Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
Глава 41. Похищение
В голову словно вбили ржавый раскаленный гвоздь.
Сознание возвращается не сразу – оно пробивается сквозь глухую вязкую темноту толчками вместе с тошнотворно-пульсирующей болью в затылке. Я пытаюсь сделать вдох, но грудная клетка кажется деревянной. Мышцы спины и шеи сводит противной судорогой – остаточным явлением после разряда шокера. Во рту стоит отчетливый металлический привкус крови. Видимо, падая на бетонные ступени эвакуационной лестницы, я до крови прикусила внутреннюю сторону щеки.
Я заставляю себя разлепить свинцово-тяжелые веки, и из горла непроизвольно вырывается сиплый стон.
В глаза тут же бьет тусклый уличный свет. Я сижу, слегка завалившись набок, на мягком, пахнущем дорогой кожей сиденье автомобиля. В салоне тепло. Тихо работает климат-контроль, разгоняя тонкий аромат какого-то древесного парфюма, а за тонированным окном – серая хмарь, размазанная косыми струями моросящего дождя.
Дверь машины с моей стороны наглухо закрыта, а вот с другой, со стороны улицы, створка широко распахнута.
Я с трудом скашиваю глаза, пытаясь сфокусировать зрение, и леденею.
Рядом со мной, вальяжно раскинув длинные ноги и откинувшись на спинку кожаного дивана, сидит Герман Мрачко. Услышав мой хриплый стон, он чуть поворачивает голову, и его цепкий, лихорадочно блестящий взгляд скользит по моему лицу. На губах медленно расплывается довольная хищная усмешка.
Убедившись, что я в сознании и всё вижу, Герман снова переводит взгляд на улицу, где под ледяным дождем, ссутулившись и мелко дрожа то ли от холода, то ли от запредельного нервного напряжения, стоит Кирилл. Его серое худи уже насквозь промокло, прилипнув к худым плечам, мокрые волосы облепили лоб, а очки съехали на самый кончик носа.
Герман держит в руках планшет с включенным экраном. Медленно, с откровенно садистским удовольствием он поворачивает гаджет так, чтобы айтишник мог хорошо рассмотреть видео.
– Смотри внимательно, сученыш, – лениво, с бархатными интонациями в голосе мурлычет Герман. – Я всегда выполняю свои обещания. В отличие от моего высокоморального братца, который только и умеет, что строить из себя святого. Видишь?
Мрачко явно наслаждается этой сценой, упиваясь своей властью и демонстрируя мне – своей новой пленнице, – что он человек слова.
Я чуть поворачиваю гудящую голову и краем глаза замечаю картинку на экране.
Там светится какая-то темная улица возле обшарпанной пятиэтажки. Дверь стоящей там неприметной машины открывается, и на асфальт выпихивают маленькую, перепуганную насмерть девочку в розовой куртке. Малышка растерянно оглядывается, утирая слезы, и бросается бежать к освещенному подъезду. Видео обрывается.
Из груди Кирилла вырывается такой страшный, надрывный звук, словно ему только что вынули нож из сердца. Он с шумным всхлипом выдыхает, закрывая лицо дрожащими мокрыми ладонями.
– Да... да... я вижу... – захлебываясь слезами облегчения, униженно бормочет парень. – Спасибо... спасибо вам...
– Не стоит благодарности, это просто бизнес, – хмыкает Мрачко, небрежно бросая планшет на соседнее сиденье. – А теперь вали. И мой тебе личный совет, хакер. Заройся так глубоко, как только сможешь. Забирай свою малолетнюю сестру и исчезни. Потому что Батянин скоро поймет, что его идеальную, неприступную систему безопасности вскрыли изнутри. Он теперь из-под земли тебя достанет и на куски порвет. Будет сдирать с тебя шкуру так медленно, что ты будешь умолять о пуле... Так что лучше беги, Кирюша, беги. Часики-то уже тикают!
Кирилл отнимает руки от лица, и его затравленный, полный невыносимой боли взгляд перемещается в салон и сталкивается с моим.
Смотрю на него, не моргая.
Я всё понимаю. Он был загнан в угол, у него не было выбора, любой нормальный человек пожертвовал бы чужой теткой ради родной маленькой сестренки. Я всё понимаю, правда...
Но от этого ледяная пустота внутри меня не становится меньше.
