Текст книги "Французские гастроли (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковригин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Annotation

Начало тридцатых годов прошлого века. Молодой но уже популярный в Одессе композитор Михаил Лапин получает направление на стажировку в Парижскую Консерваторию. В его личных планах не только изучение музыки но и обучение пилотированию в одной из частных лётных школ. Неожиданное внимание ГПУ ставит эти планы под угрозу. Да ещё и пубертатный возраст вкупе с бушующими гормонами вносит свои непредсказуемые корректировки. Да уж… Командировка выйдет непростой!

Gonti

Пролог

Глава 1. Дорога дальняя, казённый дом

Глава 2. Круиз (часть первая)

Глава 3. Круиз (часть вторая)

Глава 4. Здравствуй Париж!

Глава 5. Кабаре

Глава 6. Консерватория

Глава 7. Обнимая небо

Глава 8. Мюзикл

Эпилог

Gonti

Французские гастроли

Пролог

Во французской стороне, на чужой планете

Из вагантов

Весь последний год мне усиленно «ставили французское произношение». Мама, смирившись с моим выбором Парижа, как места для продолжения музыкального образования решительно взялась за моё «правильное воспитание» и договорилась о репетиторстве со своей давней знакомой, у которой когда-то сама училась французскому языку ещё в гимназии.

Древняя старушка отнеслась к делу вдумчиво и обстоятельно, словно мне предстояла ответственная дипломатическая миссия. Педагогом она оказалась отменным и за год я не только подтянул свой «французский разговорный», но и начал болтать как прирождённый парижанин, заодно «отшлифовав» грамматику и чтение. А в знании этикета настолько поразил бабулю, что она подозрительно поинтересовалась у мамы:

– Эсфирь Самуиловна! А Вы-таки уверены, что Миша приехал с Владивостока? И где он до того жил? Что-то мне сильно кажется, что дворяне там уже давно перевелись, но у мальчика определённо чувствуется благородное воспитание! – ну, да. В своё время намучился с этим этикетом, а куда было деваться? В бытность моей работы на российское правительство одно время входил в группу экономических советников Президента, а там всякое случалось.

Советник – это не только работа с документами в офисе по выработке предложений и рекомендаций по тому или иному вопросу, но и сопровождение ответственных государственных лиц на различных официальных и светских встречах в качестве «подручных» консультантов. Мне неоднократно доводилось сопровождать и Президента и чиновников правительства на таких мероприятиях, так что этикет учить пришлось. «Noblesse oblige» – «Положение обязывает»!

Но это было уже давно. Вся моя прежняя жизнь осталась где-то далеко и уже почти стёрлась из памяти. Да и не мудрено. В этот мир я попал на седьмом десятке лет и вот уже почти шесть лет живу в этой новой для себя реальности, так что мне почти семьдесят. Но здесь мне всего четырнадцать, хотя подозреваю что минимум года на два я постарше, но Семён Маркович, наш «семейный» врач, упорно настаивает на своём. Видимо для этого у него есть какие-то свои резоны.

Мне здесь нравится. И не столько от того, что я вновь молодой и здоровый, а от того, что сам строю свою жизнь так как этого хочется мне и без особой оглядки на происходящее. «Если бы молодость знала, если бы старость могла!» – эта поговорка не про меня. Я знаю и могу. Мне удалось встроиться в этот мир не сильно его поколебав и не вызвав ответного возмущения способного меня уничтожить, чего по первости сильно опасался. И под моим влиянием этот мир тоже понемногу меняется.

Создан инструментальный ансамбль «Поющая Одесса», чего не было в моём мире. Ансамбль имеет бешеную популярность в Одессе, с успехом гастролирует по всей Украине, да и отдыхающие курортники разносят о нём весточки по всему Советскому Союзу. Уже есть предварительная договорённость о гастролях в следующем году по Белорусии и России. Ведутся переговоры о записях наших песен на граммофонные пластинки.

Вот так, «под мягким, но беспощадным» прессингом одного юного дарования разрозненная группа Одесских сессионных музыкантов, сначала стала клубной самодеятельностью, а затем полноценным оркестром Одесской филармонии. Да и сама филармония родилась «раньше срока», но недоношенной совсем не выглядит.

Очень надеюсь, что это не последние изменения, что смогу привнести в этот мир. Впереди предстоит самое страшное испытание, что выпало на долю моей Родины. С горечью осознаю, что кардинально ничего изменить не смогу. Но упрямо сжимаю зубы и иду вперёд к своей цели, не обращая внимания на недопонимание окружающих.

