Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)
Глава 26. Это был он
Поцелуй Батянина – это не просто прикосновение, а настоящий захват.
Когда его рот накрывает мой, мир за пределами тонированных стекол внедорожника перестает существовать. Есть только этот обжигающий мужской вкус, жесткость его щетины, царапающей мою кожу, и сумасшедший ритм его сердца, который я чувствую ладонями сквозь пиджак.
Я плавлюсь от его напора...
Его язык властно исследует мой рот, и я отвечаю с какой-то отчаянной жадностью, вцепляясь пальцами в его плечи. Поцелуй ставит на мне клеймо, выжигая всё лишнее – и страх перед Германом, и офисные сплетни, и собственную неуверенность.
Когда он наконец отстраняется, это происходит так внезапно, что я едва не вскрикиваю от потери тепла. Но Батянин меня не отпускает. Его рука всё еще на моем затылке. Пальцы жестко держат мои волосы на затылке, заставляя меня смотреть прямо в его черные, как ночь, глаза.
Он тяжело дышит, а его лицо преображается пугающе быстро.
Только что в его глазах полыхал пожар, в котором я была готова сгореть без остатка, а в следующую секунду зрачки сужаются, вытесняя живое тепло ледяным блеском стали. Жаркое, первобытное вожделение безжалостно обуздывается, словно его и не было, уступая место почти логической сосредоточенности разума. И привычная маска невозмутимости Батянина возвращается на место так стремительно, что кажется – это и есть его истинная суть, а недавний поцелуй был лишь галлюцинацией.
Ну что за человек, а?..
От этой стремительной метаморфозы у меня внутри всё делает кувырок, и мне становится не по себе. Я просто не успеваю за его скоростью.
– Андрей Бо... рисович! – растерянно выдыхаю хриплым шепотом, сама не понимая, что хочу сказать, – это было...
– Не надо, Лиза, – обрывает он меня и отстраняется ровно настолько, чтобы я могла сделать вдох, но его ладонь всё еще на моей шее, тяжелая и горячая. Большой палец медленно, гипнотически нежно оглаживает мою щеку. – Давай без этого. Не трать кислород на попытку упаковать всё в красивую коробку. Мы оба знаем, что это было. И оба знаем, что это только начало. Сейчас у нас нет времени на болтовню. У нас война, а ты только что вышла из-под обстрела, даже не заметив его.
Я моргаю, пытаясь прийти в себя.
Эта резкая смена полюсов выбивает почву из-под ног. В закрытом пространстве машины, пропитанном его запахом и отголосками нашей недавней близости, официальное «вы» вдруг начинает казаться нелепым, громоздким и совершенно фальшивым. Нельзя называть «Андреем Борисовичем» мужчину, который только что клеймил мои губы своими, и уж тем более нельзя дистанцироваться от того, кто прямым текстом заявляет, что я в опасности.
Дистанция схлопнулась сама собой. Теперь мы – просто двое людей против надвигающегося шторма.
– Ты про Германа? – я стараюсь выпрямиться, насколько это возможно в его руках. Слышу, как мой голос меняется, становясь тише и интимнее, отбрасывая за ненадобностью все офисные регалии. Если он решил быть со мной предельно честным, я отвечу тем же. – Андрей, я правда не знала. Я...
Я запинаюсь, пробуя его имя на вкус. Без отчества оно звучит непривычно, но правильно. Как единственный надежный ориентир в этом внезапно сошедшем с ума мире.
– Я не понимала, что он за мной следит, – продолжаю я, глядя ему прямо в глаза и больше не пытаясь держаться в рамках простой подчиненной. – Для меня он был просто навязчивым чудаком. Неужели он действительно опасен для меня?
Батянин чуть сужает глаза, фиксируя этот переход на «ты». Я вижу, как на мгновение его лицо смягчается, признавая эту новую близость, но он тут же снова берет себя в руки.
– Именно это я и хочу сказать, – отзывается он, и в этом его низком «ты» звучит не просто фамильярность, а прямое право собственности. С намерением меня защищать.
– Я знаю, что ты не знала, – он наконец отпускает мои волосы, но его ладонь ложится на подголовник моего сиденья, фактически запирая меня в углу. Свет фонаря с парковки делит его лицо пополам, подчеркивая шрам. – Это моя самая большая ошибка. Я слишком долго держал тебя в неведении, надеясь, что мой контроль из тени будет достаточным. Так что... я облажался, Лиза. И теперь нам придется разгребать это вместе.