– Простите, Лиза... – жалко шепчет он одними посиневшими губами. – Простите меня, если сможете...
Герман брезгливо кривится, словно наступил на грязь, и нажимает кнопку на подлокотнике. Окно с глухим стуком захлопывается, мгновенно отрезая нас от шума дождя и плачущего предателя, и мы остаемся одни.
Я сижу неподвижно, стараясь дышать как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимания. Даже дыхание отдается тупой болью в мышцах. Но Герман, естественно, не собирается оставлять меня в покое. Он плавно поворачивает голову в мою сторону.
В тусклом свете пролетающих мимо уличных фонарей его лицо выглядит по-настоящему пугающе. Он буквально лучится самодовольством, а его глаза горят триумфом. Ну еще бы, ведь он только что утер нос самому Андрею Батянину! Играючи вскрыл его напичканный электроникой бункер на десятом этаже и забрал оттуда его самую главную слабость. Меня.
– Ну вот мы и одни, Лиза, – мягко, с пугающей интимностью произносит Мрачко, слегка придвигаясь ко мне по гладкой коже дивана.
Он протягивает руку, и я инстинктивно вжимаюсь лопатками в дверцу, ожидая удара, грубости или пошлости, но его пальцы действуют с поразительно трепетной осторожностью. Герман аккуратно убирает прилипшую к моей влажной щеке прядь волос, заправляет её мне за ухо, а затем так же бережно поправляет сбившийся воротник моей кофты.
Его прикосновения вызывают у меня мороз по коже. В его движениях нет агрессии. Вообще ни капли. А в его глазах плещется только какая-то странная симпатия и щенячий восторг человека, который наконец-то получил самую желанную игрушку в мире.
– Тебе больно? – воркует он тихим обволакивающим шепотом, словно разговаривая с ребенком. – Этот сопливый придурок-айтишник перестарался с шокером. Ничего, Лиза, ничего. Потерпи немного, скоро всё пройдет. Теперь ты в полной безопасности. Ты даже не представляешь, как всё теперь будет правильно. Андрей не заслуживал тебя. Он бы всё равно тебя сломал, заморозил бы своим ханжеством. А я... покажу тебе настоящую жизнь!
Я слушаю этот вкрадчивый бред, и при виде его заискивающего поведения меня вдруг накрывает странным спокойствием, отсекая лишние эмоции.
Паника, которая должна была бы поглотить меня с головой, отступает. У меня нет даже брезгливого физического отвращения, которое обычно испытывает женщина рядом с маньяком. Включив свой мозг на полную мощность, я смотрю на Германа сквозь призму своей эмпатии и вдруг вижу всё кристально ясно.
Передо мной сидит не всемогущий злодей из криминальных боевиков. И уж тем более не страстный влюбленный романтик, похищающий даму сердца.
Передо мной глубоко сломанный, искореженный собственными комплексами психопат. Он похож на забитого бешеного пса, который всю жизнь пытался доказать окружающим свою значимость, кусая всех подряд, а теперь вдруг решил, что я – его новая, идеальная, всё понимающая «хозяйка». Он смотрит на меня и ждет одобрения. Ждет, что я прямо сейчас оценю его гениальность и превосходство над братом.
У меня из груди вырывается тяжелый обреченный вздох.
Я даже не пытаюсь отодвинуться от его руки – бесполезно злить психа резкими движениями. Вместо этого отворачиваюсь к наглухо тонированному окну. Мне нужно срочно собрать в кучу разбегающиеся мысли и найти хоть какую-то зацепку для спасения.
В эту секунду двигатель внедорожника оживает с тихим сытым рыком. Автомобиль бесшумно трогается с места и вливается в поток других машин, а через несколько метров плавно притормаживает перед выездом на широкий проспект. Мой взгляд скользит по залитому дождем тротуару и вдруг намертво цепляется за одинокую фигуру под стеклянным козырьком пустой автобусной остановки.
Это Кирилл.
Я удивленно моргаю, не веря своим глазам. Какого черта он здесь делает?! Вместо того чтобы в панике бежать, ловить такси, спускаться в метро и прятаться на дно, как велел ему Герман, этот худой, промокший насквозь айтишник нерешительно топчется на одном месте. Он выглядит так, словно его разрывает на части невидимый конфликт.
И вдруг фигура парня ломается.
