Текст книги "Адепт II: Вечный Огонь (СИ)"

Автор книги: Алексей Скуратов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Существуют те вещи, которые нельзя изменить или предугадать. Те вещи не зависят от желаний и возможностей, они просто есть. Носят имя Фатум или попросту Судьба. Носят имя Предназначение. Предначертанное. Они происходят, не взирая на последствия. Происходят, перечеркивая жизни и круто поворачивая события.

В глазах Блэйка полыхнула молния. Он знал эту магию. Знал, потому что сам обучал ей когда-то давно, на холме, мальчишку восемнадцати лет. Та молния вырвалась из пальцев чародея, что стоял на мосту перед парой ингваровцев – тоже колдунов, готовящих нечто смертоносное.

С порывом ветра сорвался и снег. Редких снежинок стало больше, за доли мгновений их число росло, перерождалось в полчище, секущее кожу. Скованная тончайшим льдом Висперн покрывалась новым слоем. Белела.

На Ифрита чертом налетел всадник Сотни, едва не сбил с ног, закружил, пытаясь свалить магией. Оставлял на месте, когда так нужно было ударить в спину паре на мосту, чтобы освободить путь и выдать себя перед парнем. Слова девочки-видения оживали. Слова девочки-видения гремели в сознании, ломая черепную коробку.

Очередной разряд молнии прошел мимо, ударил в лед, и тончайшее зеркало лопнуло, а черные воды хлынули под мост, зловеще шепча тяжестью. Ингваровцы атаковали. Молодой чародей едва успевал, и его наставник был бессилен: только успевал краем глаза наблюдать за ним, чтобы не потерять из виду. Всадник Сотни едва не зацепил Реввенкрофта призрачно-зеленым всполохом, вернулся в исходную позицию, накинулся снова. Накинулся, и напоролся на ходовый импульс, что сплющил его и вбил в снег.

Блэйк развернулся, замахнулся в сторону моста; глаза побелели полностью. Руки, поднятые на уровне плеч, сыпали рыжими искрами. Сейчас волна концентрированной магии вырвется из напряженных пальцев, в мгновение настигнет карателей и превратит их в живые факелы, которые свалятся в воду, сейчас…

Поднятые в знакомом жесте руки парня опустились. Пара стрел, тихо просвистев, нашла живое тело, и каратели сорвались. Добили чарами, безошибочно настигнув открытую мишень, ноги которой дрогнули, подкосились, не выдержали. Сверкающая полоса разорвала воздух, ударила в грудь. Напрямую. С чудовищной силой.

Чародей не вскрикнул. Свалился с моста, с высоты в семь футов. В ледяную черную воду.

Ифрит не набрасывал варианты и не считал ходы. Поджег колдунов и как сумасшедший бросился к реке, сбрасывая на ходу плащ и ножны. Не думая, с разбегу нырнул в ледяную воду, морозную настолько, что та обжигала. Гул сражения глухо доносился до него сквозь толщу вод. Он не сразу смог схватить рукой идущее на дно тело, в лучшем случае потерявшее сознание. О худшем он не хотел думать. Не верил в худшее.

Рука едва ухватила его за ворот дублета, рывком потянула на поверхность. Видны были над поверхностью горячие всполохи, волны огня, разряды молний и красивые всплески, напоминающие цветом малахит трав под лучами летнего солнца. Сердце обливалось кровью. А на поверхность он тащил безвольное тело, что, возможно, уже потеряло жизнь.

Первым, что Блэйк увидел на заледеневшем берегу, была фигура лучницы. Лучницы, у которой по некрасивому лицу, освещаемому беспрестанно горящими в ночи чарами, градом катились слезы. Она, тем не менее, не растерялась. Бросилась к выбирающемуся колдуну, приняла тело и потащила от воды, не обращая внимания на ужасы бойни и возможность умереть от заклинания. На ее глазах, что плохо видели от слез, высокий черный мужчина, с которого текли ледяные ручьи, бросился к парню, склонился к неподвижной груди в попытках различить сердцебиение. Он что-то бессвязно шептал, связно ругался. Все еще владел собой, потому что нахлебавшийся воды парень, кажется, все еще жил. Потому что легкие не успели наполниться речной морозной влагой. Мужчина зло прошипел, поднял тело под спину и принялся за торчащие из молодого чародея стрелы. Одну – в плече. Вторую – в бедре.

