Текст книги "Дипломатическая академия (СИ)"

Автор книги: Алексей Урусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Усилитель 5. Дипломатическая академия

Глава 1

Владимир. Окраина города.

– Я не буду тебя останавливать; я с тобой, – сестра Татьяна аккуратно ступает по рубероиду, а подойдя, вкладывает мою руку в свою…

– Забавно, – говорит Татьяна, глядя на наши руки, – когда-то я могла обе твои ладони положить в свою руку. А сейчас – моей руки хватает только чтобы обхватить кончики твоих пальцев.

Поворачиваюсь к ней: – Это только мой выбор. Ты не должна это делать.

Сестра Татьяна отрицательно качает головой: – Я не смогу жить, если буду знать, что тебя больше нет. Я и так задержалась на этом свете и должна была погибнуть пятнадцать лет назад. И эти полтора десятилетия подарил мне ты. Счастливых пятнадцать лет. Как быстро они пролетели!

С изумлением смотрю на неё: – Должна была погибнуть?

– Да. Когда тебя нашли около монастыря, я сама-то в обители была всего пару месяцев… И умирала.

Увидев моё недоумения, сестра Татьяна пояснила: – Тогда, давно, тем летом, я замуж собиралась. В мединституте училась, была на стажировке, и к моим родителям приехали родители жениха и он тоже, договариваться о свадьбе. Я тоже собиралась приехать, но за несколько дней до этого в районе, где я проходила стажировку, началась эпидемия. И меня попросили хотя бы на день задержаться. Ну, я подумала, что стоит помочь, и ещё день поработала. А ночью меня разбудили: оказалось, в доме моих родителей случился пожар, и вся моя семья и семья жениха погибли. И это была не случайность, а поджог – двери дома были заблокированы снаружи, а в окна закинули бутылки с кислотой и какими-то горящими компонентами. Шансов у них не было…

– За что твоих родственников и жениха сожгли?

– Ты же знаешь, что я из мольфарской семьи. И мой отец предсказал, что моя семья воспитает владыку, который разрушит Польшу. Польские спецслужбы давно выслеживали моих родственников, и, видимо, решили действовать.

– А он не мог скрыть это предсказание? Тогда бы за вами и не охотились.

– Мольфар не может говорить или не говорить. Ведь он произносит не свои мысли и предположения, он всего лишь речеизлучатель тех слов, что вложил в него Бог. Были случаи, когда мольфары пытались уйти от выполнения своего долга, но попав в публичное место, их как будто заклинивало и они «деревянным голосом» произносили предсказание.

Вздохнув, Татьяна продолжила: – Меня ночью разбудили друзья, посадили в машину, куда-то повезли. День я провела в неведении в домике лесника; ночью меня перевезли в другое место. Оказалось, меня преследуют, и друзья отца старались меня спрятать. Так я и бежала, иногда за ночь переезжая с места на место по два, а то и три раза, меняя место ночлега. Погоня становилась всё ближе, и меня переправили через границу, в Россию. Через несколько дней я узнала, что моего проводника запытали до смерти. Из Киева меня переправили в Смоленск. Но и там было опасно; перевезли в Москву. Евич прислал машину, меня забрали и спрятали в госпитале, во Владимире. А потом переодели в монашку и вместе с несколькими сёстрами из монастыря, помогавшими в госпитале, перевезли к матушке Юлиане.

Татьяна вновь вздыхает: – И только в монастыре, за его толстыми стенами, я почувствовала себя в безопасности. Бежать больше было не нужно. Но вместе с этим пришло осознание ещё одной мысли – в моей жизни больше ничего не осталось. Для меня семья значила всё – и вдруг её не стало: родителей, бабушки, младших братьев и сестёр. Жениха. У меня пропал интерес к жизни, просто воли жить не осталось, как будто исчез стержень, на котором держалось моё будущее; и оно рассыпалось в прах. Я ходила, спала, ела, работала. Но моя жизнь стала пустой – все мысли были там, «до». Я медленно умирала и ничего не могла с собой поделать; похудела, осунулась и думала, что мне совсем немного осталось… Несколько раз матушка игуменья пыталась меня вразумить. Но ничего не помогало. Если болит душа, то ни словами, ни лекарствами такую болезнь не вылечить. И тут в монастыре появился ты. И матушка игуменья поручила мне о тебе заботиться.