Он как-то безнадежно горбится, втягивая голову в плечи, и задирает подбородок вверх, неотрывно глядя сквозь пелену дождя прямо на светящиеся окна десятого этажа корпорации «Сэвэн». А затем с видом человека, обреченно шагающего на эшафот, Кирилл достает из кармана худи свой мобильный телефон, набирает номер и прижимает трубку к уху.
Мое сердце делает кульбит и срывается куда-то в район желудка. Интуиция начинает вопить прямо мне в мозг о вспыхнувшей надежде на спасение.
Я знаю, кому он звонит! Чувствую это всем нутром!
Кирилл решил выкинуть смертельный номер. Он убедился, что его маленькая сестренка в безопасности, и его замучила совесть. Его чертова, айтишная совесть! Прямо сейчас, стоя под дождем, он звонит генеральному директору, чтобы лично признаться в своем предательстве и сдать Батянину Мрачко, прекрасно понимая, что тот за предательство его скорее всего уничтожит.
Краем глаза улавливаю рядом шевеление, и меня прошибает холодным потом.
Герман, сидевший всё это время в расслабленной позе, уловил мое внезапное напряжение, и его хищный профиль поворачивается ко мне. Он хмурится, сузив глаза, и начинает наклоняться вперед, чтобы посмотреть, что именно так сильно привлекло внимание его пленницы.
Боже мой, только не это!
Если Герман сейчас увидит в окно Кирилла с телефоном возле уха, он мгновенно сложит дважды два. Этот параноик всё поймет. Он немедленно отдаст приказ своему водителю или охране сопровождения перехватить парня, избить или вообще убить прямо там, на остановке, пока тот не успел передать Батянину информацию.
Мне нужно срочно отвлечь его. Сбить с мысли.
Делаю глубокий вдох и резко поворачиваюсь к Мрачко, закрывая собой обзор на окно. Мозг лихорадочно подкидывает единственную спасительную зацепку: я ведь помню, как он реагировал на меня раньше. Герману до одури нравилось, когда я его смешила. Ему нравилась моя простодушная непринужденность и юмор, и для его больного эго это всегда было особым развлечением.
Значит, надо бить именно туда.
– Слушай, Герман... – мой голос звучит чуть хрипловато после удара шокером, но я вливаю в него максимум своей самоиронии, глядя ему прямо в его сощуренные глаза. – Я, конечно, всё понимаю. Криминальные разборки, месть брату... Но похищать взрослую женщину прямо с работы и так бессовестно испортить ей обувь – это полная катастрофа.
С нарочито тяжелым вздохом я выразительно киваю вниз на свои ноги.
Из-за жесткого падения на бетонные ступени эвакуационной лестницы на одной моей дорогой туфле безнадежно ободран носок, а по тонким капроновым колготкам поползла толстая некрасивая стрелка.
– Мне жутко неловко в таком помятом виде разгуливать, – цокаю я языком, изображая крайнюю степень женского возмущения. – Мог бы и предупредить заранее о похищении, я бы хоть кроссовки и удобные джинсы захватила.
Повисает долгая пауза.
Герман моргает, переваривая услышанное. Его взгляд рефлекторно опускается на испорченные туфли и колготки, потом снова поднимается к лицу. Моя абсурдно-неуместная бытовая реплика посреди драматичного похищения заметно сбивает его с толку.
И вдруг напряжение в его плечах спадает.
На губах Германа Мрачко медленно расплывается широкая, искренне восхищенная улыбка, и он отвлекается от окна, полностью переключив всё свое внимание на меня.
– Лиза, Лиза... – тихо смеется он, качая головой. – Ты просто невероятная женщина! Андрей был полным идиотом, если думал, что сможет удержать такой огонь в своих руках. Не переживай, любовь моя, туфли мы тебе купим. Самые лучшие в этом городе, гарантирую!
Двигатель внедорожника коротко рычит. Водитель, дождавшись зеленого света, резко дает по газам, и машина срывается с места, оставив далеко позади мокрую автобусную остановку и сутулую фигуру Кирилла с телефоном возле уха.
Я медленно выдыхаю сквозь стиснутые зубы.
Первая битва выиграна. Теперь всё зависит от Андрея.
Глава 42. В логове психопата
Машина наконец-то останавливается, мягко клюнув носом.