Лучница не сдерживала всхлипов. Бросилась к нему, хватая бездвижную холодную руку. Прижала к мокрой от слез щеке.

– Не лезь! – рявкнул Ифрит, отламывая обагренный наконечник стрелы и вытаскивая ее за хвостовик, увенчанный пестрыми перьями, тут же останавливая магией открывшееся кровотечение.

– Ты ведь колдун! – зарыдала в голос девчонка, не отпуская руку, – ты можешь помочь!

– Заткнись, девка! Заткнись, говорю тебе!

Лучница задыхалась. Лучница не отпускала руку и касалась мокрых, прилипших ко лбу коротких темных прядок парня.

Блэйк щелкнул пальцами, выпаривая воду из одежды. Бой грохотал за мостом, сотрясая землю, вой и крики не утихали. Кажется, слова Селесты сбылись. Каратель поднялся из мертвых и настиг остатки доротеевской своры. Каратель бесстрастно убивал.

– Живо тащи мой плащ и оружие, – прошипел черный, судорожно растирая шпинелевый медальончик. Отдаленное ржание коня тут же резануло слух, перебило вой и лязг. – Шевелись, соплячка!

Девчонка кинулась к вещам, послушно протянула страшному человеку то, что он просил, стараясь не смотреть в его чудовищные глаза, от созерцания которых мороз бежал по шкуре. Она не могла успокоиться и прийти в себя. Она была в истерике.

Вороное чудовище, поднимая колючие ворохи, слепящие глаза, пробиваясь черным монолитом сквозь разбесившуюся пургу, примчалось к жуткому хозяину, мотнуло головой. Хозяин же, закутав потерявшего с внешним миром связь парня в собственный плащ и подняв его на руки, словно тот ничего не весил, взобрался в седло, удерживаясь на беспокойном монстре.

– Я не позволю его забрать! – прокричала девчонка, поднимая на чародея лук с натянутой тетивой. Ее руки колотила нервическая дрожь. Стрела ходила ходуном.

– Только попробуй, – предупредил Ифрит, – и я выбью из тебя душу. Только рискни.

Лучница бросила оружие, сползла в снег. Закрыла лицо руками и сжалась в маленький беззащитный комок, а ее плечи крупно вздрагивали.

Всадник развернул Мракобеса, ударил его, пуская в крупную рысь – максимальный темп по глубокому снегу через страшную метель. Парень был бездвижен. Свалился бы вниз, если бы не надежно удерживающая его рука. Блэйк знал только одного человека, что мог помочь Аскелю. Знал, где его искать. Мог успеть, ибо Мракобес не знал устали и пер даже в ломающий ребра мороз, тараня снежные заносы. Яркий огонек освещал мрак и вел вперед. Была глубокая ночь…

И он не сразу понял, что девчонка бросилась следом. Наращивал темп, но ее мерин гнался по глубоким следам. Хвостом бежала чья-то лошадь. Лошадь, что, по всей видимости, принадлежала молодому чародею.

Вечный Огонь, разгоревшийся на доли секунды, вновь едва теплился.

Страшная пурга отчаянно пыталась сбить с пути и обрести на страшную гибель в белом плену…

Но черный колдун гнал в Горелесье. Черный колдун готов был приставить нож к горлу того, кто мог спасти Аскеля, жизнь в котором после прямого попадания чар держалась на последней ниточке.

Комментарий к Глава десятая: «Фельсфринский мост»

* – Глефа – я б сказал, что это лезвие на палке, но глефа есть оружие для ближнего пехотного боя, состоящее из полутораметрового древка и наконечника по типу фальшиона. (Меж тем фальшион – клинок с выгнутым лезвием, заточенным с одной стороны)

** – Эспадон – тяжелый рубящий меч, предназначенный для работы исключительно двумя руками. Вообще-то ими орудовали дяди роста выше среднего, крепкие и сильные мужики, мастерски машущие железкой, но что вышло, то вышло.

