Текст книги "Белоснежка для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)
Алёна Амурская
Белоснежка для босса
Глава 1. Шрам
Он действительно считает, что прикосновение к его шраму заставит меня вдруг резко поменять свое мнение?..
Я чувствую под кончиками пальцев неровность его кожи, тёплую и живую, и понимаю, что он не двигается… хотя мог бы легко отстраниться.
Такое впечатление, что Батянин дает мне выбор, чтобы я могла отпрянуть по своей инициативе. Проявить истинное отношение к его внешности, так часто отталкивающей других.
В итоге я так и не отступаю. Только мягко роняю руку вниз, скользнув напоследок пальцами по линии его глубокого рубца на щеке, а потом, глядя ему прямо в глаза, тихо говорю:
– Нет, Андрей Борисович. Ваш шрам всё равно меня не пугает.
Он натянуто, будто нехотя, спрашивает:
– Почему?
Я вздыхаю, чувствуя, что сердце колотится слишком громко.
– Потому что настоящего мужчину шрамы только украшают. А уродуют они только тех, у кого нет внутренней силы. Но это точно не про вас.
Он молча смотрит на меня ещё несколько секунд тяжёлым, почти осязаемым взглядом. А потом медленно произносит:
– Вы очень необычная женщина. Я это понял ещё тогда…
– Когда? – я неосознанно перехожу на шепот.
– В тот день, когда мы с вами встретились.
– На парковке..?
Кажется, он собирался что-то ответить, но тут в коридоре раздаются шаги Яны, вышедшей из душа. И Батянин резко отстраняется от меня, во мгновение ока приняв невозмутимое выражение лица.
И, чуть покраснев, я тоже отворачиваюсь, отлично его понимая. Как-то неловко вести такие многозначительные разговоры в присутствии его дочери.
Когда Яна входит на кухню, я едва её узнаю. В моей блузке и юбке она выглядит иначе, будто стряхнула с себя всю усталость последних недель. Щёки чуть порозовели, пышные волосы взъерошены, придавая ей бодрый вид.
– Слушай, да на тебе это прямо как с картинки, – искренне говорю я.
Батянин поднимает на неё спокойный, как ни в чем ни бывало, взгляд и спрашивает:
– Готова?
– Готова, – уверенно отвечает Яна.
Они направляются к выходу, а я провожаю их до ворот. На крыльце коротко машу рукой. Потом закрываю дверь и, прежде чем щеколда опускается, не удерживаюсь и выглядываю в узкую щёлочку.
На улице Батянин помогает Яне сесть в машину, а потом, уже обойдя к водительской стороне, вдруг останавливается. Еле заметно качает головой и всего на одну секунду касается пальцами своего шрама.
Ровно там, где недавно коснулась его и я.
Тоскливо вздохнув, закрываю дверь и возвращаюсь в дом. Но едва успеваю снять пальто, как мой младшенький Павлик возникает в прихожей и, глядя на меня снизу вверх, живо интересуется:
– А дядя со шрамом ещё придёт?
Я на секунду замираю.
Почему-то внутри становится тепло, как будто Павлик только что похвалил кого-то, кто дорог лично мне. И тут же ощущаю укол неловкости: ну глупо ведь, правда? Я вообще не имею права радоваться, будто это что-то значит…
Батянин – не просто мой начальник, а генеральный директор огромной корпорации, в которой я сама – всего лишь маленький незначительный винтик. Да и причина, по которой он пришел ко мне домой, это его дочь Яна. И я тут совершенно ни при чем.
Но всё равно глупая тёплая волна продолжает плавить мое сердце, и я, стараясь скрыть её, улыбаюсь немного грустно:
– Он тебе так сильно понравился, малыш?
– Угу, – Павлик кивает очень серьёзно. – Мы с Гришей решили, что хотим с ним дружить.
Я нервно смеюсь, возвращаясь вместе с сыном в гостиную.
