Текст книги "Тройка, семёрка, туз (СИ)"

Автор книги: Алексей Урусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

Глава 34

Московская область. Шоссе.

Колонна автомобилей мчится по зимнему шоссе. «Волги», три штуки все чёрные. И два замаскированных «Москвича». Собственно, в колонне машин три – моя и две с моими охранниками и секретарями. Тайная канцелярия и СВР сопровождают двумя «Москвичами», но эти автомобили в сотне метров от нас – одна машина впереди, другая – сзади.

Мы с Машей сидим на заднем сиденье «Волги», и я отчётливо вижу, что она волнуется. Хотя волноваться должен я: я вообще-то свататься еду. Точнее, вначале официально познакомиться с князем, так как с матерью Маши я познакомился накануне «ночи дуэлей», а уже потом и речь о сватовстве заводить. Или хотя бы сговариваться, а сватовство и помолвка могут быть позже – как князь решит. И если он мне откажет, то через неделю, когда я стану дворянином, или чуть попозже, когда получу баронский титул – оправлю к князю Андрею Григорьевичу брата Александра со сватовством. И пусть князь Мищерский попробует отказать цесаревичу. Но надеюсь, что всё пройдёт благополучно: Маша своей маме делала прозрачные намёки о нашем стремлении «узаконить отношения», княгиня Наталья Кирилловна донесла эту информацию до мужа, а князь Андрей Григорьевич высказывался обо мне в положительном ключе, так что вероятность благополучного исхода переговоров высока.

Маша рассказывает мне о своих родственниках. Закончив рассказ об отце, его привычках и предпочтениях, она переходит к матери, братьям и сёстрам, кумовьям и золовкам, и другим родственникам, листая на смартфоне фотографии с их портретами и давая короткие характеристики. Запоминать вроде получается, но род у Мищерских многочисленный, даже с отдалённой роднёй знаются и много с одинаковыми именами – одних Юриев под десяток.

– Но сегодня во дворце Юр будет всего трое, возраста у всех и внешность разные. Так что не перепутаешь! – улыбается княжна.

– Вот же, бабушка, похоже, выдастся мне сегодня Юрьев день! – вздыхаю, улыбаясь, я. Стараюсь шутить, чтобы снять немного напряжение с княжны, которая по-прежнему взволнована ожиданием важного события в нашей жизни.

– А ты как хотел? Предок наш, Юрий Федорович Мищерский в Куликовской битве командовал полком и погиб в сражении. Род об этом помнит, – снова улыбается княжна. – А девочек многих Екатеринами называют, – продолжает она, – Екатерине Николаевне Мищерской, дочери Карамзина, не только Жуковский и Вяземский, но и Пушкин стихотворения адресовали, переписку вели, и дружны были с её семьёй. Считается, что Екатерина красоты была необыкновенной и очень умной женщиной, великосветский салон держала. Портреты её сохранились, но не знаю, насколько художники приукрасили. А по портретам и впрямь красавица.

Шоссе начинает небольшой поворот и спуск, и автомобиль слегка сбрасывает скорость. Увлечённый беседой, историческими экскурсами и близостью Маши, я бы не обратил внимание на лампочку, «замигавшую» в моём мозгу, если бы это моргание мгновенно не превратилось в «колокол», обычно звучащий в моей голове в минуты опасности. Колокол не просто зазвонил, он ударил в набат. Разбрасываю магический дар, отдавая ему приоритет перед обычным зрением, но сосредотачиваюсь на округе. Вряд ли опасность может быть где-то далеко. И здесь: дорога, машины, люди. Впереди необычно много энергетических точек от людей, особенно с учётом того, что мы в чистом поле и населённых пунктов поблизости нет.

Княжна заметила, что я резко сосредоточился и посерьёзнел и умолкает, вопросительно глядя на меня: автомобиль по-прежнему тихо шуршит шинами на спуске и никаких новых раздражающих факторов за последние минуты ни в видимом диапазоне, ни в слышимом не появилось.

Под колокола в голове, звонящие во всю Ивановскую, анализирую ситуацию: что встревожило мой дар? Единственное, что является подозрительным: впереди слева и ещё подальше, цепочки из людей, в каждой человек по десять: как будто отделения заняли позицию для стрельбы. Хорошо, кстати, позиция выбрана – наша машина спускается с бугра, но угол её движения меняется незначительно и для стрельбы позиция идеальная; поправку на перемещение автомобиля вводить легко. Глазами эти «цепочки» я не вижу – они впереди, на подъёме на следующий холм. Пока оцениваю уровень необычности происходящего, в энергетическом зрении вижу, что от ближней группы, расположенной слева, отделяется два ярких энергетических пятна и устремляются нам на встречу. Это же…

Кричу водителю: – Гранатомёты!! Ракетные комплексы!! Два выстрела на одиннадцать часов, тормози и маневрируй!!!