– Контроль из тени? – повторяю я непонимающе. – О чем ты говоришь? Ты сказал, что узнал меня еще на парковке. В мой первый день. Но всегда вел себя так, будто я для тебя... незнакомка. Холодный, отстраненный... Ты даже в лифте со мной не здоровался нормально!
Батянин усмехается смиренно-горькой усмешкой человека, который привык считать себя чудовищем в глазах женщин.
– А как я должен был себя вести? Подбежать к тебе с цветами? – Его голос вибрирует от скрытого напряжения. – Лиза, вспомни наш первый разговор два года назад. Я стоял в тени под елью не просто так. Я еще тогда сказал тебе: женщины реагируют на мой шрам одинаково. Секундный ужас, заминка, жалость, а потом поголовно у всех – судорожное желание отвернуться. Я не хотел видеть это на твоем лице. Ты была для меня... слишком чистым воспоминанием. Единственным голосом из темноты, который не видел моего уродства и отвечал искренне. Я дорожил этим. Считал, что если мы встретимся при свете дня, то ты отреагируешь, как все. И я не хотел разрушать свою единственную иллюзию реальностью, в которой на меня нельзя при первой встрече взглянуть без шока и отторжения.
Я смотрю на его рубец через всё лицо.
Сейчас, когда мы так близко, эта грубая неровная отметина по обыкновению кажется мне не дефектом, а частью его силы. Как трещина на древнем мече, который прошел через тысячи битв. Очень красиво...
– Но я же не отвернулась, – шепчу ему взволнованно. – Когда мы столкнулись на парковке, я смотрела на тебя… и мне было интересно. Ты мне сразу понравился.
– Именно это меня и добило, – Батянин резко выдыхает, и я вижу, как на его виске дергается жилка. – Этот твой взгляд. Я пропал сразу, как только понял, что хочу тебя так, как никогда никого не хотел. Но Герман Мрачко не оставляет в покое то, что мне дорого. Он коллекционер моих потерь. Поэтому я решил: ты должна быть в корпорации, под моим присмотром, но на расстоянии. Чем меньше внимания я тебе уделяю, тем безопаснее для тебя. Я думал, что смогу просто наблюдать и незаметно помогать на расстоянии, как делал обычно, когда был уверен, что тех двух миллионов тебе хватит, чтобы встать на ноги... – внезапно Батянин обрывает сам себя, а я чувствую, как у меня непроизвольно округляются глаза.
Как он мог узнать точную сумму частной сделки двухлетней давности?
В моей голове будто с жутким скрежетом проворачивается заржавевший механизм. Мозг, годами хранивший ту сделку в папке «Чудеса», внезапно выкидывает её в папку «Расчет».
«Двух миллионов хватит, чтобы встать на ноги...»
– Подожди... – я судорожно сглатываю, пытаясь унять дрожь в руках. – Тот покупатель моей комнаты в коммуналке, который на велосипеде приехал... Он ведь возник из ниоткуда ровно тогда, когда у меня кончились последние деньги. И дал сумму, которая закрыла все мои дыры. Два миллиона за убитую комнату в трущобе! Я думала, что это просто чудо...
Перед глазами всплывает укоризненное лицо свекрови на остановке под дождем. Ее требовательный вопрос, который я посчитала маразмом, сейчас в моей памяти звучит пророчески: «Два миллиона, мать честная! За ту развалюшку. Ну, я-то... сразу смекнула: не покупка это никакая, а подарок. Уж не завелся ли у тебя… ну, как бы сказать… друг сердечный?..»
Тогда я смеялась ей в лицо. Радовалась тому, что вытянула детей из нищеты, продав родительский хлам какому-то чудаковатому интеллигенту. А теперь... теперь я смотрю на Батянина, на его безупречный профиль, и понимаю: интеллигент на велике был просто пешкой. Получается, свекровь была права – богач на джипе существовал. И он сидит сейчас прямо возле меня.
Батянин молчит, и это молчание само по себе красноречиво.
– Это был ты? – я почти задыхаюсь от осознания. – Ты нанял его?
– Он работает в моем архивном отделе, – спокойно, без тени раскаяния произносит наконец Батянин. – Любит велосипеды и отлично умеет играть роль безобидных чудаков. Я поручил ему купить твою комнату и передать деньги, потому что знал – ты вряд ли возьмешь их просто так. Но я должен был убедиться, что тебе есть на что кормить детей и где жить.
Я сижу, пришибленная этой информацией. В голове лихорадочно выстраиваются логические цепочки. Моя независимость, ремонт в родительском доме, возможность оплатить учебу Женьке и курсы для себя... всё это не было счастливой случайностью.
Это был он.