– Когда тебя, годовалого, принесли, ты уже ходил, слова знал, – смахивая слезу улыбнулась Татьяна. – Всё время стоял в кроватке и когда кто-то входил, стучал ладонью по перилам, говорил: «Мама!». И возмущался, топая ножкой и разводя руками. А недели две спустя, захожу я в твою комнату, а ты лежишь, повернувшись к стене и молча, без единого писка, плачешь. Ну не плачут так дети! Меня как морозом по всему телу обдали: понял ты, что тебя бросили. Ты больше не играл и не улыбался. И не плакал – слёзы сами изредка текли из твоих глаз. Ел, но очень мало, неохотно. Просто ложится в кроватку и сворачивался калачиком. И так мог лежать пока я тебя не забирала.

Смахнув ещё одну слезинку, сестра Татьяна продолжила: – Я брала тебя и часами носила на руках, убаюкивала, пела песни, что-то рассказывала, гуляла по улице. А ты воспринимал всё равнодушно. Твой румянец исчез, и ты тихо и молча таял, как восковая свечка.

– А потом, по прошествии многих дней, не знаю почему, я тебя кормила с ложечки, и ты улыбнулся, я взяла тебя на руки, и ты обнял меня. Я от счастья проплакала всю ночь. И подумала, что ты сделал первый шажок от пропасти, на краю которой уже стоял. И после этого ты по чуть-чуть стал оживать. Игрушку в руки взял… Снова пошёл, стал мычать, а потом и заговорил. Так и выжил. А с тобою выжила и я. А дальше ты всё уже знаешь.

– Да, знаю, – согласно кивнул я. – И вот всё закончилось!

– Андрей… – попыталась заговорить Татьяна.

– Татьян, знаешь, когда я поднимался по лестнице, много о чем успел подумать, и одна забавная история вспомнилась: – В Древней Греции и Древнем Риме не было понятия «нуля». Они не могли прийти к мысли, что «ничто» существует и что его нужно как-то измерять. Вот и я «ноль». Меня не существует. Изначально. И этот прыжок – лишь акт справедливости, возвращение к равновесию, устранение ошибки. Я не ухожу от судьбы, я иду ей навстречу. Это просто исполнение неизбежного. И это только для меня. Тебя я не возьму – это только моя неизбежность. У тебя другая жизнь и другая судьба. Для надёжности я тебя даром укутаю, чтобы ты двинуться не могла.

– Как только тебя не станет, дар рассеется, и я шагну следом. Мы будем вместе. И, думаю, и отец Игнатий к нам вскоре присоединится.

– Он-то с чего?

– Он умирает. У него опухоль в желудке.

– Мне почему не сказали? – оторопело-возмущенно спросил я. – Да и смотрел я его недавно, перед Новым годом.

Татьяна сокрушённо вздохнула: – Это уже после новогодних праздников началось, а тебе он говорить запретил. Сказал, что тебе нельзя от триатлона отвлекаться. Ну, а, желудок – это такое место, где онкология очень быстро прогрессирует. Там метастазы уже пошли. Медики только руками возводят – даже Евич сказал, что сделать ничего невозможно.

– Как так-то? Как можно сравнивать триатлон с отцом Игнатием? Как можно меня с моим духовником сравнивать? Это же несопоставимые величины! – возмущённо говорю я. Перехожу на энергетическое зрение, бросаю его к монастырю… – Отца Игнатия там нет, – растерянно оглядываюсь вокруг.

– Он внизу, – говорит Татьяна.

Точно, вижу его. Осматриваю: у отца Игнатия в районе желудка большое сине-фиолетовое пятно. Бросаю ему обезболивающий, начинаю выстраивать преграду из подушечек дара, чтобы остановить болезнь.