Водитель тут же крепко сжимает руль, притормаживает и начинает смещаться влево – благо, встречных машин поблизости нет. Охранник, сидящий на переднем кресле, выхватывает пистолет из кобуры. Слегка сжимаю своей рукой руку княжны – вижу, что от неожиданности она испугана.

Летящие ракеты уже видны, водитель старается то экстренно снизить скорость, то резко прибавить и как-то увернуться от реактивных ракет, но увы: похоже, они с лазерным наведением и поправляют курс на захваченную цель. Первая ракета уверенно входит в нижнюю часть капота, и машину резко дёргает вправо; вторая граната попадает по салону в днище и стойку в районе передней дверцы. Я успеваю немного приподняться и в развороте прикрыть княжну; чувствую, как по моему телу тупо ударяет что-то, в нескольких местах меня пронизывает боль. Автомобиль сносит с шоссе, и он кувырком летит в кювет…

… Видимо, сколько-то времени я был без сознания. Когда очнулся, вначале скривился от боли, наполнившей всё тело, и лишь потом удивился тому, что я лежу на снегу. Мгновенно вспомнил вражескую атаку; снегом, сразу же ставшим бледно-розовым, стоило мне взять его в руку, протираю лицо. Пытаюсь приподняться на руках, точнее на руке – на вторую не обопрёшься, похоже, сломана; магическим зрением осматриваю окрестности. Княжны нигде нет…

Похитили?

Всё-таки отталкиваюсь от земли и приподнимаюсь: я в кювете. Рядом комья земли вперемежку со снегом, срезанные ударом автомобиля. Раскуроченная машина в нескольких метрах впереди, из лобового стекла торчит водитель. Мёртвый. Охранник на снегу, забрызганном кровью. Тоже мёртвый.

А правее, на снегу – княжна. И жизни в ней нет. И в двух моих будущих детях – тоже. Встаю на колени. Морщусь от боли и покачиваюсь, стараюсь сосредоточиться, чтобы не заорать от отчаяния и не потерять сознание. Вначале на четвереньках, опираясь на одну руку и сцепив зубы от пронизывающих весь организм болевых ощущений, ползу к Маше, потом всё же умудряюсь привстать; подхожу, падаю перед нею на землю. У моей жены безмятежное, спокойное, немного удивлённое лицо. Глаза, наполненные добротой и верой в лучшее, устремлены в небо. Нет в ней жизни. Кладу на лицо любимой руку, подержав немного снимаю – глаза закрылись.

Сквозь слёзы шепчу: – Господи, прости прегрешения рабе Твоей Марии вольные и невольные и даруй жизнь вечную в Царствии Небесном!

Осторожно беру в ладони её тонкую бледную руку. Холодную. Подношу к лицу и улавливаю тонкий запах ладана… Вспоминаю наш вечер перед первой ночью и строчки из Вертинского, что я тогда произнёс: – Ваши пальцы пахнут ладаном…

Вот же, напророчил…

'Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль.

Ничего теперь не надо нам,

Никого теперь не жаль.

И когда весенней вестницей

Вы пойдете в синий край,

Сам Господь по белой лестнице

Поведет Вас в светлый рай'. *

Целую эти холодные, любимые, ставшие безжизненными, пальцы. Мир подёрнут белой дымкой. И на этом призрачном и колеблющемся фоне вижу, что со стороны стрелявших в моём направлении, бегут люди с автоматами и устремляется ещё одна ракета. Чёрная «Волга» выруливает на опустевшее шоссе, из неё выскакивают два человека и стреляя из пистолетов, изо всех сил бегут навстречу атакующим – моя охрана не растерялась и жертвует собой, отвлекая нападающих на себя. Водитель маневрирует машиной, немного подаёт её назад.

– Он же автомобиль под удар ставит, чтобы нас защитить, – пронзает меня мысль. – … Да кого «нас»???… – осознаю я горькую истину, пронизывающую мой мозг. – Я же один остался!