Куда именно мы приехали, я так и не поняла. За тонированными стеклами мелькали лишь смазанные дождем огни трассы, а потом мы нырнули в какой-то подземный паркинг. Несколько безмолвных, похожих на шкафы амбалов охраны сопроводили нас до скрытого лифта. Я шла на негнущихся ногах, стараясь дышать ровно и не показывать паники. Мозг, словно переключившись в режим энергосбережения, фиксировал лишь голые факты: бежать сейчас некуда, кричать бесполезно. Значит, остается только ждать и наблюдать.
Убежище Германа Мрачко оказалось вовсе не сырым подвалом с цепями, как показывают в криминальных триллерах. Меня завели в просторную, безупречно обставленную комнату, больше похожую на президентский люкс какого-нибудь закрытого бутик-отеля. Дорогие обои, плотный светлый ковер, приглушенный теплый свет встроенных ламп...
Вот только огромные окна наглухо закрыты тяжелыми светонепроницаемыми портьерами, и интуиция подсказывает, что стекла за ними бронированные. Это золотая клетка. Роскошная и абсолютно непроницаемая для внешнего мира.
Дверь за моей спиной закрывается с тихим щелчком магнитного замка, и я остаюсь одна.
Сползаю по стене и тяжело опускаюсь на мягкий пуф у входа. Меня начинает бить мерзкая дрожь – адреналин схлынул, и тело наконец-то вспомнило в полную силу о том, что пережило разряд электрошокера. Мышцы спины болезненно сводит, но хуже всего дела обстоят с головой. Затылок пульсирует тупой горячей болью. Осторожно ощупываю его и тихо шиплю сквозь зубы. Под волосами налилась приличных размеров шишка.
Да уж, приложилась я затылком о бетонные ступени эвакуационной лестницы знатно.
Выгляжу я, наверное, просто ужасно. Волосы растрепались и спутались в колтун на затылке, строгий офисный костюм измят, а на коленке красуется огромная стрелка. Я так и сижу, обхватив себя руками и пытаясь унять дрожь, когда замок снова тихо щелкает.
В комнату бесшумно заходят двое молчаливых громил.
Никто из них на меня не смотрит. Один ставит на низкий столик тяжелый поднос с ресторанными блюдами под блестящими выпуклыми крышками, от которых исходит умопомрачительный запах горячего мяса и специй. Второй сгружает прямо на широкую кровать целую гору шуршащих пакетов с логотипами самых элитных бутиков города. Я успеваю заметить край тончайшего шелкового белья, уютные кашемировые костюмы, какие-то коробочки…
Это выглядит настолько дико и сюрреалистично, что мне хочется истерически рассмеяться.
Меня похитили, вырубили шокером, притащили в неизвестное место, а теперь заваливают брендовыми шмотками и деликатесами, словно я капризная любовница, перед которой нужно загладить вину за пропущенный день рождения.
Громилы выходят так же молча, как и появились, а вскоре на пороге возникает и сам хозяин этой клетки.
Герман уже успел переодеться, и теперь вместо стильного плаща, в котором он сидел в машине, на нем дорогие темные брюки и свободный джемпер тонкой вязки. Он заходит в комнату по-хозяйски уверенно, лучась каким-то извращенным радушием.
– Располагайся, Лиза, – мурлычет, плавно приближаясь. – Еда горячая. Одежду я приказал подобрать по твоим меркам. Уверен, что угадал. Тебе нужно переодеться, принять горячий душ и расслабиться. Этот кошмар с Батяниным закончен.
Я смотрю на него снизу вверх, не убирая рук от гудящего затылка, и непроизвольно морщусь от очередной пульсации боли.
Герман мгновенно останавливается, и его взгляд цепляется за мои пальцы, путающиеся в волосах на затылке.
– Голова? – участливо спрашивает он.
– Упала на лестнице, – сухо отвечаю я. – Ваш ручной айтишник оказался не самым аккуратным парнем.
Мрачко недовольно цокает языком. Затем разворачивается, выходит в смежную ванную комнату и возвращается оттуда с аптечкой.
– Иди сюда, – он мягко, но настойчиво берет меня за локоть и подводит к изящному туалетному столику с огромным зеркалом. Усаживает меня на банкетку, а сам встает позади.
Я напрягаюсь, как натянутая струна, ожидая от психопата чего угодно, но он действует с пугающе-благоговейной осторожностью. Его холодные пальцы мягко раздвигают мои спутанные волосы, а потом он наносит на ватный диск какую-то мазь с резким запахом ментола и неторопливыми движениями обрабатывает ушиб.