Тяну Татьяну за руку: – Пошли быстрее вниз, мне ближе надо быть, на таком большом расстоянии подушечки сложно держать; там запущено всё… Пока вылечу…

Выйдя из подъезда, делаю несколько шагов к стоящей группе, и ноги буквально подламываются. Падаю на колени перед Игнатием: – Прости отче. Я так стремительно упал в своё горе, что не вспомнил ни об одной из опор, что держат меня в этом мире: ни о вере; ни о тех, кто меня любит; ни о тех, кого я люблю; ни о людях, что зависят от меня и на меня надеются; ни о моих кресте и даре…

Отец Игнатий осторожно, не сильно гладит мою голову: – Молись Господу и проси прощения. Бог человеколюбец, он простит. И я прощаю. Поднимись, Андрей.

Я поднимаюсь, духовник обнимает меня: – В жизни бывает всё. И это – лишь одно из испытаний на твоём пути. Дай Бог, чтобы другие были легче; и пусть Бог поможет тебе вынести остальные.

От отца Игнатия попадаю в объятия заплаканной Оксаны Евгеньевны Перловой, которая зацеловав и потискав меня, отступает, давая место игуменье Юлиане: – Сохранил тебя Господь! – улыбается настоятельница монастыря, и, перекрестив, целует.

Анатолий Дмитриевич и Геннадий Алексеевич Перлов, крепко, по-мужски, стискивают меня, и Геннадий Алексеевич задаёт полувопрос-полупредложение: – Может, сегодня у нас заночуешь?

Отрицательно кручу головой: – Заеду непременно завтра. Но сегодня в монастырь надо – для лечения отца Игнатия мне необходимо рядом находиться…

Крым. Южное побережье.

Цесаревич Александр Владимирович, стоявший на невысоком мысу уютной бухты, оглянулся, услышав приближающиеся шаги. Его помощник остановился в нескольких метрах: – Ваше императорское высочество, по плану сегодня Вы награждаете моряков-подводников, вернувшихся из дальнего похода. Если Ваши планы изменились или есть необходимость перенести или отменить мероприятие, надо сообщить сейчас, чтобы Вас к началу не ждали.

– Едем, – коротко бросил цесаревич. – Там сдвигать некуда, у них отпуска начинаются.

И сразу задал вопрос: – Форма в машине?

Помощник согласно кивнул головой.

– Ну, на ходу переоденусь, – цесаревич начал спускаться к автомобилям, и ещё не подошёл к ним, как сопровождение забубнило в рации о предстоящем выезде колонны.

Владимир. Квартира дворян Шиманских.

Ужин в семействе Шиманских проходил, на удивление, тихо. Отец Филипп Анжеевич, не спеша нарезая свиную рульку, тепло отозвался о кулинарных способностях супруги, но его никто не поддержал. Кроме жены, улыбнувшейся в ответ. Сын и дочь тихо ели, каждый глядя в свою тарелку. Глава семьи удивился такому необычному поведению обычно оживлённых детей: – Стас, Эля, вы какие-то притихшие сегодня. Вы не поссорились? Или что-то случилось?

– У меня всё в порядке, – раздражённо ответил сын.

– А у тебя, Элечка? – поинтересовалась мать, Галина Мартиновна.

После этих слов дочь уронила голову на руки и тихонько заплакала.

– Что ты плачешь, доченька? – Филипп Анжеевич в недоумении отложил столовые приборы.

– Потому что она дура, – раздражённо ответил Стас.

– Станислав, не ругайся. Веди себя прилично, – Галина Мартиновна даже пару раз не громко стукнула ножом по краю тарелки, призывая детей к порядку.

– Я не ругаюсь. Она полная и законченная дура. Я просто констатирую медицинский факт. Эту дуру лечить надо, и не уверен, что доктора помогут. Такое не лечится, – стал настаивать на своём сын.

Филипп Анжеевич отложил нож и вилку и сурово спросил: – Что у вас произошло?

– Андрей Первозванов… – начал Станислав.

– Директор твоего холдинга и который чемпион? – уточнил отец.

– Да. Он быстро закончил все дела в Москве, поступил в Дипакадемию и вернулся во Владимир. А эта – замутила с шахматистом. Андрей Первозванов ей билет на «Бал чемпионов» принёс и этот, талон, который на пошив бального платья императорскими портными… А в её комнате – все стены в портретах этого очкарика! Как же! Вничью сыграл с чемпионом мира! Е-2 – Е-4: претендент, нет стопроцентно – будущий владелец шахматной короны мира! Император пешек и ладей!