Моё увлечение «аэропланами» у мамы вызывает лёгкую тревогу, но списывается на «мальчишескую блажь», тем более что в Советском Союзе у молодёжи сейчас повальное увлечение авиацией и парашютным спортом. Повсеместно открываются новые аэроклубы и планерные секции. Мало кто знает, но именно в Одессе в марте тысяча девятьсот восьмого года был открыт первый в Российской империи «воздухоплавательный» клуб. Который так и назывался: научно-спортивное общество «Одесский аэроклуб».

Но его основатель, Артур Антонович Анатра, сейчас где-то далеко на своей исторической родине, а клуб как расформировали во время первой мировой войны в четырнадцатом году, так и не восстановили до сих пор, но обязательно восстановят. Горком и обком комсомола при поддержке «старших» товарищей уже обратились с такой просьбой в Украинское Республиканское общество ОСОВИАХИМ.

Моё музыкальное хобби в «прошлом» пригодилось мне и здесь. Окончив с отличием Одесский Муздрамин до последнего времени вполне успешно работал дирижёром ансамбля при местной филармонии. Прежне увлечение боксом тоже не прошло бесследно. Хотя к большому неудовольствию моего тренера Аркадия Бакмана я не участвую в соревнованиях, но постоянные физические нагрузки пошли на пользу моему телу.

Из заморённого дистрофика за шесть неполных лет превратился в крепкого юношу с хорошо развитой мускулатурой. Своих «прежних» габаритов не достиг, так и остановившись на «среднестатистическом» уровне. Но это скорее радует, потому что я поставил себе целью стать лётчиком-истребителем, а меня «прежнего» без проблем можно было «запихать» разве что только в кабину бомбардировщика.

У меня здесь есть верные друзья и товарищи. В первую очередь это два моих соседа по двору, неразлучные братья Арик и Додик Крамеры, и все музыканты моего ансамбля. А ещё есть Сонечка. И если с музыкантами всё понятно, а братья – это мои постоянные спутники во всех играх и проказах, а также спарринг-партнёры на ринге, то что делать с Сонечкой я не представляю. Это настоящая «заноза в попе».

И как с ней быть не знаю ни я, ни моя мама, ни Белла Бояновна, мать этой несносной девчонки. Отчего-то втемяшившей себе в голову что мы с ней «подходящая парочка» и теперь ведущую планомерную осаду «моей крепости». То ей требуется срочно «передвинуть стол» в её комнате, а «мамы дома нет», и я непременно должен ей помочь, но в итоге мы падаем в её кровать и мне с большим трудом удаётся ретироваться домой, понеся невосполнимые репутационные потери в глазах моих гормонов.

То дождавшись, когда дома нет уже моей мамы она просит прослушать её голос, но у неё вдруг начинает сердце «так колотиться», что я должен немедленно его послушать, чтоб убедиться «шо это не инфаркт». При этом моё ухо с нежностью поочерёдно прикладывается к обеим грудям, а в итоге вообще утыкаюсь носом туда, откуда видно не только начало двух аппетитных полушарий, но и выступающие полукружья больших светло-розовых ареолов. А я ж не железный! Неужто она этого не понимает? И как ей это объяснить?

Но за неделю до моего отъезда Сонечка всё-таки нарвалась на большую взбучку. В то утро, как всегда, прибежав с утренней разминки и приняв душ вышел на галерею обсохнуть. Тут же на соседней галерее появилась моя персональная «заноза». Но КАК появилась? Народ уже ушёл по работам, и девушка совершенно никого не опасаясь вышла на балкончик в одной короткой ночнушке, как подозреваю материнской. Вот ни за что не поверю, что такую ажурную и совершенно прозрачную ночную рубашку Белла купила бы своей юной дочери.

Делая вид что в упор меня не замечает, эта коварная искусительница начинает «принимать солнечные ванны» и попросту передо мной «выпендриваться». Закинув голову назад и принимая самые соблазнительные позы, томно потягивается и поворачивается так, чтоб мне было удобно рассмотреть её просвечивающий силуэт со всех ракурсов. Моя челюсть тут же отваливается вниз и я замираю как кролик перед удавом.

А Сонечка довыпендривалась. В довершение моего полного морального разгрома одна из бретелек ночнушки вдруг совершенно случайным образом соскальзывает с плеча свалившись почти до пупка, и налитая девичья грудь предстаёт предо мной во всей своей красе и великолепии, задорно уставившись на меня крупным розовым соском. И тут прелестница вспоминает обо мне…

Девчонка охает, пытается поправить лямочку, но тут уже вторая бретелька соскальзывает с плеча, и великоватая для девушки ночнушка начинает спадать. В панике Сонечка обеими руками подхватывает спадающую ночнушку за подол и задирает её вверх, прижимая к животу. Возможно, она сделала это не умышленно, скорее всего машинально и совсем не рассчитывая на тот эффект, что в итоге у неё получился. Но получилось всё просто феерично.