========== Глава одиннадцатая: «Хозяин леса» ==========

«Забытые практики зачастую перечеркивали наши понятия о современной медицине. Мы собственными глазами видели, как творили чудеса полуслепые отшельники, изуродованные возрастом и ревматизмом. Будучи незнакомыми с азами прикладной хирургии, они проводили тончайшие работы! А мы, элита лекарского искусства, разводили руками… Нет, было что-то не от мира сего в способностях друидов и знахарей.»

Катрин Шеат. «Заметки о любительских практиках».

И если Рагну, одетую в грубые, но теплые меха, сгибало морозным ветром пополам, то тот черноволосый и страшный человек в легких черных одеждах – длинных, до щиколоток, напоминающих котту* – лютого холода не ощущал вообще. Он молчал, удерживал рукой бессознательное тело, болтающееся в седле, словно покойник в петле, и изредка охаживал бок чудовищно огромного коня легкими ударами плетки, подгоняя по глубокому снегу.

Юная лучница прижималась к шее мерина, пытаясь укрыться от пурги, едва поспевала следом – глубокие рытвины быстро заносило, и ее скакун с трудом нагонял вороного исполина, не чуящего усталости, таранящего заносы. Завершала эскорт запряженная лошадь без всадника, что то и дело взвизгивала. Блэйку оставалось только мысленно проклинать эту ночь, Сотню, Виртанена и в особенности настырную девчонку, увязавшуюся следом. При одной мысли о том, что Аскель успел с ней натворить много чего интересного и увлекательного, желание прирезать девку возрастало. При одной мысли о том, что виноват в этом был не кто иной, как он сам, хотелось выплеснуть злобу чем-то истинно страшным и пугающим, а потом влезть в петлю.

Они преодолели полторы версты, и только тогда слух сквозь пургу перестал улавливать грохот взрывов, а пальцы боле не кололо от лютой эманации, бьющей по вискам отбойным молоточком.

Грудью Ифрит слабо ощущал, что парень еще подавал признаки жизни – едва заметные, смутные, но дающие надежду на то, что не все еще потеряно. Немножко времени. Какой-то неполный час, и он найдет хозяина здешних лесов, попросит о помощи, а если тот откажет, то заставит помочь. Ему было безразлично, какими методами. В темноте и мраке собственного плаща он едва мог рассмотреть побелевшее лицо, но отмечал, что то успело заметно измениться. Не понимал, в каких именно чертах, но оно было иным. Искаженным смертью, что стучала в дверь, вероятно…

Петляли по Горелесью. В громадах древних чертогов пурга не ощущалась столь сильно и метель казалась всего лишь снегопадом, однако деревья, пропускающие через свои черные и плотные стены белые крупные снежинки, истошно и страшно гудели, качая многотонными стволами, что уходили в ночное беззвездное небо, затянутое пеленой одичавшей пурги. Молчали волки, прятались в логовах, склоняя морды перед разбушевавшейся стихией, жались друг к другу в попытке согреться и скулили от сгибающего голода, что беспрестанно тревожил их сознание. Даже лесные духи вроде леших и Стражей прятались где-то в непроглядном мраке, таились в забытых берлогах, в заросших кустами оврагах, куда не пробиться человеку.

Горящий огонек освещал путь, бросал свой белый свет на кроны деревьев, а те оставляли на снегу страшные черные тени, что длинными ведьмиными пальцами касались чистого наста, тревожа лесную красоту. Мракобес храпел, тащил на спине удвоенный вес, высоко поднимал ноги, преодолевая глубокие сугробы. Рагна, сжав зубы, не отставала и буравила взглядом чародейскую спину, дрожа то ли от дикого холода и бешеной метели, то ли от животного страха перед тем, кто сидит на вороном коне и тащит парня, который и неизвестно, жив ли вообще. Блэйк чувствовал этот взгляд, излишне злился, но не срывался на девчонке по одной причине: она буквально спасла его жизнь, пристрелив подкравшегося ингваровца, коему ничего не стоило снести его голову. Блэйк подгонял коня, пальцами свободной руки потирал висок, пытаясь унять боль. Боль не утихала, но его глаза снова страшно заблестели странным, отталкивающим белым блеском, и он мог прочесывать местность, выискивая следы живого.