Насупившись и тяжело вздохнув, Стас продолжил: – Андрей увидел. Понял всё, и из квартиры выскочил, а Эля на улице, около подъезда, с этим уродом обнимается, и тот её тискает и слюни пускает.

– Аааа… дальше? – Галина Мартиновна замерла в напряжённом ожидании

– Я вообще удивился, как он их тут же не убил. И правильно бы сделал! А он просто как робот пошёл со двора.

Всё время, пока Стас рассказывал о дневном происшествии, Эля тихонько поскуливала на своём месте, шмыгая носом, теребя салфетку и уставившись в тарелку.

– Эльвирочка, может ещё всё нормализуется. Помиритесь, по молодости бывает…

– Исключено, – ответил сын. – Андрей такого не простит. Она для него больше не существует. Он вообще, настолько был… вне себя, что чуть жизнь самоубийством не покончил.

– Ты откуда знаешь? – ужаснулась мать.

– Когда он со двора зашагал, переставляя ноги и почти не сгибая их, я за ним пошёл: видел же, что с ним творится. Из-за этой дурёхи малолетней! Он как в беспамятстве был – смотрит и не видит ничего. И просто идёт, механически двигая ногами и руками. Я правильно сделал, что за ним пошёл: я его три раза из-под машин вытаскивал, на светофорах притормаживал. Он, по-моему, меня даже не заметил. Так, бормотал что-то, когда на автомобили натыкался или его толкали. Когда он через парк проходил, там длинная прямая аллея, я немного отстал и Перлову позвонил, Геннадию Алексеевичу; сообщил, что Андрей не в себе. А Первозванов дошёл до окраины, стоял-стоял… минут десять смотрел на солнце, потом развернулся и на крыши многоэтажек озирается… И в подъезд пошёл. Но к тому времени уже и Перловы подъехали, и его воспитатели из монастыря… Я ждать не стал, ушёл – это дело личное, семейное: если бы они не справились, я бы точно не помог. Но мне потом Перлов позвонил, поблагодарил, сказал, что всё в порядке…

– Элечка, так-то мы дворяне, а он по статусу простолюдин, – начала излагать свои мысли Галина Мартиновна. – Если мы подадим в суд, нам больше веры будет. И за примирение договориться о женитьбе. Или виру с него затребовать.

– Мама, ну ты фантазёрка! – раздражённо покачал головою сын. – Ты думаешь, Андрей в суд придёт и будет с нею там отношения выяснять? Дело вести поручат Дитерихсам, а они порвут нас и наших адвокатов, как Тузик грелку! Или Дитерихсы других юристов подтянут – запросто наймут какую-нибудь контору, специализирующуюся на семейном праве. Хотя – нафига кого-то нанимать? Вызовут этого очкарика, вытянут ещё несколько парней из бывших Элиных ухажёров, с которыми она по-плохому рассталась. А она со всеми расстаётся примерно так же, как с Андреем. И опа! Сериал «Секс в небольшом городе», сорок серий; смотрите ежедневное шоу, уважаемые владимирцы, прямо из зала суда! Не только «Элечку», нас всех с грязью смешают так, что не отмоемся и из Владимира придётся уезжать.

Ещё раз тяжело вздохнув, Станислав продолжил: – Вы мне вот что объясните. Когда я маленьким был, мне частенько от вас влетало. В основном, по делу; в принципе, сам косячил. И в юности вы мне постоянно свою точку зрения высказывали, порой просто продавливали и на мои аргументы внимания не обращали. Но на Элю за все годы вы голос даже раза не повысили, чтобы она ни творила и какие бы капризы ни разводила. Всё «доченька» да «доченька». Вы что, весь воспитательный запал на меня потратили? Или эксперимент проводили – старшего держим в чёрном теле, а младшенькой потакаем? И смотрим – что вырастет? Ну вот – получите: выросло – что выросло! Или какая-то другая была задумка?