В голове сразу всплывает довольно неловкая для меня картинка: мой наглый домашний гусь, щипающий клювом носок мужского ботинка, да ещё такого дорогого, матово-чёрного, явно не для сельских прогулок. Странно, что Батянин даже не дёрнулся и не отпихнул оборзевшую птицу. Только задумчиво смотрел вниз, позволяя происходить этому безобразию.
И теперь я ловлю себя на панической мысли: а вдруг гусь всё-таки оставил на коже следы? Царапинку, вмятинку?
Батянин, конечно, в жизни ничего не скажет, не такой он человек, но что он подумает обо мне?.. Наверняка решит, что его подчиненная совсем чокнулась – держать гуся дома, как какого-нибудь кота, да еще и гостям обувь портить…
Надо будет при случае присмотреться незаметно к его ботинкам…
– Ну, ма-а-ам, так дядя со шрамом еще придет? – нетерпеливо дергает Павлик за край моего цветастого халата.
Я тяжело вздыхаю и, потрепав сына по пушистым волосам, объясняю:
– Это мамин начальник, Павлуш. Он не может так просто ходить к нам в гости. Мы живем далеко от центра, а у него полно своих дел.
Женька, который до этого делал вид, что ему всё равно, вдруг тоже вмешивается:
– Жаль. Он крутой. И такие классные советы по роботу дал… я бы сам не догадался.
Но Павлик никак не может принять мой аргумент и тут же предлагает другой вариант:
– Мам, а давай дядю со шрамом к себе домой заберём? Он не будет тебе мешать…
У меня глаза лезут на лоб от этой формулировки пятилетнего непоседы. А Женька так вообще сразу принимается ржать, как ненормальный:
– Ага, главное не забудь купить ему миску и пакет корма. Он же большой, много ест! И давай ещё ключи от офиса ему сюда принесём, пусть совсем не уходит.
Павлик возмущённо пинает брата в ногу:
– Мы его маминой едой кормить будем! За столом!
– Кормить… – фыркает Женька. – Он тебе не бездомный пёс! Ты хоть думай, что говоришь, балда. Да и куда мы его денем? В детскую? Или сразу в кладовку, чтобы маме не мешал?
Я смеюсь вместе со старшим сыном, вытирая ладонью слёзы от смеха. Но внутри всё равно остаётся странное, немного щемящее чувство. И когда дети уже уносятся в детскую обратно к своему самодельному роботу, я вдруг ловлю себя на тихом вздохе сожаления.
Странная мысль выскакивает так внезапно, что я невольно краснею сама перед собой.
Если бы в мире всё было так просто…
Если бы можно было взять и забрать Батянина к себе домой…
Открыть перед ним дверь и сказать: «Оставайтесь». И чтобы он без вопросов просто кивнул… и остался.
Насовсем.
Глава 2. Доверие и недосказанность
Понедельник начинается тихо после странных выходных.
Я прихожу на работу раньше обычного: холл пуст, охранник дремлет над журналом посещений, лифт лениво моргает цифрой «один». Поднимаюсь наверх, в приемную генерального на десятый этаж и прикладываю ключ-карту.
Дверь мягко щёлкает, и я сразу вижу – Яна уже там. Сидит в кресле-мешке у окна, в сером капюшоне толстовки на голове, с термокружкой в двух ладонях, греет ими руки. Так удивительно сейчас смотреть на нее, зная что она – дочь Батянина.
Теперь понятно, почему как-то в сумерках она показалась мне похожей на него. Есть что-то такое неуловимо-общее с ним в чертах ее лица и разрезе темных глаз.
– Привет, – окликаю ее с улыбкой. – А ты, оказывается, ранняя пташка.
Девушка поднимает голову и шепчет едва слышно:
– Я временно поселилась здесь. По договорённости с Батяниным.
– Отличная новость, – так же тихо отвечаю и пожимаю плечами. – Удобно работать, никуда бежать не надо... Красота! Домовёнок прописан официально, осталось только метлу выдать.