От его прикосновений не больно, но по моей спине бегут мурашки невольного ужаса. Слишком уж безумен контраст жестокого похитителя с нежностью медбрата, который сейчас лечит мне шишку.
Отложив ватный диск, Герман берет с туалетного столика массажную щетку.
– Расслабься, Лиза, – шепчет он, глядя на мое напряженное отражение в зеркале.
Медленно, прядь за прядью, он начинает расчесывать мои волосы ритмично-гипнотическими движениями. Щетка плавно скользит от корней к кончикам. Я вижу в зеркале его лицо: глаза полуприкрыты, на губах играет сыто-самодовольная полуулыбка.
Для него это явно не просто помощь, а настоящий акт собственничества. Мрачко упивается процессом. Ему до одури нравится осознавать, что он стоит здесь, ухаживая за женщиной своего заклятого врага, и прикасается ко мне так интимно и безнаказанно. Он словно заполняет прямо сейчас какие-то свои глубокие черные пустоты в душе, доказывая самому себе, что он заботливее, внимательнее и лучше Батянина.
– Он ведь никогда бы так не сделал, верно? – вдруг негромко нарушает тишину Герман, продолжая ритмично вести щеткой по моим волосам. Его голос звучит вкрадчиво и ядовито. – Мой высокоморальный братец Андрей – это же глыба льда. Бесчувственная, просчитывающая всё на десять ходов вперед машина. Ты думаешь, он тебя любил? Думаешь, ты для него что-то значила?.. Нет, любовь моя. Ты была просто удобным элементом его рациональной системы.
Я стискиваю зубы, глядя на него через зеркало, и молчу. Мой внутренний радар так и кричит: не перебивай, дай ему выговориться. Психопаты любят звук собственного голоса.
– Ты даже не представляешь, с каким чудовищем связалась, Лиза... – продолжает Герман, и в его голосе прорезается реальная неконтролируемая злоба. Рука с щеткой начинает двигаться чуть резче. – Ты думаешь, это я жестокий? А ты знаешь, как он отреагировал, когда наш с ним придурок-отец взорвался в машине? Когда его драгоценная мамочка превратилась в пускающий слюни овощ, а ему самому разорвало лицо до кости?.. Любой нормальный человек сломался бы! Заорал, запил, сошел бы с ума от боли... – лицо Германа в зеркале искажается от глубокой ненависти. – Но он – нет! Лежал себе в реанимации с этой кровавой раной на лице и даже не скулил. Просто тупо смотрел в потолок, как безмозглый кусок мяса. А потом вышел и преспокойно начал забирать всю корпорацию в свои руки. Ни единой слезы, Лиза! Ни капли слабости, понимаешь?! Как можно любить того, кто ничего не чувствует? Он же бесчувственный голем. С ним ты бы замерзла насмерть, гарантирую тебе!
Я слушаю этот пропитанный желчью монолог, и у меня внутри всё переворачивается.
Герман пытается очернить брата, выставить его бесчувственным монстром, но добивается абсолютно противоположного эффекта. Каждое его слово, пропитанное завистью к несгибаемой воле Андрея, лишь ярче подсвечивает истинный масштаб личности Батянина.
Мое сердце болезненно и сладко сжимается, когда я живо представляю себе того восемнадцатилетнего мальчишку, который в один день потерял отца, здоровье матери и собственное лицо, но не позволил себе сломаться. Представляю, какую адскую боль он запер внутри себя, чтобы стать каменной стеной, за которой могут спрятаться те, кто ему дорог...
Боже мой, как же мне хочется прямо сейчас оказаться рядом с Батяниным! Обнять его так крепко, чтобы он почувствовал, что ему больше не нужно быть всегда стальным и несгибаемым. Прижаться губами к этому шраму, который Герман считает уродством, а я – символом невероятной мужской силы и благородства.
Мой Андрей…
Брутальный, непоколебимый, закрывающий собой весь мир...
А кто стоит за моей спиной?
Я внимательно смотрю на отражение Германа. Сейчас с него полностью слетела лощеная маска инвестора, и его понесло на откровения.