Владимир. Монастырь.

Я проснулся от звука колокола. Отца Игнатия уже не было – он, видимо, поднялся чуть свет и сейчас должен в соборе читать «часы», а потом – служить заутреню. Вчера мы с ним и с Татьяной сходили на ужин в трапезную, где, увидев меня, монашки подходили с приветствиями. Потом несколько часов проговорили, параллельно я его лечил.

Ночной разговор был долгим. Хотя, скорее, это бы мой рассказ, и по мере того, как меня «отпускало», я вспоминал какие-то новые подробности. А что-то вообще представлялось в другом свете. И самое начало…

– А самое начало, – рассказывал я отцу Игнатию, – знаете, как у больных с позвоночником бывает: начинаешь разгибаться… и щелчок. И ты уже пошевелиться не можешь. Вот и у меня в мозгу как будто раздался такой «щелчок», который просто перемешал все мои мысли и думать логически я уже не мог. И страшно, конечно, было, когда там, у многоэтажки, я заглянул вглубь, в бездну. И моё лицо отражалось в этой чёрной нефтяной жиже. И на миг мне показалось, что это не отражение – что это я сам смотрю на себя. И того, второго, я боялся сильнее всего на свете.

– Ад и рай – это не только где-то там, – поразмыслив, отвечал отец Игнатий. – Каждый человек несёт в себе частицу божественного света, но и для малой толики тьмы в нём находится место. И в процессе жизни мы или разогреваем в себе этот божественный свет и увеличиваем его, уменьшая тьму внутри нас. Или наоборот. Даже самый сильный человек слаб. И для любого эта борьба с тьмой внутри себя – тяжёлая. А если человек, наоборот, потакая худшему в себе, увеличивает тьму, то постепенно она захватывает человека, поддавшегося ей.

– И вот здесь, – продолжал Игнатий, – мы как раз попадаем в сферу, где люди могут быть нулями. Или даже меньше, чем нули – отрицательными величинами. Как оценить человека? Есть только одна объективная оценка – его вклад в развитие общества, цивилизации. Куда он двигался сам и двигал остальных. Скромный врач или учитель зачастую сделал больше для человечества, чем увешанный орденами чиновник. А если этот чиновник ещё и казнокрад – то он примером своей неправедной жизни развращал других, закрывал дорогу талантливым и продвигал недостойных за деньги или по блату. Какой от него вклад? Отрицательный. И он не просто «ноль», он меньше нуля, потому что не привнёс ничего в этот мир, а для себя забрал немало…

* * *

Меня радовало, что буквально за три дня удалось подавить развитие болезни, а потом началось восстановление здоровья отца Игнатия.

На второй день из Москвы приехала машина с моим конём. Ветер, увидев меня, резво подбежал, остановился в паре шагов и негромко всхлипнул. Я шагнул вперёд, обнял его за шею и так, молча, мы простояли, неверное, минут десять.

Глава 2

Москва. Дворец графов Уваровых.

– Знакомьтесь! – граф Уваров Фёдор Семёнович по-хозяйски провёл рукой в сторону расставленных на подставках и разложенных на столах «артефактах» и широко улыбнулся. Он специально «придержал» демонстрацию приобретённых у Андрея Первозванова оружия и снаряжения до вечера воскресенья – в семье даже суббота была рабочим днём: в сфере культуры, на которой специализировался его род, по-другому не получалось. Зато понедельник являлся официальным выходным.

Многочисленно семейство приступило к осмотру экспонатов, вспоминая где и чем Первозванов сражался и в какой форме был.

– Большое приобретение, – кивнула довольная супруга графа Дарья Ивановна. – Он остро в деньгах нуждается, что так много оружия продал?

Фёдор Семёнович довольно улыбнулся: – С деньгами там всё не просто ровно, а вообще, по-моему, отлично. Когда я похвалил вид из квартиры на Остоженке, где он меня принимал: там гостиная с панорамными окнами на три стороны выходит – на север храм Христа Спасителя, на восток – Замоскворечье, на запад на центр Москвы. Виды, в самом деле, шикарные. Говорю ему об этом, а он отвечает, что сам бы он такую не взял, а это – подарок от князя Анохина, хабаровского губернатора. И ему-де до учёбы можно будет отсюда пешком ходить – он в Дипломатическую академию поступил, она как раз под боком. Ну, подарок и подарок. Но я потом в сети посмотрел – Андрей владелец деревни под Владимиром и кучи предприятий. Судя по всему, прибыль хозяйство даёт.