Мы замерли друг напротив друга на своих галереях. Я с остекленевшим взглядом и отвисшей челюстью, Сонечка с круглыми изумлёнными глазами, обнажёнными грудями и бесстыдно открытым кучерявым лобком. Да-а-а… Если бы она провернула такой финт в то время, когда мы с ней «двигали стол»… то мы, пожалуй, там «задвинули» бы не одну только мебель!

– Ты шо замер как суслик? Подвинься! Я пошла делать базар, тебе шо-то вкусненькое купить? – мама делает из дверей шаг на галерею, замирает… и вдруг мне слышится шипение рассвирепевшей кобры. – С-с-сонька! Ш-ш-ша-лава драная! Да шо ж ты творишь-то курва? Совсем стыд потеряла? – большая «походная» корзина, с которой мама ходит «делать базар», кувыркаясь и теряя по дороге какие-то кульки и тряпки летит в сторону девчонки, но та уже успевает ретироваться в свою квартиру.

Мама разъярённым кабанчиком слетает по лестнице вниз, и не успеваю даже глазом моргнуть, как она уже вновь наверху и вламывается в квартиру соседей. Дверь, на беду Сонечки, впопыхах оказалась не закрыта на щеколду. Но сильно сомневаюсь, что и щеколда помогла бы в этом случае, мама просто бы её не заметила и не почувствовала. Я замираю и обращаюсь в одно большое ухо. Но из-за захлопнутых дверей не доносится ни звука, кроме невнятного бубнежа.

Похоже, что выяснение отношений идёт на невербальном уровне. Спустя десять минут растрёпанная и взлохмаченная мама появляется на пороге соседей, что-то раздражённо шипит и подхватив чудом уцелевшую корзину возвращается домой. По её возбуждённому виду и бурной, но молчаливой жестикуляции в сторону соседской квартиры мне всё понятно. Битва проиграна и базара сегодня не будет. Но проигранная битва, это не проигранная война. Мама жаждет реванша и ждёт подкреплений в лице Беллы Бояновны. И вечером «подкрепление» возвращается с работы.

«Реваншистка» тут же уметается на разборки. Мои осторожные попытки в течение дня как-то успокоить возбуждённую женщину и уверения, что всё что она увидела, это всего лишь досадное недоразумение, на маму не действуют. Не знаю, что уж там Сонечка ей наговорила, но мама в ярости и пылает жаждой мести. И похоже своего добивается. Вновь стою на галерее, очень переживаю за эту молодую дурёху, но даже и не думаю сунуться её выручать. Одну оплеуху от мамы я уже получил и урок усвоил. Получить ещё и от Беллы мне как-то совсем не улыбается.

Похоже, что выяснение отношений идёт без громкого скандала. Ни мама, ни Белла не хотят оповещать соседей о «внутрисемейных» разборках. Но всё-таки без визгов не обошлось. Сначала послышались смачные мокрые шлепки, а потом и Сонечка взвыла в голос, но сразу же приглушённо заревела. Если не прислушиваться специально, то и не услышишь. А спустя ещё минут десять на галерею выпорхнула пара взъерошенных «боевых воробьёв» продолжая своё чуть слышное, но эмоциональное «чириканье».

– Нет! Фира, ты только погляди какая она деловая? – Белла язвительно фыркает: – «Я – Решила!» Нашлась тут «решальщица». А то, шо мать всю свою жизнь в одиночку бьётся ей не урок? Она шо, не видит, как я страдаю? Родила дитятко на свою голову! Думала помощница растёт, а тут что? Ещё одного нянчить? А когда ж мне-то пожить покойно, всласть и радость? Жизнь-то проходит! – Белла Бояновна просто кипит от возмущения.

– Бэлла, да успокойся ты уже! Сама же видела, шо она у тебя ещё целка. Так шо не бери дурного в голову. Перебесится девчонка и успокоится, а там и замуж выйдет. Ну не дура же она у тебя в конце-то концов, пройдёт наваждение и опять нормальной станет. – мамин голос звучит чуть снисходительно и успокаивающе.

– Ага, успокоила! Тебе-то легко говорить, у тебя пацан! А у меня? Шо той целки? Полтычка и нет её, все мы целками были когда-то, и шо? Ты хоть замужем побывала, но тоже семейного счастья не распробовала, я так и вообще соломенной вдовой осталась… Белла всхлипывает.

