Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"

Автор книги: Алёна Амурская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Глава 52. Ирония судьбы

Я всё еще чувствую под ладонями дрожь Германа, и это осознание бьет по мозгам сильнее, чем весь хаос вокруг. Я только что спасла человека, который хотел меня уничтожить. Сама. Своими руками.

Пытаюсь сглотнуть, но в горле пересохло, а на языке держится противный привкус жженого пластика, извести и машинного масла. Горло саднит, голова кружится, а перед глазами всё плывет.

Сквозь серые клочья дыма, которые тянет по комнате холодный сквозняк из открытого окна эркера, я смутно вижу, как мечется тонкий красный луч. Кажется, что лазер снайпера сошел с ума. Слепой суетливый огонек прыгает по стенам, по развороченному паркету и острым краям упавшего вентиляционного короба. Бейбарыс там, в коридоре, за облаком пыли от выбитой двери, окончательно ослеп. Он не понимает, что произошло и не видит цель, поэтому этот красный глаз мечется в поисках хоть чего-то, во что можно всадить пулю, чтобы выслужиться перед опасным хозяином.

– Лиза! – доносится до меня хрипло-надтреснутый голос Батянина.

Я вижу его силуэт. Пригнувшись к полу, он движется ко мне, и его фигура кажется огромной и нереальной в этом тумане. Он тянет ко мне руку, собираясь вырвать меня из этого ада и закрыть собой. В его глазах такая отчаянная решимость, что мне хочется расплакаться прямо здесь, на грязном полу.

Торопясь скорее оказаться в его объятиях, я начинаю подниматься на дрожащих ногах. Ободранное колено невыносимо саднит, когда я упираюсь им в паркет и цепляюсь пальцами за край дивана, пытаясь обрести равновесие.

И это становится моей главной ошибкой.

Мое движение в этой серой каше – как яркая мишень в тихом тире. Единственное живое шевеление среди неподвижных обломков. И красный луч, до этого бестолково лизавший потолок, вдруг делает резкий зигзаг. Ныряет вниз и намертво замирает...

...у меня на груди.

Маленькая ярко-кровавая точка чуть дрожит на ткани моего белого шелкового халата прямо над сердцем.

Холод прошивает меня от макушки до пяток, и я замираю, боясь даже вздохнуть. Я знаю, что сейчас последует за этим огоньком. Секунда. Может, меньше. Смерть смотрит на меня этим крошечным рубиновым глазом, и я физически чувствую её холодное дыхание.

Внезапно Герман как-то глухо хмыкает и выдавливает из себя хриплый каркающий смешок, глядя на то, как лазерная метка светится на мне.

– Ты посмотри на этого дебила...

Мрачко всё еще сидит на полу, привалившись спиной к обломкам, но его лицо искажается. И нет, это не страх за меня, а раздражение. Чистое высокомерное презрение к исполнителю, который посмел самовольничать. Он тянется рукой к рации на поясе, нажимает кнопку, и его пальцы судорожно впиваются в пластик.

– Бейбарыс, отставить! – орет он в микрофон. – Слышишь, урод?! Я не давал команды «фас»!

Но из динамика доносится лишь мертвый статический треск. Глушилки Батянина работают на совесть, и связи нет. Снайпер в коридоре оглох и ослеп, он один в темноте со своей неуверенностью, и единственное, что он видит – это мое пойманное движение.

– Сдохнет – лично уволю! – рявкает Герман, и в этом «уволю» слышится такой смертный приговор, что у меня волосы встают дыбом. – Она моя. Не стрелять!

В его глазах вспыхивает бешеная, черная ярость, и я вдруг до дрожи ясно понимаю: это никакое не благородство.

Он не пытается отплатить мне за спасение. В нем просто вопит жадный больной инстинкт собственника. Я только что вытащила его из-под обломков и в его сдвинутой реальности окончательно превратилась в личный бесценный трофей. В занятную вещицу, которая вдруг выкинула очередной немыслимый фокус и спасла хозяину жизнь. А теперь какой-то наемный дурак в коридоре посмел навести на нее прицел и собирается испортить его новую игрушку, которую он только-только распробовал. Вот Германа и рвет на части от возмущения. Никто, кроме него самого, не имеет права решать, жить мне или умереть.

– Куда встала, дура?! – рычит он уже мне, делая рывок, резкий и хищный, как у кобры, а затем его пальцы грубо, до хруста в костях, впиваются в мои плечи.

Герман до последней секунды уверен в своей неуязвимости. В том, что он – центр этой вселенной, где пули обязаны облетать его стороной.