– Я тоже о его благосостоянии задумался, когда он стал имущество щедро откладывать на продажу, – продолжил Уваров. – И пришёл к выводу, что он же в детдоме, точнее, в монастырском приюте детство провёл. А когда ты в детдоме растёшь, то даже твои личные вещи, они как бы «немного общие». И дать ими попользоваться – это само собой разумеется, и расстаться – проще. Вот он и расстался. И в детстве у него пару раз бывало, когда он своё оружие, из которого «вырос», просто раздавал другим детям.

– И знаешь, кто это рассказал? – Фёдор Семёнович с загадочной улыбкой обратился к Дарье Ивановне. – Его монастырский воспитатель и наставник в военном деле Анатолий Губкин. Первозванов как раз присутствующих с него представлять и начал. Ну, Толя тоже не так прост оказался. Я вспоминал, что где-то фамилия звучала; она не то, чтобы частая, но и не редкая. И вспомнил. Бы такой эпизод, когда на фронте, ну «за ленточкой», комбат избил генерала.

– Семён, – обратился граф к наследнику, – ты должен помнить, как раз в годы твоей юности произошло. Там генерал очень хотел «Героя» получить, а для этого была нужна громкая победа. Ну и прибыл покомандовать. Комбат, а это и был как раз Анатолий Губкин, его уговаривал не бросать людей в неподготовленную атаку: разведку там провести и позиции обработать предварительно артиллерией и дронами. В ответ генерал обвинил комбата в трусости. Ну, комбат сам людей в атаку и повёл. Напоролись на фланговый огонь и минное поле. Плюс с высоты по ним огонь вели. От роты меньше десятка человек вернулось: комбат вывел, кого смог. Вернулся Губкин в штаб, зашёл к генералу, вытолкал оттуда какого-то клерка, что на докладе был, и стал генерала избивать. Дверь-то быстро выломали: генерал под столом прячется, комбат в ярости его ногами лупит и кричит: «Бейся, сука! Или ты храбрый только пацанов на смерть посылать⁈». Ну, оттащили его. Офицерское собрание спасло тогда Губкина от трибунала тем, что всем полком написали рапорты об увольнении. Представь какая бы бомба была под министерство обороны – все офицеры полка уволились! Пришлось командованию инцидент замять и комбата просто уволили.

– Да-да, вспомнил, – согласно кивнул сын. – Генерала тогда «повысили», сняв с командования и направив в академию преподавать. А потом по-тихому с почётом на пенсию проводили.

– Вот. А Губкин после этого исчез. Оказывается, он все эти годы провёл в монастыре, конюхом там работал и детей военному делу учил. Так что военная школа у Первозванова была – будь здоров!

Фёдор Семёнович продолжил: – Представляешь, дорогая, я ехал, думал, полчаса на всё уйдёт – ну, обычно среди спортсменов, а уже тем более простолюдинов, полно людей недалёких; и это так, очень комплементарная характеристика. О чем мне с ним разговаривать, кроме как о том, что он классно всем по голове настучал? Приезжаю, он встречает. Поднимаемся. Оказалось, Первозванов собрал гостей, и помимо тех, кто его тренировал, видно, что старался кого-то из статусных подтянуть и повзрослее, чтобы разницу между мной и им «перекрыть». Присутствовал его друг, хотя и ровесник, но граф – Артур Гефт. Ну, это семейство сейчас все знают. А ещё – Протасов был, барон из Владимира. Да-да, дальние родственники Протасовых-Бахметевых. Их род тоже «македонцы» и молодой от Протасовых, Лука, в Москве на соревнованиях был как тренер для Первозванова. И ещё один барон – Аланкин с сыном Владиславом, тоже первозвановским тренером. И вышколенная обслуга шампанское разносит и фуршет по высшему разряду организован. Вот такой вот оказался простолюдин – больше десятка языков знает!