Рыжим светом горело множество петляющих волчьих лап, топтавших снег еще сутки назад, свежие, вечерние, что принадлежали лисице, линеечкой уходили в лесную глушь. Горели крохотные лапки невесть откуда взявшихся птиц, видно было, как пылали огромные, с конскую голову, страшные лапы Стража, который брел по Горелесью не меньше трех суток назад. Совсем тусклыми были оленьи копыта, рывшие тогда еще тонкий наст не меньше двух недель назад. Он различил уже не менее дюжины следов, но одного не мог увидеть: следов человеческих. Ночь умрет через несколько часов. Они брели в поисках того, кто мог помочь, уже достаточно долго, а Аскель не восстанавливался. Ифрит вообще сомневался, была ли сейчас в нем хотя бы жалкая крупица магии. Хотел бы дать ему необходимое, но тот трюк не проделать в одиночку. Принимающий был без сознания.

Парень дрогнул, и сердце чародея на мгновение остановилось. Он тут же остановил коня, замер, но услышал только слабое, болезненное дыхание. Едва откинув край плаща и стянув зубами перчатку, коснулся лба. Кожа была холодной. Кожа напоминала безжизненный мрамор, и его пугали эти непроизвольно возникшие ассоциации.

– Что случилось? – придушенным слезами голосом спросила лучница, почти поравнявшись с черным всадником.

Но всадник не ответил. Пустил Мракобеса крупной рысью, заставляя пробивать заносы и идти вглубь Горелесья. Он судорожно, отчаянно искал человеческий след и отчетливо ощущал, что ему на самом деле плохо от панического страха перед смертью адепта. Отчетливо ощущал, что скоро совсем потеряет голову и начнет неадекватить, схваченный ужасом за самое сердце.

Исполин петлял, объезжал массивные деревья, начинал медленно уставать. И неудивительно: любая другая лошадь протянула бы ноги еще несколько часов назад – в том бешеном забеге к Фельсфринскому мосту по сугробам, через потоки воющего морозного ветра.

«Держись, парень! Держись! Совсем немного!» – повторял одно и то же Ифрит, едва ощущая жизнь в холодеющем теле. Мороз лютовал, злорадствовал, сгибая Рагну пополам, заставляя ее ложиться на конскую шею. Мороз трещал ветками, перепрыгивая с дерева на дерево, и страшно было представить, что он был даже не йольским. Скоро зима станет еще суровее, злее, беспощаднее, и тогда даже самые теплые меха не будут согревать тело, спасая от страшной участи: смерти в белоснежном плену… Вороной титан шел медленнее, тяжело хрипел. И паника завладевала чародейской душой.

Что, если он привезет уже мертвое тело? Как вообще можно смириться с тем, что его адепт попросту не выдержит, попросту… сломается? Душа покинет его, и Блэйк будет держать холодного мертвого парня, что пал в последнюю минуту. По капризной воле капризного случая.

Он почти отчаялся, как заметил краем глаза свежий, лишь недавно занесенный пургой след. Не поверил собственному зрению, что в былые времена подло подводило и оставляло, но теперь… нет, теперь оно не лгало. Ибо там, на спуске с лесной возвышенности, он отчетливо видел человеческий след, который мог принадлежать лишь одной душе во всем Горелесье. Коснувшись пальцами артерии адепта и убедившись в том, что тот еще жив, тронул Мракобеса, заставляя его – вымотанного до отказа – переть дальше, разбивая в снежную пыль заносы. Хозяин леса не мог уйти далеко. Так не должно быть.

Была глубокая беззвездная ночь. Гудели стволы деревьев, шумели хвойные припорошенные лапы, и тучи грозно смотрели на белые земли бескрайнего Севера. Мороз, треща, несся по верхушкам кедров. Издевательски посмеивался в колючую бороду, что звенела тысячами льдинок. В заросшем овраге, в самом сердце Горелесья, переходящего в Северные Копи, Блэйк наконец нашел искомое. Нашел косой домишко, крытый кедровыми лапами – темный, заросший, старый, ровно как и его обладатель. За затерянным в стенах леса жильем, в метрах двухстах, чернели скалы, с которых, тихо шумя, падала извечно незамерзающая вода, стекающая в мелкое озерцо. В мутных окошках не теплился огонек лучины, из трубы тончайшей струйкой тянулся сизый дымок, уходящий в зимнее пасмурное небо. Пурга не стихала. Пурга мела.

