращая на него внимания, грубо вторгаюсь в личное пространство Мрачко, нарушая все негласные законы поведения похищенной жертвы. Встаю вплотную к нему, да так близко, что меня окутывает шлейф его дорогого мужского парфюма с нотами тяжелого мускуса.
Пару секунд смотрю в его глаза, вытащив из глубин своего материнского опыта самую глухую, почти скучающую, но не терпящую ни малейших возражений интонацию, и безапелляционно роняю:
– Отпусти её.
Мои слова падают коротко и очень буднично. В них нет ни мольбы, ни вызова, ни трагического надрыва – только требование, которое даже не обсуждается.
В комнате мгновенно повисает какая-то странная тишина. Зрачки Германа дергаются, и он откровенно зависает, сбитый с толку этим тоном. Не давая ему времени на то, чтобы опомниться, продолжаю брезгливо, с легкой ноткой усталого недоумения:
– Зачем она тебе, Герман? – небрежно тыкаю пальцем в сторону распластанной на ковре сестры Медведского, словно указываю на кучу мусора. Обесценивать живого человека мерзко, но сейчас это её единственный шанс выжить. – Посмотри на неё. Она уже сломана. Искалечена твоим ненормальным братцем много лет назад. От неё сейчас только шум, грязь и бесконечные сопли на моем ковре.
Я чуть смягчаю голос, вливая в него искренность и теплоту, которые он во мне выискивал все эти месяцы. Бью точно по его желанию получить идеальную покладистую женщину:
– Ты же прекрасно знаешь, какая я, Герман. Меня от вида чужих пыток и крови просто физически выворачивает. Если ты хочешь видеть рядом с собой нормальную женщину, которая будет с тобой по доброй воле, а не забившуюся в угол истеричку со сломанной психикой... не заставляй меня смотреть на этот садизм. Не марай нас этой грязью. Тебе действительно доставляет такое огромное удовольствие ломать то, что уже было разбито до тебя кем-то другим?.. – я делаю паузу и разочарованно пожимаю плечами. – Это скучно, Герман. Вообще не твой уровень.
Герман издает короткий, сухой смешок, но я вижу, как у него дергается щека.
– Ты смеешь рассуждать о моем уровне? – с обманчивой мягкостью тянет он, делая полшага ко мне. – Эта, как ты выразилась, «грязь» – отличный инструмент. Медведские заслужили каждый вопль этой дурочки. Почему я должен отказывать себе в удовольствии?
Но я уже чувствую, что мои слова попали точно в яблочко. Он же мнит себя эстетом, гениальным комбинатором, аристократом преступного мира... а я только что низвела его показательную месть до уровня банального копания в чужих объедках.
– Ты же хочешь доказать свою власть? – я понижаю голос до доверительного полушепота, заставляя его слушать только меня и отсекая весь остальной мир. – Хочешь показать, что ты окончательно превзошел Батянина во всем? Тогда докажи это мне. Я же здесь. Стою перед тобой. Не какая-то посторонняя девчонка, а я. Батянинская женщина. Его главная слабость.
Герман замирает. Его взгляд скользит по моему лицу, ища подвох.
– Его главная слабость... – хрипло повторяет он, словно пробуя эти слова на вкус. – Всё так, Лиза. Но зачем мне отказываться от мести Медведским ради твоих красивых речей? Что ты мне дашь такого, чего я не могу взять сам?
Делаю спокойный вдох, не отводя взгляда от его лица. Я помню каждое его слово о том, что он хочет, чтобы я «поняла, кто лучше», и теперь бью этим знанием ему прямо в лоб.
– Свое добровольное согласие, Герман, – произношу я ровно и четко. – Силой ты можешь взять только тело. И останешься в собственных глазах обычным насильником. А я предлагаю тебе то, чего ты хочешь. Идеально чистую победу. Женщину, которая сама, по своей воле встанет на твою сторону.
Герман молчит, слегка склонив голову, и взвешивает мои слова, оценивая вкус предложенной власти.