Супруга графа Дарья Ивановна рассмеялась: – Чудны дела твои, Господи: у простолюдина не просто дворяне, а два баронета в тренерах!

– В целом очень интересный человек. Я вас познакомлю, – граф слегка погладил руку жены. – Я договорился с Андреем, что мы подготовим выставку в Музее спорта и он приедет на её открытие и примет участие в автограф-сессии. Есть договорённости с другими спортсменами на приобретение их амуниции и оружия, но главные экспонаты уже в наличии, – счастливо улыбнулся граф.

Владимир. Гостиничный комплекс «Золотое кольцо».

Меня забавляло, что при проведении совещаний, каждый из докладчиков тянул за собой шлейф из своего прошлого – привычек, навыков, устоявшихся приёмов работы. Вот и сейчас мой «главноуправляющий», Александр Александрович Рябов, предпочитавший использовать «генштабовские» топокарты, выделяя на них нужные объекты цветными карандашами и условными знаками, развернул большую складку из склеенных карт и начал доклад.

Когда-то умение пользоваться бумажными топографическими картами почти кануло в лету: появившиеся «военные гаджеты» были лёгкими, удобными, понятными и многофункциональными. С их внедрением навыки «читать» топографические карты умирали, и выжили лишь потому, что оставшиеся в армии «консерваторы» настойчиво не желали переучиваться. И заставить их было невозможно – они же сплошь полковники и генералы. Чтобы вычеркнуть из военной жизни топографическую карту – этот ненужный атрибут древней эпохи, должна была произойти смена поколений в руководстве, и «новаторы» уже предвкушали, когда на совещаниях и «в полях» карты вымрут, как вымерли когда-то мамонты. Но неожиданно для генералов и большинства «юных военных гениев» над полем боя появились беспилотники. И устроили охоту на радиоизлучение. Каждое попадание недорогим квадрокоптером по планшету – минус офицер в рядах противника. Попытка «уменьшить фон» не помогла – «квадрики» совершенствовались быстрее. Бумажные карты оказались востребованы и в атаке, и устойчивы к механическому воздействию – даже попадание пули в полевую офицерскую сумку, насквозь прошивавшее карту, не мешало ею пользоваться. А вот планшет в таком случае становился ненужным хламом. Точнее – хламом нужным, так как его нельзя было выбросить и требовалось вернуть в штаб.

Вот и Рябов, один из консерваторов, предпочитал «бумагу». Вглядываясь в большой лист, расчерченный на квадраты широт и долгот, он докладывал: – Получены данные от Московской области с координатами интересных для нас свободных участков, проведён их осмотр, предварительно намечены возможные районы размещения объектов.

Костя и Марк, пользующиеся архитектурными планшетами, с которыми они управлялись со скоростью автогонщиков, продолжают доклад: – Необходимо хотя бы предварительно определиться по месту строительства, уточнить состав объектов, возможное водо– и энергопотребление…

Подключив к разговору Матвея Давидова и ещё нескольких специалистов, крутим карты и планшеты, рисуем линии дорог и квадратики зданий…

От того, какой вариант выберем сейчас, мы можем избежать многих головных болей в будущем. Или получить их. Общий настрой мне понятен, и я его поддерживаю: если удастся что-то сделать до морозов, то весной можно будет раньше возобновить стройку.

– Почему этот участок выделен необычным цветом? – задаю вопрос архитекторам.

Переглянувшись с Марком, Костя отвечает: – Это объект культурного наследия; усадьба Ваньково, а точнее то, что от нее осталось – старый заросший парк и такая же заросшая трёхсотлетняя дорога. Там было имение Васнецова. Ну, который художник. Само имение не сохранилось.

Задаю вопрос: – Но этот участок вклинивается в те земли, что мы хотим купить. Нам же его не продадут?

С противоположного конца стола отвечает Виктор Дитерихс: – Такие объекты сдают только в аренду. На девяносто девять лет, по цене рубль в год за гектар при условии восстановительных работ.

– Там же только парк и дорога? Они не большие, а помимо них значительная территория закрашена в такой же цвет.