Яна хмыкает в кружку, но потом начинает возиться с усами, которые клеятся криво.
– Дай сюда, – смеюсь я. – А то получится пенсионер, а не курьер.
Аккуратно прижимаю усики к её лицу, проверяю, чтобы не отклеивались на уголках, и слегка подтушёвываю карандашом тень над губой. Затем отступаю, оценивая результат.
– Отлично. Теперь ты самый обаятельный Кузя-домовой во всём офисе.
Она поджимает губы, чтобы не рассмеяться, и гасит улыбку глотком горячего чая из термокружки.
Следующие полчаса мы с ней тренируем образ: она ходит, а я оцениваю, насколько натурально она сутулится и опускает взгляд. Советую ей сделать походку более ломкой – с короткими шагами, носками чуть внутрь. В итоге получается очень естественный и несуразный бедняга Ян, который никому не мешает и ни во что не лезет.
К восьми сорока дверь приемной тихо открывается.
Батянин появляется на пороге – уверенный, собранный, невозмутимый. И сразу возникает такое ощущение, словно вместе с ним в комнату заходит сама власть и порядок. Черное пальто перекинуто через руку, деловой костюм сидит безукоризненно, на лацкане блестит тонкая капля утреннего дождя. Он несёт с собой свежий холод улицы и лёгкий аромат черного кофе, который всегда ассоциируется у меня именно с ним.
На секунду Батянин задерживается на нас с Яной взглядом. И вдруг мне чудится, что он, словно какой-нибудь ясновидящий, видит не только эту картину, где его дочь сидит в кресле-мешке и я рядом, а всё, что было за ней. До того, как он появился. То, как я помогала Яне утром, как мы смеялись над её усами…
И даже то, что до сих пор не выходит у меня из головы.
Наш последний разговор… и тот момент, когда я коснулась его шрама.
Чувствую, как замираю под его взглядом в ожидании не пойми чего. Но он только коротко здоровается и роняет небрежное:
– Лиза, зайдите ко мне.
Его густой тяжелый голос по обыкновению звучит бархатно-низко и спокойно, с той мягкой хрипотцой, от которой у меня предательски подпрыгивает сердце. Я невольно чувствую, как мне становится жарче, хотя в приёмной совсем не душно. Беру блокнот, выпрямляю плечи и поднимаюсь за ним в кабинет, стараясь идти ровно и не слишком быстро.
В голове крутится один вопрос – что он скажет? И не выдаст ли моё лицо, что я помню каждую секунду нашей прошлой встречи?
В кабинете Батянин не садится, а стоит у стола, ладонью касаясь крышки ноутбука, словно проверяя его температуру. Потом делает несколько шагов к прозрачной стене-окну с видом на город и останавливается там.
– Нужно поддержать легенду Яны, – говорит он спокойно, изучая мое лицо своими глубокими чёрными глазами, и отворачивается к окну. – В офисе всегда будут расспрашивать про его немоту, и необходимо сразу дать всем понятную простую причину. Невзначай. Чтобы не домысливали в ненужном для нее направлении.
– Да, конечно… но какую? – беспомощно спрашиваю я. – Невзначай всё объяснить я могу, но вот диагноз… боюсь, напутаю. Я не сильна в медицине.
Батянин бросает на меня взгляд через плечо – коротко, но так физически ощутимо, что кажется, будто он пронзает меня насквозь. Я невольно замечаю, как под дневным светом, льющимся из окна, тянется шрам через всю правую щеку и его глаз вверх, едва заметно перетягивая кожу.
Сердце тут же гулко ускоряется в груди. Потому что тело вспоминает раньше головы тот волнующий момент, когда моя рука случайно оказалась на его щеке. Меня даже сейчас до сих пор преследует это фантомное ощущение: шершавость рубца под подушечками пальцев, его неподвижность в ту секунду…
Я спешно отвожу взгляд, будто боюсь, что он успеет это прочитать по моему лицу. Делаю вид, что ничего не происходит, но пальцы предательски влажные.