– Моя мать всю жизнь мне твердила: «Посмотри на Андрея! Он законный наследник, а ты никто! Ты должен быть хитрее, ты должен выгрызть свое место!» – Герман тяжело дышит, и его глаза безумно поблескивают. – Меня травили этой завистью с пеленок! Заставляли быть безжалостным, чтобы однажды я смог забрать всё, что ему принадлежит... включая его жизнь! И я заберу! Теперь ты здесь. И ты поймешь, что я лучше него. Я могу дать тебе всё!
В который раз смотрю в эти фанатично горящие глаза и вижу не могущественного босса криминального мира, а глубоко травмированного мальчишку. Бешеного пса, которого с детства били и натравливали на брата, а теперь он притащил в зубах трофей и скулит, выпрашивая похвалу.
Герман останавливает щетку. Он кладет руки мне на плечи и жарко заглядывает в глаза через зеркало.
– Я ведь лучше него, Лиза, верно? Я человечнее. Я умею чувствовать. Скажи это.
Воздух в комнате начинает звенеть от напряжения. Интуиция подсказывает, что нужно быть осторожной. С психопатами нельзя играть в игры, нельзя истерить и смеяться им в лицо... но и потакать их бредовым иллюзиям смертельно опасно, иначе они сожрут тебя целиком.
Я делаю медленный вдох и смотрю прямо в отражение своего похитителя.
– Мне искренне жаль того мальчика, которым ты был, Герман, – правдиво говорю ему. – Это страшно, когда собственная мать вместо любви вливает в ребенка яд. Никто не заслуживает такого детства.
Лицо Германа на секунду расслабляется, в глазах мелькает почти щенячья благодарность.
– Я знал, что ты поймешь, Лиза, – жарко шепчет он, наклоняясь ближе. Его пальцы на моих плечах сжимаются с отчаянно-болезненной потребностью в признании. – Ты единственная, кто видит всё как есть. Я прошел через этот ад, чтобы стать сильнее и превзойти его. Скажи это. Подтверди, что я человечнее этого ледяного ублюдка. Что я лучше...
– Но ты кое в чем ошибаешься, – продолжаю я мягко, но непреклонно. – Андрей не монстр. Он мужчина, который взял на себя ответственность за всех, когда его мир рухнул. Да, он закрылся, потому что ему нужно было выжить и защитить других. А ты… позволил яду своей матери превратить тебя в разрушителя. Ты не стал лучше него, а просто научился делать больно. И в этом нет никакого благородства.
Тишина, повисшая в комнате, оглушает.
Я вижу, как зрачки Германа сужаются до крошечных черных точек. Благодарность в его глазах мгновенно стирается, уступая место чистой неконтролируемой ярости. Его лицо искажается такой страшной гримасой гнева, что иллюзия уютного свидания разлетается в пыль.
Правда сработала как детонатор.
С глухим рыком он резко взмахивает рукой, и массажная щетка пролетает в миллиметре от моего уха, с оглушительным звоном врезаясь в огромное зеркало.
Стекло разлетается на острые сверкающие осколки, осыпаясь на столешницу и пол. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи, зажмурившись, и прикрываю лицо руками в ожидании удара, слыша его тяжелое свистящее дыхание прямо над собой...
Но ничего не происходит.
Открываю глаза и вижу, что его кулак с побелевшими костяшками замер в воздухе – буквально в одном сантиметре от моего виска. А самого Германа заметно трясет от злобы. Я прямо-таки нутром чувствую, как ему хочется ударить меня и стереть с губ слова защиты в адрес ненавистного брата!
Но он не бьет.
Вместо этого медленно, с каким-то мучительным усилием опускает руку.
Я тихо выдыхаю, глядя на его сжатые кулаки. Мой внутренний радар, отточенный годами жизни с бывшим мужем, безошибочно подсказывает: он не ударит. Герман слишком сильно хочет быть в моих глазах благородным победителем, а не банальным тираном, выбивающим покорность кулаками. Если он меня искалечит, то потеряет главное. Ему жизненно необходимо, чтобы я сама выбрала его, а не подчинилась из страха перед побоями. Иначе какая же это победа над Батяниным?
– Ты еще ничего не поняла, – хрипит он мне в самое лицо, обдавая горячим дыханием. – Но у нас много времени. Ты поймешь.
Он резко разворачивается и стремительно выходит из комнаты. Дверь захлопывается с такой силой, что вздрагивают стены, а затем раздается щелчок замка.