– Идиотка... – шипит он, с силой отшвыривая меня в сторону и разворачивается спиной к выбитой двери.

Он делает это так властно и самовлюбленно, что даже не замечает, что полностью перекрыл траекторию луча. И сам стал той единственной целью, которую видит снайпер в прицеле сквозь черные клочья марева.

– Эй! Урод! Я тебе... – Герман вскидывает руку, собираясь крикнуть отбой в темноту коридора прямо в прицел Бейбарысу. Он уверен, что одного его вида хватит, чтобы стрелок убрал палец со спускового крючка.

Но его снайпер там, в коридоре, ничего не слышит. После взрыва на кухне и грохота рухнувшего железа у него наверняка так же контуженно гудит в ушах, как и у нас, а крик Германа просто вязнет в этом гуле. И стрелок не боится зацепить хозяина по одной простой причине: в этой клубящейся серой каше из дыма и известковой пыли он вообще не различает, кто есть кто. Для него мы сейчас – просто два темных, размытых силуэта. Он видит снаружи лишь то, как подсвеченная лазером мишень – я, – вдруг делает обманчивый агрессивный рывок к его боссу, и наши тени сливаются. Для наемника, до краев накачанного адреналином, это выглядит как отчаянное нападение. Он уверен, что спасает Германа, и на голых рефлексах бьет туда, где секунду назад горела красная точка.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве кажется глухим эхом после обрушения потолка. Но я слышу другой звук. Жуткий и какой-то... мокрый.

Такой, будто по сырому бетону со всей дури ударили тяжелой доской.

Тело Германа конвульсивно выгибается дугой, и его грудь выталкивает вперед, прямо на меня. Тяжелая пуля, выпущенная почти в упор, обладает чудовищной силой. Я слышу, как из его легких со свистом выходит весь воздух, превращаясь в невнятный хрип. Его пальцы, впившиеся в мои плечи, на мгновение сжимаются так сильно, что я едва не теряю сознание от боли, а потом… они просто соскальзывают, царапая кожу ногтями.

– Гх-а... – странно булькает он, и его глаза, только что горевшие яростью всесильного бога, внезапно тускнеют.

В них отражается почти детское недоумение. Он не верит. Просто не желает осознать, что его – великого неприкасаемого Германа Мрачко, – только что пробил куском свинца его же собственный человек-шестерка.

– Герман! – испуганно выдыхаю я.

Что-то невыносимо горячее орошает мою грудь. Много горячего. Слишком много. А затем Мрачко начинает заваливаться на меня, тяжело и неумолимо, как срубленное дерево. Его вес тянет меня за собой вниз в пыль, и я не могу, не хочу сопротивляться. Мои ноги подкашиваются от ужаса.

– Надо же... – хрипит он мне прямо в лицо. – Ошибся...

Изо рта у него толчком выплескивается густая алая влага, мгновенно пропитывая мой светлый халат липкой тяжестью. Мы вместе оседаем на пол, и его тело обмякает, превращаясь в неподъемную массу. Краем глаза улавливаю рывок Батянина ко мне, но его голос сейчас звучит в моих ушах будто из-под воды.

– Лиза! – этот крик наполнен такой болью, что у меня внутри всё переворачивается.

Но я в своем оцепенении не могу оторвать взгляд от лица Германа. Он лежит, уткнувшись щекой в грязный пол, возле того острого куска стали, от которого я его спасла пару минут назад. Его пальцы всё еще слабо подергиваются, пытаясь зацепиться за мои предплечья.

Какая же страшная ирония судьбы...

Человек, который хотел меня растоптать, закрыл меня собой просто потому, что его эго не позволило смерти забрать его добычу раньше времени. Он спас меня, пытаясь спасти свою вещь!

Господи...

Над нами продолжает свистеть ветер из открытого окна, жадно выдувая последние клочья черного дыма, обнажая разгром, кровь и финал этого безумного утра.

– Лиза! Ты как?! – Батянин падает рядом на колени, и его руки, сильные и дрожащие, обхватывают мое лицо, поворачивая к себе.

Он лихорадочно осматривает меня расширенными от ужаса глазами, ищет на мне рану, не понимая, чья это кровь. Его лицо наполнено таким страхом, который не под силу внушить ни одному врагу. Так боятся только за тех, кто дороже жизни.

Я смотрю на него, на своего Андрея, огромными глазами и не могу произнести ни слова. Горло забито пылью и слезами. У меня на груди – чернеющее в тусклом свете пятно. Но я знаю, что это не моя кровь. Я жива.

– Андрей… – только и могу выдавить хриплым шепотом.