Вновь отвечает Дитерихс: – Никто не берёт, поэтому постепенно прирезают участок землёй, не являющейся культурным наследием, надеясь кого-то заинтересовать.

Задаю вопрос архитекторам: – Вода там рядом есть?

Но Костя и Марк смотрят на Матвея Давидова, переношу взгляд на него, и Матвей отвечает: – Полно, хоть упейся. Вот справка по водным ресурсам с указанием состава воды, вот по бурению в этом районе, а.… вот тут… почвы.

Ещё с полчаса покрутив карту, понимаю, что решения все ждут именно от меня. И переложить эту «задачу» не на кого. Немного подумав, говорю: – От Ванькова мимо парка, который мы восстановим, прокладываем дорогу и километрах в трёх от него строим деревню. Назовём Васнецово. От неё в одну сторону – дорога в низину – к конюшням, в другую, к холмам у реки – к приюту. По составу объектов вроде всё обговорили. Конкретную привязку делайте с учётом почв, высот и гидрографии.

Все шумно складывают бумаги и карандаши, переговариваются и намечают график работ. Им легко – каждый делает своё дело, в котором он разбирается. Мне же постоянно приходится заниматься тем, в чём я не разбираюсь и чего зачастую не понимаю.

* * *

Еду к облаку – Гефт просит новые шарики разных типов. Сижу, заряжаю. Уже третий день пытаюсь «забить под завязку» два полуметровых шара, но так как и «обычные» нужны в немереном количестве, заниматься только ими не получается. А от облака автопилот везёт меня в монастырь: отец Игнатий идёт на поправку, продолжаю контролировать и направлять этот процесс. У облака и в монастыре мне проще – это и есть моё «дело». На «новых землях», неподалеку от будущей деревни находятся два магических облака, надо будет до морозов там побывать, оглядеться.

Россия. Юго-западная зона локального пограничного конфликта.

Прибыв в штаб полка, Эдуард Полуэктин получил от дежурного направление «дальнейшего движения»: как оказалось, его вызывали не просто «в штаб», а к командиру и подойдя к его кабинету, Эдуард Полуэктин на минуту остановился, поправил форму, успокоил возникшее волнение от предстоящей «встречи» с начальником и резко постучал в дверь.

Услышав «Войдите!», он распахнул дверь, решительно шагнув в кабинет; остановившись, Эдуард слегка щёлкнул каблуками берцев и вскинул руку к кепке: – Товарищ гвардии подполковник! Гвардии рядовой Полуэктин по Вашему приказанию прибыл!

– Проходи ближе, – махнул рукой, вставая командир. Помимо комполка, в кабинете находились заместитель, начальник штаба, заместитель по воспитанию и ещё несколько незнакомых офицеров, сидевших за длинным столом.

Сердце Эдуарда тревожно ёкнуло: – Не накосячил ли я где? – мелькнула у него мысль. Он стал лихорадочно перебирать в своём мозгу последние «прегрешения», но не находил ничего такого, что бы «тянуло» на «беседу» в таком составе. Имевшаяся пара недавних «залётов» заслуживала нахлобучки от командира взвода, максимум от ротного: был в полку своеобразный «Табель о рангах», ранжировавший нарушения по размерам ущерба воинской дисциплине, и как следствие – методу «внушения» и должности руководителя, который «ставил на место» подчинённого, и ни одно из совершённых Полуэктиным «преступлений» перед Уставом за всё время службы не заслуживало разбора на уровне командира полка.

Подполковник сделал шаг навстречу «гвардии рядовому», протянул ему руку, которую Эдуард тут же пожал; у Полуэктина отлегло от сердца: – Если бы командир вызвал, чтобы устроить «разбор полётов», руку бы он точно не протянул и улыбаться не стал, – подумал он.

Командир полка повернул голову в сторону стола: – Начальник штаба!

Все офицеры встали, а начштаба открыл папку: – Выписка. Указом его императорского величества Николая Петровича Романова, за мужество и героизм, проявленные в зоне локального пограничного конфликта, медалью «За боевые заслуги» награждён гвардии рядовой Полуэктин Эдуард Валентинович!