– Нет, не один, – как-то равнодушно и отдалённо спорю сам с собой. – Ребята же за меня бьются; и пока есть хоть один человек, готовый встать в строй рядом со мной, я не один. И дети, наши с Машей дети, остались – целый дворец! Как они теперь, без мамы-то? Кто их так любить будет, как она? Не должны же дети расти без любви, не правильно это.

Ракета, выпущенная по автомобилю, буквально сносит прикрывающую меня «Волгу» с шоссе в кювет. И я вижу, что там, в кювете, подальше, лежит на боку и горит «Москвич» сопровождения тайной полиции. Его что, тоже расстреляли? Рядом с ним чьё-то безжизненное тело. Но кто это, понять не могу: жизни в человеке нет и опознать его по энергетической картинке не получится. А глазами не видно – далеко, да и лежит от ко мне ногами.… Видимо, не так мало времени я был без сознания, раз пропустил, как обстреливали и вывели из строя и эту машину.

Эти мысли проносятся в голове вместе с коротким взглядом, брошенным на полыхающий автомобиль. Мир всё больше становится выпуклым и реальным, а дымка, подёрнувшая его, отступает. Слышу сухой стрёкот автоматов и вижу, как мои охранники на дороге падают, сражённые пулями. Раскачиваюсь, стараясь встать… и вновь меня от нападающих закрывает машина – бежевый «Москвич»: из него выскакивает моё «сопровождение» из тайной полиции и службы внешней разведки и начинает стрелять из пистолетов в направлении противника. Машину окутывает облако – видимо, перед тем, как покинуть машину, водитель активировал дымовую завесу, которая колеблясь на слабом ветерке, ползёт в низину.

Ярость клокочет во мне: – Убить всех! За Машу, моих детей и охрану. Чтобы мозги у каждого были в кашу, как у медведя, что я убил, защищая детей на Байкале! Порвать их всех до единого! В лоскуты! В фарш! Чтобы орали от боли и мучились и молили о наступлении смерти! А смерть не приходила, и они корчились в судорогах, проклиная тот день, когда решились на это преступление. И всех, кто это готовил, найти. И каждому пулю в лоб!

Собираю дар для удара, одновременно выискивая нападающих. Но чувствую, что выделить вражеских солдат на общем фоне не успеваю: сознание, которое я с таким усилием стараюсь удерживать, плывёт, и вот-вот покинет меня; мысли начинают путаться. Это как же по нам шарахнули и чем в меня попали, и, наверное, не раз, что даже дар не помогает хотя бы ненадолго остаться в сознании⁉ На последнем дыхании выпускаю весь дар, «размазывая» его тонким слоем по округе. Дыхание точно было последним. Удара о землю я уже не почувствовал.

* * *

Тук-шшш-тук, шшш-тук-шшш, тук-шшш-тук: под счастливый гвалт детей, высыпавших из автобусов, проходим через автомобильную стоянку и направляемся к зданию аэропорта и колёсики моего чемодана негромко постукивают на стыках плитки.

Вращающиеся двери аэропорта впускают нашу толпу. Шум, производимый детьми, не исчезает – он просто скрадывается на фоновом шуме аэропорта – движении большого числа людей и их разговоров, шуме работающей техники, объявлений о прибытии и отправлении рейсов, тонет в громадном здании, уносясь куда-то вверх.

Зарегистрировавшись, направляемся в свой терминал – по очень-очень длинному коридору. Толпа мелкоты, кружившая вокруг нас с Машей, тут же исчезает – точнее, перебегает на горизонтальный эскалатор, неспешно везущий их из зала в зал, и с довольными моськами «катается».

Тук-тук, тук-тук: мы переходим через тамбур в зал вылета и видим лётное поле со стоящими на нём самолётами. Гомонящая толпа детишек, опекаемая со всех сторон воспитателями, бросается к панорамным стёклам.

Старшие ребята и девчата идут неспешно, хотя мой дар позволяет видеть их настроение – не менее радостное, чем у младших: как же – всей «семьёй», всем приютом в отпуск, на юга. Впереди нас идёт небольшая группа девушек, которые по очереди, бережно держа и периодически передавая друг другу, несут две маленькие люльки – мальчик и девочка, родившиеся у нас с Машей, мирно посапывают. Они, наверное, самые спокойные сегодня и не понимают, что это – первое в их жизни путешествие.

Отпуск… Мои прежние отпуска, точнее каникулы, были ещё в детстве и ранней юности. Так что настоящий отпуск у меня впервые.