Мои пальцы касаются его лица, оставляя грязные следы на пыльной коже. Его ладони судорожно скользят по моим плечам, шее, ключицам, сминая пропитанный чужой кровью шелк. Он ищет пулевое отверстие, рваную рану под этим страшным красным пятном... и не находит. Вижу, как в его потемневших глазах на секунду застывает непонимание, а затем вспыхивает оглушительное, сбивающее с ног осознание...

Его женщина невредима.

Из груди Батянина вырывается судорожный, надломленный выдох – звук, в котором осыпается пеплом вся его стальная выдержка. Самый сильный человек в моем мире прямо сейчас буквально оседает, теряя точку опоры от обрушившегося на него облегчения.

– Я здесь, хорошая моя, я здесь... – шепчет он, прижимая меня к себе так крепко, что становится больно, но эта боль сейчас – самое лучшее, что я когда-либо чувствовала. – Всё кончено. Слышишь? Всё кончено.

Глава 53. Искупление

Пыль, поднятая рухнувшим металлом и выстрелом, всё ещё медленно оседает, кружась в лучах уличного света, но реальность уже вламывается в развороченную гостиную, сметая остатки этого жуткого кровавого уединения. Сквозь слипшиеся от гари ресницы я замечаю мелькающие лучи подствольных фонарей, разрезающие серую взвесь, а затем через перекошенные створки разбитой входной двери вижу, как в коридор врываются люди, двигаясь быстро и слаженно, как единый механизм.

Это люди Батянина...

Впереди всех, словно сорвавшийся с цепи пёс, бежит совершенно незнакомый мне парень. Широкоплечий, дерзкий, в тяжелых армейских ботинках и с таким хищно горящим взглядом, будто он пришел сюда рвать врагов голыми руками. Он явно не из корпоративной охраны – в нем слишком много неконтролируемой личной ярости.

– Чисто! Мордой в пол, сука, я сказал! – рычит он срывающимся от адреналина голосом.

Там, за остатками дверного проема, раздается глухой удар плоти о бетон, сдавленный хрип и сухой лязг наручников. И парень жестко, с явным наслаждением втаптывает Бейбарыса в пол, помогая бойцам Батянина скрутить стрелка.

– Это тебе аванс за Натаху, ублюдок мрачковский! – цедит он, с силой вдавливая колено между лопаток снайпера так, что у того отчетливо хрустят кости. – За сестру мою! Думали, поломаете девчонку и спрячетесь за спиной своего всесильного босса?!

– Яр, остынь. Оставь его нашим, – раздается следом холодный мрачный голос Артура Короленко. – Он нам нужен живым.

Незнакомец нехотя отступает, тяжело дыша, и бросает полный жгучей ненависти взгляд вглубь гостиной. Прямо на лежащего в луже крови Мрачко.

Его рык про сестру пробивается в моих ушах, как сквозь вату, и в звенящей голове короткой вспышкой проносятся недавние слова Германа о несчастной пленнице. Значит, этот бешеный парень – Яр Медведский. Пришел мстить. Рвать тех, кто растоптал его семью. Но эта чужая драма скользит мимо моего сознания, не задерживаясь, потому что сейчас мой мир сжался до одной точки. До запаха пороха и спазма в горле.

Короленко влетает в гостиную следом за Яром, водя стволом пистолета из стороны в сторону. Его взгляд жестко сканирует разгромленную комнату, зависает на рухнувшем вентиляционном коробе и, наконец, натыкается на нас.

Но Батянин даже не поворачивает головы на появление своих людей. Он глух ко всему миру, держа меня так, словно я могу в любую секунду раствориться в этом пыльном воздухе.

– Я цела... цела... – всхлипываю я, вцепившись в жесткую ткань его куртки.

Меня колотит. Крупная, неудержимая животная дрожь сотрясает всё тело от переизбытка адреналина. Я делаю судорожный вдох, пытаясь заставить легкие работать нормально, и, чуть отстранившись от Батянина, перевожу расфокусированный взгляд на пол.

Время снова застывает, превращаясь в вязкий кисель.

Возле нас, среди кусков рваного гипсокартона и битого хрусталя, лежит Герман. Он завалился на спину, нелепо раскинув руки, и под его телом по светлому паркету угрожающе быстро расползается темная, блестящая лужа.

Смотрю на него, и у меня внутри что-то словно ломается.

По всем законам логики я должна сейчас испытать злорадство или хотя бы облегчение. Но моя глупая, не поддающаяся никакому контролю эмпатия срабатывает в обход рассудка. Я вижу перед собой не могущественного теневого босса и не садиста, который только что приставлял ствол к моему виску, а изломанного человека, который принял пулю, предназначавшуюся мне.