– Односторонний паралич голосовых складок после травмы возвратного гортанного нерва, – произносит он ровно и медленно, давая мне возможность запомнить. – Курьер генерального директора Ян Абзамук может говорить только шёпотом и редко. Прогноз туманен. Этого достаточно.
Я тихо повторяю за ним, как на репетиции:
– Односторонний… паралич… голосовых… складок…
Батянин молча кивает, но отпускать меня не спешит. Между нами вообще всё это время так и висит какое-то странное тягучее напряжение. И я боюсь даже гадать, откуда оно взялось.
Внезапно он чуть подаётся вперёд, будто собирается сказать что-то ещё, но на столе оживает телефон. Резкий виброзвонок разрезает тишину.
Он смотрит на экран, секунду медлит, и в его лице что-то меняется. Неясное напряжение отступает, скрывшись за маской невозмутимости. Как будто в его черных горящих глазах кто-то внутри захлопнул дверь со словами: я занят, давайте в следующий раз.
– Да, тетя Ира, – произносит он после паузы. Затем бросает на меня короткий взгляд и неожиданно включает громкую связь.
Такое впечатление, что Батянин решил поделиться со мной частью своей жизни…
И кстати, этот домашний родственный тон очень непривычно от него слышать, потому что в офисе свою секретаршу он всегда называет по имени-отчеству. Это только Ирина Константиновна всегда фамильярничала с ним тут.
Вот и сейчас ее голос из динамика звучит тёпло и сердечно:
– Андрюша, привет. Отчитываюсь, как договаривались. Мы только что поднялись с бассейна. Маму твою поставили на балансир, держали вдвоём с реабилитологом, и… слушай, это не показалось: чувствительность вернулась до колена. Она сама сказала, что колено «жжёт». Это очень хороший признак…
В полном смятении от неожиданного потока информации, я держу лицо как партизан на допросе: не моргаю, не сглатываю, ничего не показываю. Но где-то внутри разворачивается полузабытое воспоминание о том, как два года назад в сумерках возле больницы он рассказывал мне о своей матери. Она ведь у него была парализована много лет после автокатастрофы.
– Понял, – отвечает он вполголоса. – Спасибо, тетя Ира. Сообщи мне потом, как всё прошло после обследования.
– Конечно. Скину заключение врача в чат…
Связь обрывается.
Батянин переводит на меня задумчивый взгляд. Кажется, он чего-то ждёт, но чего – я не знаю. И начинаю чувствовать себя как двоечница у доски, когда нужно что-то сказать, но непонятно, что именно. Я просто смотрю на него, стараясь, чтобы в моём лице было сочувствие, уважение, ничего лишнего.
– Можете идти, Лиза, – говорит он наконец. – Спасибо.
Оказавшись за дверью, я на несколько секунд прислоняюсь к ней спиной. Голова почему-то идет кругом в неразберихе путаных мыслей.
Что это вообще было?
Зачем он включил громкую связь – чтобы я просто была в курсе или… чтобы проверить, помню ли я наш старый разговор, если он вдруг уже вспомнил его? А может, это вообще случайность, и только мне кажется, что в его голосе была особая интонация?
Чем больше думаю, тем сильнее путаюсь. Хочется списать всё на рабочую рутину, но сердце всё равно колотится быстрее, чем положено. Как будто он что-то недосказал. Что-то важное для нас обоих.
Глава 3. Обеденный перерыв
К обеду в у принтера – неизменное место сходки главных болтунов офиса, – пасутся любопытные с домыслами насчет вернувшегося на работу странненького курьера генерального.
Ко мне в связи с этим внимание тоже повышенное. Ведь в результате бурной сплетнической деятельности Маргоши «всем давно известно», что у меня с курьером Абзамуком служебный роман.
Славка из снабжения особенно назойлив.