Глава 27. Честен до боли
Батянин явно ждет от меня вспышки гнева. Я чувствую, как он напряжен, словно натянутая струна. Видимо, его мужская логика диктует, что я должна сейчас бубнить об уязвленной гордости или обвинять его в том, что он купил мою жизнь. Но я смотрю на его шрам, на его серьезные глаза и чувствую только глубокое, расслабленно-счастливое облегчение.
Значит, я не была одна всё это время. Значит, когда я засыпала в страхе перед завтрашним днем, кто-то сильный и невидимый уже всё за меня решил. Разве глупая гордость важнее того, что мои дети сыты, а у нас есть дом?
Глупо обижаться на спасательный круг, когда ты тонешь, даже если этот круг тебе подбросили анонимно.
– Спасибо! – выдыхаю я едва слышно, чувствуя, как внутри разливается тепло.
Батянин резко поворачивает голову ко мне. Он явно готовился к сопротивлению, а не к благодарности.
– И за вакансию в «Сэвэн», может быть, тоже..? – продолжаю я вопросительно, и на губах против воли появляется слабая улыбка. – Моя преподавательница... ее протекция – это случайно была не твоя работа? Ты даже там умудрился подстелить мне соломку?
– На работу ты устроилась сама, Лиза, – Батянин говорит это очень веско, и я вижу, как он понемногу расслабляется, изучая мою реакцию. – Твои мозги и усердие – это только твоя заслуга. Я лишь проследил, чтобы твое резюме не выбросили в корзину из-за отсутствия опыта. Просто открыл дверь, а вошла в нее ты сама.
– Но ты следил за мной! – я качаю головой, не зная, смеяться мне или возмущаться. – Все эти два года! Ты знал, где я, что я ем, с кем общаюсь... Боже, Андрей, это же... запредельный контроль. Ты устроил мне жизнь под микроскопом. И как тебе только терпения хватило два года играть в молчанку?
– Да, следил, – он не отводит глаз, и в его голосе снова лязгает металл. – Охранял. Потому что ты... моя уязвимость. А сейчас Герман это понял. Пока я играл в благородную дистанцию, он подбирался к тебе. Те его якобы случайные встречи с тобой – это был его способ прощупать мою защиту. Он не чудик, Лиза. Он психопат, который ждал момента, когда я расслаблюсь. Но я не дам ему возможности приблизиться к тебе так, как он планировал.
В салоне внедорожника внезапно снова становится невыносимо тесно.
Воздух пропитан властным сексуальным магнетизмом, который всегда вибрировал между нами, стоило Батянину перестать притворяться каменной статуей. Я смотрю на него и вижу человека, который готов сжечь мир ради своей идеи порядка. И что особенно приятно – в этом порядке я для него сижу на первом ряду.
Мне безумно страшно от того, в какую глобальную игру я влипла. Но еще страшнее то, что я не чувствую отвращения к его контролю. Моя женская суть, истосковавшаяся по защите, предательски поет, прямо-таки безбожно млеет от осознания, что этот опасный, холодный генеральный уже два года дышит мне в спину, оберегая от шторма.
Однако всё происходит слишком быстро.
Ведь еще утром я была просто менеджером, а сейчас...
– Ты сумасшедший, – выдыхаю я, глядя на его губы, которые буквально несколько минут назад терзали меня собственническим поцелуем. – Я не могу так быстро всё это осознать. Ты говоришь о защите, но еще секунду назад допрашивал меня, как преступницу. Ты хоть понимаешь, как это всё... ненормально?
– Считай меня сумасшедшим, если тебе так спокойнее, – Батянин наклоняется так низко, что его шрам едва не касается моей щеки. – Но в моем уравнении твоя спокойная жизнь – это то, чем я не рискну. Ты слишком глубоко вросла в мои мысли, чтобы я позволил тебе оставаться беззащитной.
Я чувствую, как его рука перекочевывает с подголовника на мою шею, и большой палец нежно, но требовательно поглаживает мой подбородок. Это прикосновение действует на меня, как электрический разряд. Мы в машине, на темной парковке, вокруг – враги и шпионы, а я хочу только одного...
Чтобы он снова меня поцеловал.
– Ты смотришь на меня так, будто ждешь продолжения, – его бархатный бас вибрирует во мне опасно-низким рокотом. – Но сначала ты должна понять: я больше не буду прятаться в тени. И тебе не позволю. Раз уж ты вышла на свет, то теперь переходишь под мой полный контроль и ответственность, Лиза. Считай это захватом территории, если хочешь. Мне плевать на термины. Мне важно, чтобы ты была в безопасности.