– Следи за лошадьми, – тихо проговорил чародей девчонке, с трудом сползшей с пепельного мерина. Проговорил и спрыгнул в снег по колено, принимая на руки бездвижное тело – холодное и едва живое. Столь ценное и хрупкое.

Ифрит выдохнул, ударил носком сапога в прочную, повидавшую виды дверь. Не услышав ответа, ударил снова – ощутимее, сильнее. Теряя последние крупицы самообладания. Из домика послышалось ворчание, шарканье ног, та тяжелая поступь старого человека. Дверь с тихим скрипом открылась, и на порог, складывая ну груди руки, вышел седобородый, высокий, мрачноватого вида друид. Повисла гробовая тишина. От усталости и волнения ноги едва держали Рагну.

– Черт бы тебя побрал, – пробурчал старик, хмуря брови. – Я же говорил тебе, говорил, дурная ты кровь, не ищи меня. Чего забыл?

– Помоги, – прошептал чародей, – он умирает, Стиг.

***

Друид молча пропустил его в жилище, высота потолка которого не позволяла встать в полный рост. Метнулся к свече, высек искру, разжигая фитиль, и пальцем указал на стол, с которого тут же сгреб сухие травы и пару увесистых пыльных фолиантов. Чародей, опустив парня на грубую и жесткую поверхность, звонко щелкнул пальцами, и одна из комнатушек приобрела отчетливые очертания в теплом свете четырех светочей, левитирующих под низким потолком. Плащ свалился на деревянный пол с характерным звуком. Только теперь руки Блэйка колотила мелкая дрожь.

– Быстро и по делу: что с ним?

– Очень мощная магия, – тут же выдал чародей, и мрачноватый хозяин чертыхнулся. – Получил чуть больше двух часов назад… И стрелы. В плечо и бедро. Я вытащил их, не думаю, что повреждены кости…

– Здесь я определяю степень повреждений, – жестко прервал его друид. – Иди, за хатой есть крытый загон. Заведи лошадей и, ради Богов, пусти сюда девочку. Не перечь. Давай, давай, братец, тут я руковожу! Никуда твой мальчишка не денется. Живучий, как черт. Если ты смог дотащить его до меня, то оклемается. Иди. Я приготовлю необходимое.

И младший смиренно подчинился.

Без слов вышел наружу, молча указал лучнице на хату, беря под уздцы ее взмыленного пепельного мерина, спина которого уже покрылась тонким слоем снега. Он дрожащими руками распрягал одно животное за другим, а когда дело дошло до увязавшейся следом кобылы, не нашел сил, чтобы ругаться. Рыжая, с белой проточиной на морде лошадь была ему знакома. Он уже видел ту чертову скотинку, на которой, прижавшись к стройной шее, летел тогда Аскель, тогда, когда Хантор и Давен еще были рядом, а Сотня перебила добрую часть доротеевской своры, оставив в живых по счастливой случайности лишь юного Алена. Кобылка покладисто позволила стащить с себя седло и уздечку, расправить на шее огонь стриженной гривы. Он не стал рыться во вьюках. Почему-то не мог себе позволить прикоснуться к… чужому? Пожалуй, так. Ифрит был далек от двадцатипятилетнего парня.

Мракобес укоризненно прожигал хозяина глазами-плошками, но короткую ласку все-таки принял, чуть вздрогнув, когда рука прошлась по массивной шее. Исполин устало толкнул мордой в хозяйскую грудь, замер. Было что-то слишком разумное в этом норовистом коне. Было в нем что-то необъяснимое, и чародей дорожил этим вороным титаном. Но лошади лошадьми, а себя нужно пересилить и вытащить с того света адепта, а потом, дождавшись того часа, когда он очнется, поговорить о многом. Вымолить, в конце концов, прощение. И он решился. Даже будучи смертельно измотанным, собрал волю в кулак и вернулся в хату, где друид стоял над раздетым по пояс телом – истощенным, покрытым чернильными синяками и бледным, как смерть.