Мягко, но настойчиво упираюсь ладонями в грудь Батянина, пытаясь отстраниться. Его хватка становится только крепче. Жесткие, перепачканные гарью ладони обхватывают мое лицо, не давая отвернуться.

– Куда? – требовательно спрашивает он хриплым, сорванным шепотом, в котором звенит абсолютный, тотальный контроль, смешанный с животным страхом за меня. Он смотрит так, будто готов переломать кости любому, кто ко мне приблизится.

Я накрываю его запястье своей дрожащей рукой, и только тогда этот огромный суровый мужчина с тяжелым выдохом разжимает пальцы, сдаваясь перед моей слабостью.

Забыв о страхе, об охране, о том, как это выглядит со стороны, подхожу на негнущихся ногах к Мрачко и опускаюсь рядом с ним на колени. Мне плевать на расползающуюся кровь, пропитывающую подол, и едкую пыль, въедающуюся в саднящую кожу. По щекам сами собой текут горячие слезы тяжелой и совершенно необъяснимой человеческой жалости.

Услышав шорох, Герман с мучительным усилием медленно поворачивает ко мне голову.

Его лицо кажется мертвенно-бледным, с заострившимися чертами, а на губах с каждым коротким, сипящим выдохом пузырится розовая кровавая пена. Он смотрит на мои мокрые щеки, и вдруг... кроваво, как настоящий псих, улыбается. Искренне и азартно, словно игрок, который всухую проиграл самую важную партию в своей жизни, но остался искренне восхищен красотой финальной комбинации.

– Вот же... умора... – хрипит он, с трудом глотая воздух. – Сдохнуть... из-за того, что пожалел... любимую игрушку...

Он переводит мутный взгляд на мои слезы, и в его глазах мелькает злое, но почти умиротворенное удовлетворение.

– Почему... ты ревешь? – булькает он, и его кадык дергается от попытки сглотнуть. – Плачешь обо мне... Я же... монстр, Лиза.

В голове вдруг вспыхивает совершенно неуместное дурацкое воспоминание. Тот день, когда я еще считала его просто чудаковатым инвестором, а он вдруг, глядя куда-то сквозь меня, глухо обронил, что в детстве мать никогда не покупала ему раскраски. «Жизнь сама тебя раскрасит без твоих каракулей», – чеканила она, требуя от него только одного: быть великим. И каждый раз, не дотягивая до её больного идеала, он чувствовал себя абсолютно никчемным.

Наверное, именно этот сломанный, так и не раскрасивший свое детство мальчишка сейчас смотрит на меня из глаз умирающего врага Батянина.

Я ничего не отвечаю, потому что слова сейчас не имеют никакого смысла. Лишь отрицательно качаю головой, глотая соленый ком в горле, и инстинктивно, по-матерински тепло и бережно, провожу дрожащими пальцами по его холодеющему лбу, смахивая серую бетонную пыль.

От этого простого человеческого жеста Герман вздрагивает, словно его ударило током, и его губы кривятся в слабой мучительно-горькой усмешке. Как будто он только сейчас, на самом краю бездны, ощутил, чего был лишен всю свою жизнь.

– Что ж, если уж и подыхать... – шепчет он едва слышно, глядя на меня так, словно пытается забрать этот момент с собой во тьму. – ...то только на руках у такой, как ты... зная, что ты будешь жить... раздражая этот грёбаный мир своей нелепостью... глупая женщина.

Он называет меня глупой и раздражающей, но в этом звучит какое-то странное, искаженное благоговение перед силой, которую он так и не смог сломать.

Сзади раздаются тяжелые шаги. Взгляд Германа с невероятным усилием перекатывается на подошедшего Батянина, который опускается на одно колено прямо в кровавую лужу, плечом к плечу со мной.

Я задерживаю дыхание. Герман напрягает челюсти, и в его глазах вспыхивает загнанная гордость. Он ждет удара. Ждет торжества победителя, издевки или хотя бы ледяного презрения, с которым они смотрели друг на друга десятилетиями.

Но Батянин смотрит на брата в упор без привычной маски глухой ненависти, с суровой усталостью.

– Пришел… лекции читать? – выплевывает Герман вместе со сгустком крови, пытаясь защитить свое амплуа монстра до конца. – Или… добивать будешь? Давай.

Батянин опускает взгляд на огромную рану в груди брата, затем переводит его на мое лицо, залитое слезами, и снова смотрит в глаза Герману.

– Ты закрыл её своей спиной, – ровно произносит он.