Тук-шшш-тук, шшш-тук-шшш – маленький чемодан, в котором собрано всё, что может потребоваться маленьким человечкам, несу с собой в самолёт: Маша впервые везёт в дороге таких малышей и опасается, как бы чего не забыть и на всякий случай всего «нужного» заготовила с запасом.

* * *

Утром просыпаюсь по графику и спускаюсь на пробежку; Маша мирно посапывает, оно и понятно: мелкота пару раз за ночь её подзывала, вот жена и не выспалась; умеют и любят наши дети устраивать ночные концерты дуэтом: такие рулады выводят, что заслушаешься. Около дворца и на пляже пустовато: слишком рано для «туристов», но вижу, что большинство из старших ребят уже разминаются или даже бегут по кромке моря.

Черноморская волна мягко набегает на берег: шшш-шшш-шшш; она не сильно бьёт по камням, облизывает песок и с тем же тихим шелестом уползает в море, оставляя после себя пятна пены.

Пробегаюсь, купаюсь и возвращаюсь во дворец.

В нетерпении жду в фойе, когда проснётся и спустится гость, прибывший под утро. Меня не стали будить, чтобы с ним увидеться, а зря… пока есть время, разговариваю с детьми и читаю книгу младшим.

Наконец вижу, как по лестнице, слегка постукивая рукой по перилам, торопливо спускается мой взводный по службе в морской пехоте. Срываюсь к нему, крепко обнимаемся.

– Потише, потише, не дави так; я хоть и «Танкист», но брони на мне нет, – лейтенант Валентин Ходырев улыбается, призывая меня умерить пыл, хотя себя в силе объятий явно не ограничивает.

С той же широкой улыбкой он смотрит на меня: – Спасибо тебе от всех нас. И пацанов вывел, и лейтенантом стал, и Героем… Радуется душа за тебя!

Я улыбаюсь в ответ: – А то! У меня же учителя были ого-го-го – лучшие! Ты, капитан Трегубенко, старший лейтенант Козлов – ведь всё, что знали, передали; и генерал-лейтенанта Горпищенко я с полным основанием своим учителем назвать могу. Да и братишки-морпехи каждый своим опытом делился.

– Не зря, не зря я в вас душу вкладывал. Хороший был взвод у нас… – Танкист немного хмурится. – Пойдём к бару, помянем братишек.

Садимся на высокие стульчики у барной стойки. Танкист, как и я, в парадном мундире, у Валентина Васильевича несколько медалей и орденов, и я обращаю внимание на орден «За военные заслуги». Взводный улыбается: – Он как раз больше не за сражения, а за воспитание морпехов, и вас в том числе. И ты, и Композитор, и Спартанец – настоящие морпехи. Из Лёни Курочкина хороший командир получился: он в Болгарии и Румынии умело снайперами командовал и берёг матросов. От всех ему большое спасибо!

– Ну, помянем… – без перехода продолжает Ходырев.

Не чокаясь, опрокидываем по стопке водки; похрустываю огурчиком, отламываю и забрасываю следом в рот кусочек хлеба: – А я ведь тебя совсем похоронил, Валентин Васильевич. Сидел тогда у взорванного блиндажа после боя, и слезы давил стиснув зубы – не до слёз было; пацанов требовалось вывести.

– Так и тебя ведь тоже похоронили, тогда, когда ты у камня с квадрокоптерами сражался, – парирует Танкист. – И похоронку даже Татьяне вручить успели. А вот как всё получилось.

– Ты на долго задержишься? Хоть парочку дней погостишь? Еще пацаны со взвода обещали подъехать и Композитор с женой. Очень будут рады тебя увидеть.

Танкист согласно кивает: – Буду. Я на день рождения к маме приехал, заодно и к тебе завернул. Она живёт в начале Бельбекской долины, между Бахчисараем и Севастополем, в селе Танковое. Я собственно, поэтому и «Танкист»: моему ротному, когда он нам, желторотым щеглам, позывные раздавал, мозги напрягать было лень, вот так я и стал «Танкистом». Мне от матери до тебя ехать полтора часа, так что как потребуюсь – маякни. Примчусь. Самому в радость взвод свой увидеть. А если у тебя и братишек будет время, проедьтесь до моей могилы, – меня ж на родине похоронили. Помяните… там и повидаемся.

* Стихотворение «Ваши пальцы» Александра Вертинского (1916 г.).