Его очень напрягает несуразная личность Яны. Наверное, как и многие мужчины, он ощущает какое-то смутное гендерное несоответствие в ней. И от этого испытывает непонятный дискомфорт. Он даже не стесняется того, что источник его беспокойства стоит в нескольких шагах, изучая накладные, и спрашивает меня вполголоса:
– Слушай, а что за хрень с этим вашим курьером? Он что, глухонемой?
– Нет, – коротко отвечаю я. – Голосовые связки.
Славка непонимающе моргает.
– Ну… ангина, что ли?
Я кладу пачку бумаги на лоток, медленно поворачиваю голову и, как учил меня Батянин, утомленно сообщаю:
– Односторонний паралич голосовых складок после травмы возвратного гортанного нерва. Может только шептать, и то не всегда, – после чего пожимаю плечами и добавляю грустно: – Может, через год заговорит. А может, и нет.
Он хмыкает, отступает, но всё равно косится на Яну. Но та и не думает смущаться. Кривит губы и, проходя мимо мычащего Славки, шепчет насмешливо:
– Остынь, Шерлок, ФБР уже в курсе…
Пока Славка моргает, не найдясь с ответом, над ним уже хихикают две менеджерши из отдела продаж. А я давлю улыбку. Уж мне-то отлично известно, что Яна себя в обиду всяким болтунам не даст – сама кого хочешь осадит, если ее довести.
После этого инцидента слухи об инвалидности курьера как-то сами собой утихают, и маска Яны прирастает, как положено. Такое уж свойство у людей – если им сразу дать простое и понятное объяснение любой странности, то они это проглотят и не станут заморачиваться лишними мыслями.
***
Несколько дней спустя Юлька сигнализирует мне о том, что жутко соскучилась по мне с тех пор, как я переехала в приемную генерального.
«Лииииз, пойдём в парк у кафе? Я уже взяла для нас кофе и пирожки! – предлагает она деловито и тут же жалуется: – Сто лет уже не болтали, ты совсем про меня забыла! С этой Маргошей уже сил никаких нет общаться.»
«Иду», – пишу ей.
В приёмной оставляю записку на стойке «ушла на обед», потом натягиваю шапку, пальто, и выхожу на улицу. От блеска ясного зимнего солнца и слегка морозного воздуха приятно захватывает дух после офисной сухости.
Мы с Юлькой садимся на холодную деревянную скамейку у любимого кафе. В бумажных стаканчиках дымится кофе, на перчатках сахарная пудра от пирожков. Юлька рассказывает свежие офисные новости: кто кого забанил в чате, как бухгалтерия перепутала две Марии Петровны, и почему у нового дизайнера аватарка с лисой.
– Ты сегодня светишься, Лиз, – замечает она внезапно. – Ну-ка, признавайся, кто в тебя лампочку вкрутил?
Её шуточки, как обычно, на грани абсурда… но суть она всё же верно уловила. Меня внутри действительно греет утренний момент.
Сегодня мы с Батяниным разминулись в лифте – он выходил, а я заходила. И в этой тесноте ему пришлось чуть повернуться боком. Лёгкое движение… и его ладонь скользнула по моему плечу, будто невзначай, но точно и уверенно. Он ушёл сразу же, а я стояла, ощущая, как это место будто нагрелось изнутри. И до сих пор греет.
Глупо, конечно, думать о таких мелочах, но от этого прикосновения день вдруг стал другим. Как будто Батянин сделал его чуть ярче и счастливее.
– Это ты от кофе светишься, – отбиваюсь я, но, кажется, уголки губ всё равно предательски тянет вверх. – Давай голубям крошки оставим, а то они уже очередь заняли.
Мы крошим пирожок в ладонь, бросаем на плитку. Серо-синие пузатые птицы набегают со всех сторон и деловито подбирают крошки.