Герман скалится, обнажая окровавленные зубы и дыша с заметным трудом.

– Не обольщайся… правильный ты наш. Я просто… жадный. Снайпер охренел, а она... моя добыча.

– Я знаю, – спокойно обрывает его Батянин. – Ты всю жизнь был эгоистичной тварью, Гера. И подохнешь ею.

Мрачко вздрагивает. Услышать забытое, полудетское «Гера» из уст Андрея – это как получить тихий удар под дых.

– Но сегодня ты сохранил жизнь моей женщине, – продолжает Батянин. – Ты мог дать ей умереть, но встал под пулю. Так что всё. Долг закрыт. Мы в расчете, брат.

Слово «брат» падает в звенящую тишину разрушенной гостиной тяжелым камнем, и глаза Германа потрясенно расширяются. Он даже перестает сипеть, уставившись на него. Эти два коротких слова – «в расчете» и «брат», – парализуют его.

Я смотрю на его застывшее лицо и по этому глубочайшему шоку в тускнеющих зрачках вдруг с пугающей ясностью всё понимаю. Батянин ведь ни разу его так не называл. Ни единого раза, даже в шутку, даже в самой ядовитой издевке с того самого проклятого дня, когда Герман убил их отца и усадил мать Андрея в инвалидное кресло. Батянин тогда просто стер саму суть их родства. И сейчас получить это слово обратно, услышав его без издевки на краю могилы...

Пуля просто оборвала бы его жизнь. А это короткое, давно забытое слово вдруг коснулось того сломанного, недолюбленного мальчишки внутри него, который всю жизнь так отчаянно и жестоко пытался доказать, что он хоть чего-то стоит.

Всю свою жизнь он вел эту кровавую войну, строил теневые схемы, шел по головам и разрушал чужие судьбы. Делал всё это только для того, чтобы доказать мертвому отцу и этому миру свою значимость, чтобы заставить Батянина ненавидеть его так же сильно, как ненавидел он сам. А оказалось… что всё это время можно было просто остановиться.

Просто обнулить счета и быть прощенным.

Быть братом...

В его затухающем стекленеющем взгляде мелькает ошеломляющее, почти детское удивление. Оказывается, всё могло быть иначе. Вся Мрачковская империя зла не стоила ровным счетом ничего.

Из уголка его глаза, прочертив светлую влажную дорожку по покрытой цементной пылью щеке, скатывается единственная слеза. Герман не пытается её скрыть, лишь слабо дергает в последней кривой полуулыбке уголком рта.

– В расчете… – выдыхает едва слышно, словно пробуя это слово на вкус, и переводит угасающий взгляд на меня.

Его грудная клетка опадает в последний раз...

И Герман Мрачко медленно закрывает глаза навсегда.

В развороченной комнате становится так тихо, что слышно лишь, как гудит сквозняк в выбитых окнах. Батянин молча протягивает руку и просто опускает веки на застывшем лице брата. Вот и всё. Конец их многолетней войны.

Но тут тишину грубо ломает громкий хруст битого стекла.

К нам подлетает тот парень – Яр Медведский, – даже не глядя вниз. Ему вообще побоку и погибший Мрачко, и лужа крови, пачкающая его ботинки, и то, что только что рухнула целая теневая империя города. От дерзкого боевика, который пару минут назад с мстительной яростью ломал снайпера в коридоре, не осталось и следа.

Сейчас передо мной стоит просто взмыленный, доведенный до ручки парень. Шальные глаза лихорадочно мечутся по разгромленной гостиной, грудь тяжело ходит ходуном, а пальцы так вцепились в оружие, что костяшки подрагивают.

– Андрей Борисович... – хрипло выдыхает он, глотая пыльный воздух. – Вы её не видели?

Батянин медленно поднимает голову, всё еще крепко прижимая меня к себе.

– Кого?

– Сестру мою! – голос Яра срывается, и в этом звуке бьется столько настоящей живой паники, что у меня аж мурашки по спине бегут. Он делает нервный рывок вперед, едва не наступив на руку Германа. – Этот урод держал её где-то здесь. Ваши люди прочесали весь этаж, её нигде нет! Да где же она?!

Смотрю на его отчаянное лицо, и вся эта мафиозная шелуха мигом отступает на задний план. Передо мной просто обычный брат, который до одури боится за свою сестренку. Мне ли не знать, каково это – сходить с ума от страха за родную кровь.

Я тяжело вздыхаю и устало провожу перепачканной дрожащей ладонью по лицу, заставляя себя сбросить липкое оцепенение. Затем тихо сообщаю ему:

– Ищи сестру в подвале. Он прятал её там.