Я сглатываю, глядя в его расширенные зрачки. Батянин честен со мной до боли. Он опасен. И запредельно близок. Но верит ли он мне на самом деле? Или этот захват – лишь способ обезопасить «ценный актив»?
Смотрю в его сосредоточенное лицо и вдруг не выдерживаю – легкий смешок вырывается сам собой.
– Захват территории, значит? – я чуть склоняю голову, стараясь скрыть смущенную улыбку. – Знаешь, Андрей, за всю мою жизнь мне предлагали многое, но вот статус стратегического объекта под личным контролем генерального директора я получаю впервые. Это... очень оригинальный способ позвать на свидание. Если ты планировал меня впечатлить, то, поздравляю, тебе это удалось.
Батянин замирает.
В его глазах мелькает искра удивления, а затем – слабая, почти незаметная усмешка. Кажется, он не ожидал, что я найду в себе силы на юмор в такой момент.
– Рад, что ты оценила масштаб, – хмыкает он. – Но я не шучу, Лиза. Больше никаких игр.
– Я поняла, – шепчу я, чувствуя, как сердце делает радостный кувырок. – И какой же теперь у нас план... Андрей Борисович?
– Теперь мы едем за твоими детьми. Сегодня ты с ними не вернешься домой. Ты переезжаешь ко мне.
Хоть это в принципе-то ожидаемо, но моя челюсть при такой новости всё-таки малость отвисает. Пока я перевариваю это властное заявление, Батянин заводит мотор, и его черный кроссовер-фольц отзывается низким, хищным урчанием. Его профиль в свете приборной панели выглядит как лик античного бога, перенесшего катастрофу, но не утратившего величия.
Шторм, о котором он предупреждал два года назад, наконец-то накрыл нас с головой, и я понимаю: из этой лодки я уже никуда не выйду.
Да и не хочу.
Черный внедорожник выкатывается с парковки, и я чувствую, как меня вжимает в кожаное сиденье на крутом повороте к выезду. В салоне пахнет кожей, терпким парфюмом и чем-то еще – предчувствием новой, совершенно невообразимой жизни. Я смотрю в окно на мелькающие огни города, и они кажутся мне размытыми пятнами на фоне той тьмы, что сгущается снаружи и нашептывает зловещее имя "Герман", которое теперь кажется мне каким-то дьявольски жутким.
– Андрей, послушай, – я наконец обретаю голос, вспомнив, о чем хотела спросить до того, как он спутал все мои мысли своими невероятными признаниями. – Ты говоришь о Германе так, будто он... ну не знаю, серийный маньяк какой-то. Но он же бизнесмен. Мы виделись всего несколько раз. Неужели он действительно настолько опасен? Может, ты просто... преувеличиваешь из-за вашей вражды?
Батянин бросает на меня быстрый, колючий взгляд. Его руки на руле лежат спокойно, но я вижу, как побелели костяшки пальцев.
– Преувеличиваю? – он издает короткий, сухой смешок, в котором нет ни капли веселья. – Лиза, ты его совсем не знаешь. Герман Мрачко не играет в бизнес. Он играет в жизни. Он – моя тень, искаженное отражение, которое жаждет заполнить собой всё моё пространство. Его не интересуют деньги сами по себе, его интересует то, что они дают мне. И еще больше его интересует то, что доставляет мне боль.
Он на секунду замолкает, перестраиваясь в левый ряд, и его голос становится еще тише, от чего по спине пробегает настоящий мороз.
– Герман – психопат, Лиза. Он годами выжидал, когда я допущу ошибку., и я её допустил. Позволил себе выделить тебя. Смотрел на тебя там, на парковке, в коридорах, на собраниях... Я до последнего надеялся, что всё будет в порядке, если вести себя в рамках служебных отношений, но Герман уже вычислил, что ты – единственная женщина, к которой я по-настоящему неравнодушен. И теперь ты для него не человек, а инструмент, с помощью которого он хочет меня выпотрошить. Не думаю, что он влюбился в тебя, когда прикидывался тем чудиком в луже. Скорее всего он дегустировал мою будущую потерю.
Я чувствую, как во рту пересыхает. Если всё, что говорит Батянин – правда, то я не просто влипла. Я стала эпицентром ядерного взрыва, а мой босс только что объявил себя начальником штаба по ликвидации последствий.
– Но шпионы в офисе... тот охранник Владимир... Ты же их раскрыл, – я делаю слабую попытку воззвать к логике, хотя внутри уже понимаю: с Батяниным спорить о безопасности – всё равно что учить рыбу плавать. – Разве этого недостаточно? Разве нельзя просто поставить камеры, датчики и подключить охрану? Зачем этот радикальный переезд?