Некоторое время я с удовольствием наблюдаю за ними, потом случайно поднимаю взгляд на дорогу и замечаю, как напротив, у зебры перехода без светофора мнётся маленькая старушка в платочке. Переступает с ноги на ногу, глядя на поток машин, и не решается сделать шаг.
– Погоди минутку, – говорю Юльке. – Помогу вон той бабушке.
– Добрая ты, Лиза, – хмыкает она и улыбается. – Иди, конечно. Мать Тереза спешит на помощь, так и запишем.
Я поднимаюсь со скамейки, стряхиваю крошки с пальто и иду к пешеходному переходу. Старушка всё ещё стоит у зебры и при моем приближении неуверенно косится.
– Пойдёмте, я вас переведу, – предлагаю я.
Она облегченно вздыхает и цепляется за мой локоть. Такая лёгкая рука, как будто и веса-то нет. Шаги у неё короткие, осторожные, поэтому я сбавляю темп и подстраиваюсь. Мы идём спокойно, не торопясь, чтобы она не испугалась, и машины сами собой останавливаются, пропуская нас.
На середине дороги она поднимает на меня глаза и тихо говорит:
– Дай Бог тебе здоровья, доченька.
От этих слов внутри становится тепло и спокойно, как будто на плечи легло что-то мягкое и знакомое, вроде любимого пледа в промозглый вечер.
Мы добираемся до другой стороны, я провожаю её до лавочки, и поворачиваю обратно к Юльке и к нашим пирожкам.
И вдруг слышу, как кто-то произнёс моё имя.
Сначала я не уверена: шум проспекта гулкий, шины шуршат по асфальту, кто-то сигналит на перекрёстке. Но оклик повторяется, и мягкий высоковатый голос мне смутно знаком:
– Лиза!
Я оборачиваюсь.
У края дороги стоит чёрная машина, такая блестящая, что в ней отражается бледное зимнее небо. За рулём – не просто водитель, а настоящий шкаф размером с полмашины: плечи распирают сиденье, челюсть квадратная, губы в прямую линию. И взгляд такой тяжёлый, что если бы я была героиней триллера, уже бы поняла, что пора бежать. Этот тип похож на охранника из фильмов про мафию, которые любит смотреть мой старший сын.
Да уж, повезло мужику с комплекцией. Хоть сейчас в боксеры записываться.
Задняя дверца приоткрыта, и в полутени салона я вижу мужской силуэт, угловатый овал лица и знакомый прищур глаз. Там сидит… чудик-инвестор. Тот самый, которого в детстве мать раскрасками обделяла. И которого я случайно облила остатками своего кофе при нашей единственной встрече. Ох, так неловко тогда получилось…
Как же его зовут-то… Герман вроде[*].
Он чуть наклоняется вперёд, опираясь локтем о колено, и смотрит прямо на меня. В его лице – идеальная вежливость.
– Какая встреча, – тонко улыбается он.
Глава 4. Чудик-инвестор
– Эм… здрасьте, – здороваюсь смущенно.
– Как удачно, – мягко продолжает Герман, пристально глядя на меня. – Я видел, как вы помогли этой женщине перейти дорогу… Знаете, собирался к ней выйти сам, но вы меня опередили. Вот и думаю теперь, совпадение это или мы с вами на одной волне… Лиза?
Я подхожу поближе к обочине, на которой стоит машина, чтобы не перекрикивать автомобильный шум оживленного проспекта.
Ну надо же, вспомнил! Наверное, ещё и тот инцидент с кофе не забыл, вот и разглядывает меня так придирчиво, будто оценивает, на какие еще фокусы я способна.
Герман чуть подаётся вперёд и смотрит на парк за моей спиной, где сидит наблюдающая за нами Юлька. Я уже думаю, что он собирается выйти… но вместо этого он зачем-то поднимает папку с документами, которая лежит на сиденье.