Стоящая у стола Рагна, стирающая с заплаканного лица слезы, была отправлена стариком в сенцы. Блэйк поражался тому, сколько власти и силы было в голосе и интонации старшего брата. Он был крайне убедителен, и лучница, тихо всхлипывая, не сказав и слова против, покинула комнату. Друид закатал рукава. Выдохнул.

– Дело дрянь, – честно признался Стиг. – Мальчишка отхватил по первое число. Здесь не обойтись без целительных чар, и тут-то без тебя не обойтись, братец.

– Я не умею исцелять раны, – прозвучал надломленный голос. – Я всего лишь убийца.

– А теперь утри на морде слезки и соберись! Мне нужна твоя Сила. В качестве проводника я буду искажать и перенаправлять твой поток, но, Блэйк, это не останется без последствий… Возможно изменение стихийности его чар, внешние метаморфозы, даже провалы в памяти. Ты понимаешь, о чем я? – чародей кивнул. Ему было безразлично, по сути. Главное, чтобы жил. – Тогда начинай.

И минуты понеслись. Колдун, сжимая старческую руку Стига, аккуратно переливал Силу, и та, проходя через друида, медленно вторгалась в ослабшее, едва живое тело, залечивая страшные раны. Тот удар основательно повредил органы, сбил магические пути, и теперь их приходилось восстанавливать почти с нуля, вновь плести ту затейливую паутину, по которой бежала его сверхъестественная энергия, позволяющая по одному щелчку пальцев поднимать на воздух землю и высекать пламя из небытия.

Глубокой ночью спал мир, но в домике, над которым выла пурга, горел колдовской свет, и тащили с того света молодого парня две родственные души, в жилах которых бежала одинаковая по матери кровь. Старик молчал, шарил по холодной коже рукой, лавируя потоками, а чародей, готовый отдать адепту и собственную Силу, и жизнь, и душу, стоял на слабых ногах и не сводил глаз с изменившегося за пять лет Аскеля. Короткие темные волосы, почти наголо выбритый затылок, бледное лицо – все так же покрытое редкими веснушками, но огрубевшее, возмужавшее. В правом ухе красовалась серьга – серебристая тяжелая капелька. Он больше не наблюдал той добродушности и доверчивости, слабости, уязвимости. Он читал ожесточение и смертельную усталость. Улавливал нечто присущее тому зверю – легендарному Сорокопуту… и сокрушался еще больше. Вина лежала только на его плечах.

Молодой чародей дышал чаще, болезненно хмурил брови, но друид уверял, что это совершенно нормальная реакция. Парню было тяжело принимать чужую магию, в особенности столь тяжелую и темную, но тем не менее та шла ему на пользу, и организм медленно восстанавливался. По крупице. Словно огромная мозаика из элементов размерами с маковое зернышко. Худая грудь часто поднималась и опускалась, его начинало колотить, и чародей не скрывал собственного волнения. Нужно было видеть его лицо, когда с учащенным дыханием смешались и внешние изменения. Темные волосы начали седеть.

– Боги… Что за чертовщина, Стиг?

– Я предупреждал, – спокойно произнес старик, переводя шершавую ладонь на область колотящегося, как сумасшедшее, сердца. – Скоро все закончится. Переживет последний рубеж – выберется. Увеличивай концентрацию. Лей больше.

– Мы убьем его, – качнул головой черный.

– Не рискнем – умрет однозначно, – поставил точку друид, и чародей, выдохнув и прикрыв глаза, нарастил мощь. Он уже не смотрел на парня, бессильно опустил взгляд в пол, отдавая Силу под контроль брата, которому сейчас так не доверял, и тем не менее не мог иначе: не знал тех, кто еще смог бы сейчас побороться за ту хрупкую, висящую на волоске жизнь. До утренних сумерек оставалось не больше часа.

Пурга, лютовавшая за окном с самой ночи, медленно унималась, безбожный ветер стихал, и земли утонули под снежными заносами. Мороз уже не ощущался так сильно, и теперь в хате становилось теплее – жар не выдувало из покосившейся хибарки в лесной глуши, у подножий древних, пугающих чернотой и остротой камней Северных Копей, с которых падали незамерзающие, ледяные, кристально-чистые потоки воды.