– Охрану? – он резко поворачивает голову ко мне, и в свете встречных фар его шрам кажется багровым шнуром. – Тот охранник – лишь верхушка айсберга. У Германа десятки таких «глаз». Он пророс в систему, как грибница. Ты хоть понимаешь, что прямо сейчас, пока мы едем, он уже знает, что я тебя увез? Твой дом больше не крепость. Это мишень. И я не собираюсь гадать, какой кирпич в твоей стене окажется лишним.
– Но мои дети! – я всё же стараюсь уцепиться за остатки здравого смысла, хотя масштаб его опеки уже начинает меня... впечатлять. – Как это будет для них выглядеть? Мама привозит их в чужой дом среди ночи в сопровождении охраны? Они могут испугаться...
– Твоя сестра Мария уже в курсе, – отрывисто бросает Батянин, не сбавляя скорости. – Мой начальник службы безопасности уже связался с ней. Сейчас они собирают самые необходимые вещи. Детей заберут на двух машинах. Через сорок минут они будут в моем загородном доме.
Я замираю, пораженная.
Ничего себе... Он не просто продумал ходы. Он уже расставил фигуры по местам, пока я в ресторане рефлексировала. Распорядился моей жизнью, даже не поинтересовавшись моим мнением... Вот это скорость!
– Ты не даешь мне выбора, – констатирую я, глядя на его руки. – Я так понимаю, пункт «обсуждение» в твоем контракте на мое спасение отсутствует в принципе?
– Право выбора – это роскошь для ситуации с Германом, – он говорит это так спокойно, что мне на секунду хочется его стукнуть... а в следующую – обнять за это сумасшедшее упрямство. – Я собираюсь беречь твою жизнь, и я это сделаю, даже если ты будешь ненавидеть меня за это.
В салоне машины повисает тишина.
– Я не буду ненавидеть тебя, Андрей, – произношу тихо, и он снова бросает на меня быстрый, почти неверящий взгляд. Я невольно усмехаюсь, качая головой. – Просто... ты такой невыносимый собственник. Тебе бы не корпорацией управлять, а целой планетой. В режиме ручного контроля.
– Ты видела Германа, Лиза, – его голос падает до рокочущего шепота. – И знаешь теперь, как он умеет входить в доверие. Ты думаешь, он остановится перед тем, чтобы использовать твоих детей против тебя?.. Да если он заберет Павлика, ты сама приползешь к нему и отдашь всё, что он попросит. И я не смогу тебя остановить.
Он сжимает руль сильнее.
– В этой партии, Лиза, ты – моя королева. Самая драгоценная фигура на доске и самая уязвимая. И я не дам тебя съесть. Ни за что. Ты переезжаешь ко мне, под мой личный, круглосуточный контроль. Это не обсуждается.
Я смотрю в его глаза и вижу в них не только сталь.
Там страх. Самый настоящий, глубоко запрятанный страх потерять что-то по-настоящему ценное. Этот брутальный, холодный стратег сейчас стоит передо мной со вскрытой броней. И эта его уязвимость подкупает и трогает меня сильнее чего бы то ни было. Оказывается, за этим запредельным контролем живет мужчина, который просто боится не успеть меня закрыть.
– А работа? – шепчу я, чувствуя, как сопротивление окончательно превращается в легкую, смущенную иронию. – Я не могу просто исчезнуть. Ирина Константиновна вернулась, но на первом этаже завал. Или ты планируешь запереть меня в башне и приносить мне кофе на серебряном подносе?
– Ты будешь работать. Но в офис будешь ездить только со мной. В моей машине. Входить через мой лифт и сидеть в моей приемной, пока я не буду уверен, что периметр чист. Ты будешь на виду у всех, Лиза. Больше никаких игр в прятки. Пусть Герман видит, что ты под моей защитой. И как сотрудник, и как моя женщина.
Последние два слова он произносит так, что у меня подгибаются колени, хотя я сижу.
– Ого... – я нервно поправляю выбившийся локон и стараюсь подавить улыбку. – «Моя женщина», значит? Андрей Борисович... я впечатлена. Кстати, раз уж я шахматная королева, то, надеюсь, мне полагаются дополнительные льготы за вредность условий?
– Я шахматист, Лиза, – вижу, как его плечи наконец расслабляются, а уголки его губ едва заметно вздрагивают. – И я умею беречь свои фигуры. Просто положись на меня и не сопротивляйся.