Внезапно она выскальзывают из его пальцев и падает на пол салона, рассыпая белые листы бумаг. Герман морщится, вздыхает и начинает их собирать под моим озадаченным взглядом. М-да… похоже, у него проблемы с неуклюжестью похлеще моих!
Один из листов вообще умудрился вылететь наружу к моим ногам, и Герман бросает на меня выразительный взгляд исподлобья: мол, не могли бы вы подать ее..?
Я чуть наклоняюсь, чтобы помочь – чистая рефлексия: мне проще помочь, чем стоять и смотреть, как кто-то суетится.
– Благодарю, вы очень добры, – рассеянно говорит Герман, отодвигаясь вглубь салона, чтобы мне было удобнее собирать бумаги.
И невольно замечаю, что шкафоподобный водитель всё это время не моргнул ни разу. Лицо хмурое, руки крепко сжимают руль так крепко, будто он готов в любую секунду сорваться с места или… ну не знаю… наоборот, прыгнуть на меня, защищая клиента.
Может, и правда охранник.
Такой, наверное, и спит в боевой стойке. Клиент важный, обеспеченный, вот и бдит, чтобы никто не подошёл слишком близко. Смешно… что я могу ему сделать-то? Я же не какой-нибудь киллер…
Вздохнув, я влезаю в салон, чтобы помочь собрать неуклюжему бедолаге-инвестору и другие разлетевшиеся бумаги. И тут вдруг замечаю блеск металлической ручки с заостренным колпачком. Видимо, выпала из папки и закатилась прямо под ботинок Германа. Тяжёлая такая с виду и очень солидная, с матовым корпусом и острым колпачком, словно наконечник стрелы. Такие обычно лежат на столе у топ-менеджеров крупных компаний, а не валяются под сиденьем машины.
Надо бы и ее поднять – всё-таки вещь дорогая. У Германа и так день не задался с этими бумагами, того и глядишь, совсем расстроится, если еще и брендовую бизнес-ручку потеряет.
Без особых раздумий ныряю вниз головой и вытаскиваю ручку из-под ботинка. А когда резко выпрямляюсь со словами:
– Вот еще ваша ручка тут… – то, к своему тихому ужасу, попадаю острым колпачком прямо в руку Германа, которую тот зачем-то ко мне протянул в этот момент навстречу.
Он непроизвольно роняет короткое непечатное словцо, сжимает пальцы в кулак и замирает. Лицо темнеет, как небо перед грозой – на миг я даже думаю, что он сейчас рявкнет или ударит по сиденью. Рука, которая тянулась ко мне, так и зависает в воздухе, и я вижу, как на костяшке большого пальца быстро выступает алая капля.
– Господи! – вырывается у меня, и я подпрыгиваю на месте. – Простите, пожалуйста! Сейчас, подождите… у меня тут есть кое-что на такой случай…
Ни о чем больше не думая, я стремительно лезу в свою сумку за влажными салфетками и пластырем. Этого добра у меня с собой всегда полно – спасибо детям, приучили.
Я так быстро роюсь в сумке, что сама поражаюсь, сколько там всего: позабытые конфеты, пустые фантики и детские стикеры-наклейки. Даже пластиковая фигурка супермена из киндер-сюрприза вывалилась на сиденье вместе с пачкой детских пластырей с принтом из зелёных динозавриков на цветной стороне.
Герман не шевелится, только смотрит на меня: пристально и тяжело, как угрюмый дикий кот, которого застали врасплох в клетке. Но когда я осторожно беру его руку, чтобы вытереть, он не отдёргивает её. Только чуть напрягается, словно это прикосновение для него слишком личное.
Салфеткой аккуратно промакиваю кровь. Машинально – чисто по привычке из-за детей, – активно дую на царапину.
– Не щиплет? – бормочу виновато и залепляю пластырем. Динозаврики на пальце взрослого мужика-бизнесмена выглядят довольно странно. – Извините, других пластырей нет. И этот крепко держит. Он водостойкий.
Я обеспокоенно кошусь на Германа, опасаясь, что он снова начнет материться.