В стенах шуршали мыши, и друидский котяра – огромное, лохматое и полосатое чудовище, тараща зеленые глаза, сверлил взглядом пустоту, выискивая серых проказников. В небольшой печи догорал огонь, и старик бы давно подбросил туда дров, но держал руку на горячей коже, покрытой испариной. Парень был на грани, горел огнем, часто дышал, словно только что пробежал несколько верст. Стиг видел, что в это время происходило с младшим братом, и знал, почему тот так реагировал, когда решался вопрос жизни и смерти молодого человека. Знал, но молчал – ему не было дела до пристрастий развращенного некогда властью и богатством колдуна, за которым он следил много, очень много лет. Ему не было дела до того, кого предпочитал и сам Аскель. Он был друидом и отдал свою жизнь служению силам всемогущей Природы. Отдал ей всего себя и считал своим долгом помогать всему живому.

Когда старик разжал чародейскую руку и с усталым вздохом смахнул с морщинистого высокого лба капли пота, все закончилось, и за мутным окном медленно начало сереть. Его ассистент, опираясь на стол, тяжело дышал, потирал пальцами висок, будто сжимаемый тисками. Когда Блэйк отважился взглянуть на адепта, тот был уже полностью седым. Темные волосы за несколько часов превратились в светлый пепел, но он, так или иначе, был жив. Глубоко дышал и был по-человечески теплым.

– Теперь им займусь я, – произнес Стиг, потирая переносицу. – Сейчас подлатаю его раны, отмою, и дело будет, что надо. Его жизни больше ничего не угрожает. Мальчишка крепкий. Шел бы ты спать, братец. Неважно выглядишь.

– Успею, – бросил чародей.

– Отсыпайся, пока можешь. Если он придет в себя раньше, дам тебе знать, – заверил его друид и опустил грубую старческую руку на плечо. – У нас впереди еще прорва времени.

Ифрит, недовольно нахмурив брови, все-таки к совету прислушался и, с трудом передвигая ноги, доплелся до немудреного ложа. Он провалился в глубокий сон сразу же, как только лег. Уже не слышал звона стекла, плеска воды и частого скрипа старой двери. Не слышал, как хозяин этих мест рвал полоски чистой ткани, чтобы перевязать сквозные раны в теле парня – благо, стрелы и впрямь прошли навылет через мягкие ткани, не потревожив кости. Он не видел, как измотанный за бессонную ночь старик кружился по хибаре. У него были свои заботы: следил за состоянием молодого человека, долго возился с лошадьми, которые требовали воды и сена, не давая покоя просящим ржанием. С полудня его заботы разделила и Рагна, заметно повеселевшая при первой вести, что Аскель жив и уже приходит в себя.

В свое время Давен преувеличил, когда сравнил семнадцатилетнюю девчонку с моровой язвой. Ее простое лицо не блистало красотой, было серым и невзрачным. Эти карие глаза, бледные губы, короткие и прямые ресницы. Тусклые каштановые волосы, заплетенные в увесистую косу. Низкий рост и неказистая плоская фигурка. Ничего необычного, только прирожденный талант к стрельбе, который не раз спасал ей жизнь. Друиду девочка понравилась: та не отставала и делила с хозяином работу, добывая с незамерзающего озера воду, выстирывая окровавленные вещи Аскеля, что не пришел в себя ни днем, ни вечером. Тем не менее дышал он ровно, сердце билось в умеренном ритме, не было никаких признаков простуды или чего-то еще в этом роде. Даже опухоль со сквозных ран начала спадать уже к ночи, коя не стала пугать ледяным ветром и страшной пургой.

К вечеру проснулся и чародей, созерцая идиллическую картину: в той самой комнате, сидя на низеньком стуле, его старший брат чесал некогда обмороженное ухо огромного, громко мурчащего кота, а Рагна в свете лучины орудовала иглой, приводя в порядок темную рубашку, которая была бы в пору только одному человеку. Человеку, который в данный момент все еще спал.

– Так и не пришел в себя? – сухо поинтересовался чародей, прислоняясь плечом к стене.

– Очнулся на пару минут и тут же вырубился снова, – сообщил старик, перебирая пальцами кошачью шерсть. – Он стабилен, но все еще слаб, как слепой щенок. Дай ему время. Если есть желание, то он там, – сообщил он, указывая на закрытый куском плотной материи проход.