– Звучит дьявольски соблазнительно,– медленно тянет он, и на его губах появляется тонкая улыбка. – Добровольная капитуляция... И какова же цена твоей покорности? Чего ты хочешь за эту идеальную победу?
– Отправь это ходячее недоразумение пока в спокойное место, – продолжаю я тем же ровным, рациональным тоном, предлагая ему готовую бизнес-сделку. – Запри где-нибудь. Оставь как живую заложницу для шантажа семьи Медведских, если тебе так уж хочется поиграть в великого стратега. Но саму ее больше не трогай. А взамен...
– Взамен..? – как зачарованный, повторяет он, и в глубине его глаз начинает разгораться жадный огонь.
– А взамен... – тяну я, вкладывая в эту фразу всю свою рациональную спокойную капитуляцию, на которую только способна. – Взамен я сделаю всё, что ты захочешь, Герман. Перестану сопротивляться. Больше никаких игр. Никаких попыток побега и глупостей. Я добровольно признаю твою победу.
Герман щурится.
Черты его лица превращаются в туго натянутую маску. Этот мой спокойно-деловой, почти рыночный торг совершенно ломает его привычную схему мироздания. В его искаженной реальности хищник должен безжалостно рвать, а жертва – трепетать, корчиться и молить о пощаде. А вот добровольная сделка с осознанными условиями в его сценарий не вписывается, вот он лихорадочно и ищет сейчас подвох, всматриваясь в мое лицо...
Но лжи так и не находит.
Потому что я не вру. Я действительно готова заплатить эту цену прямо здесь и сейчас.
И Мрачко это видит. Он видит, что я сдаюсь, и его с головой накрывает токсичная эйфория. Осознание того, что женщина его самого ненавистного врага, женщина непоколебимого, гранитного Батянина, сама, по своей доброй воле предлагает ему абсолютную покорность и покладисто встает на его сторону... Это для него слаще любой кровавой мести, криков, мольбы и чужих страданий.
Я только что почесала его самое больное место – чудовищный комплекс неполноценности, – и это дает моментальный эффект.
Герман выпрямляется, словно сбросив с плеч невидимый груз. Не сводя с меня своего горящего, потемневшего от вожделения и власти взгляда, он делает короткий ленивый жест рукой в сторону своих людей.
– Вниз её, – бросает Бейбарысу так обыденно, словно отдает приказ выплеснуть остывший кофе. – Запри в цоколе и не трогай. Если на ней появится хоть один новый синяк или царапина – я с вас шкуру живьем спущу, усёк?
Тот неохотно кивает, переваривая внезапную отмену обещанного садистского праздника. Но спорить с Мрачко – это чистой воды самоубийство, поэтому он молча сгребает сестру Медведского в охапку, поднимает с пола и тащит к выходу. Взгляд девушки скользит по моему лицу, когда её проносят мимо, но в нём сквозь слезы уже брезжит крошечная, отчаянная искра понимания и надежды: её сейчас не тронут.
Когда дверь за ними захлопывается, Герман по-кошачьи плавно подходит ко мне вплотную.
От него так и веет удушливым жаром победителя. Он склоняется к самому моему лицу, и его прерывистое дыхание обжигает мне щеку. Затем он шумно втягивает мой запах, словно дегустируя главное, самое изысканное блюдо на пиру своего воспаленного тщеславия.
– Всё, что захочу, значит? – с довольным предвкушением выдыхает он мне почти в самые губы. Его голос откровенно вибрирует от сладострастного осознания своей абсолютной власти.
Каждая моя нервная клеточка кричит сейчас о том, чтобы оттолкнуть его и вжаться в стену. Внутри всё сжимается от физического отторжения к этому человеку... но я не отстраняюсь ни на миллиметр. Собираю в кулак всю свою выдержку и прагматизм, чтобы голос прозвучал ровно и не дрогнул на финальной ноте.
– Всё, – чеканю, не моргнув и глазом.
И заставляю свои губы растянуться в мягкой полуулыбке.