Всё это время он молчит, глядя на меня сверху вниз так странно, что я бы уже сбежала, если бы руки не были заняты его царапиной. По его лицу пробегает что-то похожее на растерянность. А потом исчезает, как будто он её проглотил. Обозленный прищур куда-то исчезает, взгляд становится отстранённым и зависшим. Секунду назад в нём было напряжение, злость, готовность наброситься на меня с агрессией...
А теперь он просто сидит и смотрит на свой палец, как будто не верит, что кто-то позаботился о нём.
Воздух в салоне густеет от какой-то непонятной тишины. Шкафоподобный водитель всё это время сверлит меня глазами и тоже молчит. Потом медленно, как-то нарочито осторожно переводит взгляд на своего окаменевшего клиента. Такое впечатление, что у него внутри бегает маленький паникёр с транспарантом «Мы все умрём».
– Герман, извините, ну правда… – повторяю я умоляюще. – Не думала, что так получится, просто помочь хотела. Вот… ваша ручка… – протягиваю ему дорогущий источник неприятностей и примирительно добавляю: – Очень красивая. Жалко было бы, если бы ее потеряли.
Герман наконец моргает, возвращаясь в реальность. Снова смотрит на пластырь, разглядывая динозавриков… а затем, прямо как тогда, в кафе, когда я опрокинула на его брюки кофе, коротко произносит:
– Ничего страшного. Мне уже пора ехать.
Я отступаю назад, и дверца мягко захлопывается изнутри.
Черная машина трогается с места, оставляя меня на обочине со странным чувством, что я попала в чужую, очень мутную историю. И так и не поняла, почему она показалась мне такой напряжённой. Я всего лишь заклеила пластырем палец, а этот Герман отреагировал так, будто я его дубиной по голове ахнула.
Ох, уж этот чудик-инвестор! Вечно с ним какие-то непонятки. Наверное, все его внутренние тараканы родом из детства.
– Ну ты где там? – Юлька окликает меня издали со скамеечки. – Я уже думала, ты записалась в волонтёры перекладывать бумаги на заднем сиденье!
– Почти, – нервно смеюсь я и возвращаюсь к ней.
Она с любопытством интересуется:
– Это кто был?
– Клиент… какой-то чудной, – пожимаю плечами. – Инвестор какой-то. Второй раз его встречаю и второй раз умудряюсь накосячить: то кофе на него пролила, то вот теперь палец поцарапала.
Юлька прыскает, почти давится кофе:
– Слушай, а может, он специально теперь тебя выслеживает? Взял и втюрился в твою косячность. А то ведь скучная жизнь у этих богатеев. Может, он из тех психов, которым подавай косячных женщин?
– Очень смешно, – я закатываю глаза.
– Да я серьёзно! – продолжает она. – Мужик с шофёром, документы роняет, пальцы тебе подставляет… Классика жанра. Скоро замуж позовет.
– Ладно, ты права, – подыгрываю ей. – У нас с ним уже традиция. Я что-то роняю, он что-то роняет. Идеальная совместимость.
Мы обе смеёмся.
Я допиваю кофе, но внутри всё ещё неловко. Второй раз за месяц попасться тому же человеку на глаза и причинить ему столько неприятностей! Это у меня прямо какой-то новый талант, не иначе.
Со вздохом кидаю пустой стаканчик в урну и поправляю шапку. Щёки щиплет легким морозцем, пахнет снежной свежестью, и я стараюсь сосредоточиться на привычных мыслях: о детях, о работе, хоть о чем-то простом и понятном.
Но в голове всё равно всплывает картинка, как нахмуренный Герман сидит в машине и, словно в трансе, смотрит на детский пластырь с динозавриком у себя на пальце. Запоздало вспоминаю, как я на него дула, будто он ребенок, а не мужик, и ёжусь от неловкости.
Совсем не уверена, что хочу знать, о чём он там думает теперь.