Блэйк коротко и благодарно кивнул; пригнувшись, прошмыгнул в крохотную комнатку, вмещавшую только узенькую кровать и грубо сколоченный стул. Однако Ифрит им не воспользовался. Опустился на бревенчатый пол и накрыл рукой теплую кисть. Он все еще не мог поверить, что касается уже двадцатипятилетнего парня, полностью поседевшего, истощенного от нескончаемых бегов и мучительной жизни, где не приходится и мечтать о покое и тишине. Он все еще не мог поверить, что вообще может прикоснуться к нему после пяти лет разлуки. Аскель был так близко и так далеко…

– Выбирайся, парень, – прошептал чародей, сжимая его руку. – Я еще о многом должен тебе сказать.

Комментарий к Глава одиннадцатая: «Хозяин леса»

* – Котта – туникообразная верхняя одежда. Говоря проще, мужское платьице. В данном варианте шмот до пяток, напоминающий скорее не то комичное нечто, кое выдает гугл, а фэнтезийную одежку, в которую зачастую наряжают разномастных героев RPG.

========== Глава двенадцатая: «Дела давно минувших дней…» ==========

Когда Блэйк покинул Аскеля, Рагна уже ушла спать, и только старый друид сидел перед огнем, почесывая некогда обмороженное кошачье ухо. Огромный котяра, пуская когти в колени хозяина, трещал собственную мудреную песню и щурил зеленые хищные глаза от нескрываемого удовольствия и заветного полосатого счастья. Стиг, который держался на ногах еще с глубокой ночи, не спал. Серыми глазами смотрел в печной огонь, и его морщинистое лицо выражало полное спокойствие, некую одухотворенность, которой никогда не было в выражении хладнокровного убийцы и темного чародея – его младшего брата.

Черный перенес стул к огню, устроился рядом с хозяином хибары и, протянув ноги, вымученно вздохнул. Ему не нравилась эта гнетущая тишина, ожидание уничтожало его, того, кто ждать ненавидел, и постоянное чувство беспокойства, нехорошей тревоги давило на мозг. Время летело чудовищно быстро, когда его так хотелось задержать, а сейчас ползло медленнее черепахи. В стенах покосившегося домишки шуршали мыши, но коту, кажется, это было безразлично. Сейчас он был занят куда более важным делом, чем ловля, а как известно, любому занятию – свое время. И сейчас, когда ночь накрыла Горелесье, и ветер тихонько поскрипывал макушками высоких кедров, настало время разговоров.

– Той ночью ты должен был умереть, – тихо произнес чародей, складывая на груди руки. – Я собственными глазами видел, как отец всадил в тебя мясницкий нож, и ты упал. Упал, как падают только мертвые. Каким образом ты выжил, Стиг? Каким образом ты, некогда амбициозный мальчишка, горящий желанием уйти в наемную армию, стал друидом, стариком не от мира сего, что скачет по лесу и собирает травки, обнимаясь с деревьями и рассказывая сказочки на ночь зайчикам, волчкам и белочкам? Ошарашь меня. Ибо я не знаю, какой ответ не ввел бы меня в ступор.

Стиг тихо рассмеялся в белоснежную бороду, оправляя ее роскошь старой сморщенной рукой, покрытой синими узлами выступающих вен. Когда он смеялся, морщины у серых глаз становились глубже, отчетливее. Тем не менее он прекрасно выглядел для своих ста двадцати. Прямо-таки потрясающе, учитывая и то, что от рождения он был чистокровным человеком.

– Я не сомневался в том, что ты спросишь. Профессиональный интерес, да? Ты, колдун, который при том чудесным образом забитый скептик, жаждешь всему найти разумное и логичное объяснение. Удивлю, братец. В моем чудесном спасении лежит простая истина, подтвержденная множеством факторов. Здесь нет чудес. Ты прекрасно помнишь ту ночь. Было сухо и жарко, не так ли? Прекрасная погода для чудовищного пожара, в котором погибли десятки людей… Не строй недовольные мины, Блэйк. Убийства – это то в тебе, с чем я вряд ли смогу смириться. Такова уж моя друидская натура и одна мания не от мира сего: служить природе и знать цену жизни.