– Да ладно, Бэлла успокойся, найдёшь ты ещё своё счастье. – мама поворачивается и замечает меня. – А ты шо тут ухи развесил? А ну марш домой! Щас я и с тобой поговорю. Вот тоже горе непутёвое на мою голову. Все беды через вас, глаза б мои никого не видели! Шо стоишь? Кому сказала, заканчивай греть уши и марш домой! – от греха подальше шустро сваливаю в комнату.

Минут через двадцать мама заходит в квартиру чем-то шебаршит на кухне и затем зовёт пить чай. А чаепитие заканчивается «задушевным» разговором. – Мишенька, сыночка, ты забудь всё что тут сегодня увидел и услышал. Сонька сама не своя в последнее время, заболела, наверное. В таком возрасте у девушек это иногда бывает, но скоро всё пройдёт и ей самой немножечко стыдно станет за сегодня.

– Слава богу ты скоро уезжаешь, а там и она поправится. И не дай тебе Бог сейчас над ней подшучивать или напоминать о сегодняшнем! А то я тебе быстро откручу всё ненужное что торчит куда не надо! Нельзя сейчас девчонку беспокоить, ей и так тяжело. Так что даже и не вздумай над ней насмехаться! Ты меня понял? Вот же послал господь деток непутёвых, всё у них не так как у нормальных людей.

Ага, «забудь»! Забудешь тут… Середина мая, самый разгар весны, в лесу щепка на щепку лезет, пень и тот на берёзку взобраться мечтает. Или стать берёзкой? Тьфу ты господи, и тут трансгендеры! Мне по ночам такие сны снятся, что по утрам крадучись от мамы пробираюсь в ванную и спешно меняю трусы, наспех застирывая испачканные. Снится такое… И Сонечка там постоянно фигурирует на первом месте, а что будет после сегодняшних «погляделок», даже представить себе боюсь.

Скорее бы во Францию… Вот там-то я оторвусь по полной! Ни маминого пригляда, ни любопытных соседских взглядов, да и в «любовь» играть не надо. Заплатил несколько франков и «люби» себе на здоровье. Только про кондомы не забывай, чтоб это самое здоровье не потерять или наоборот, ещё чего-нибудь не приобрести.

«Букет Венеры», он такой… затейливый и разнообразный. И сейчас по всей Европе «цветёт и пахнет» пышным цветом. Но маме, конечно, о «таких» планах не расскажешь. Но вот о других намекнуть можно и нужно, а то обидится, уж кого-кого, но свою-то маму я знаю хорошо.

– Мама! Да всё я понимаю. И как такая болезнь называется тоже знаю. Сонечка просто немножко влюблена вот и хочет меня любым способом к себе привязать и в Париж не отпустить. Я ж на два года уезжаю как минимум. Но возможно, что и дольше задержусь. Я тебе раньше этого не говорил, не хотел расстраивать преждевременно, но вполне допускаю что мне удастся пристроить свой мюзикл в какой-нибудь театр. Уверен, что он будет иметь успех во Франции, а возможно заинтересует и кого-то ещё. И дело тут не только в деньгах что тоже немаловажно, но в признании!

– Сама видишь, от Немировича-Данченко я так ответа и не получил и Столяров тоже молчит. В Советском Союзе мне пробиться будет сложно. У меня нет ни авторитета, ни веса в театральном мире. У нас во многом всё решают связи с сильными мира сего, а откуда они у меня? На западе проще, там в первую очередь оценивают возможную прибыль, а мой спектакль такую прибыль принесёт.

– Я в этом уверен! Вот и предполагаю, что могу за границей задержаться ещё на пару лет. А там, чем чёрт не шутит? Может и Америка моим спектаклем заинтересуется. На Бродвее много серьёзных театральных площадок так что загадывать наперёд не стану, но лет на шесть если не более, вполне могу командировку растянуть, а это срок немаленький!

– Сонечке сейчас шестнадцать, и она вполне зрелая девушка, я это вижу. Мама! Вот не нужно так вскидываться на меня вашими подозрительными глазами! Я не сегодня это увидел. Всё прошлое лето Сонечка ходила со мной на пляж, а с моим зрением пока что всё в порядке. И вот так тоже на меня смотреть не надо, всё было пристойно. А её попытки сблизиться со мной начались не сегодня, но за это её не осуждаю и с вами этого обсуждать тоже не намерен.

– Вот и получается, что к тому времени, когда я вернусь домой, Соне исполнится двадцать два года. Это в лучшем случае. А еврейские девушки к этим годам уже имеют минимум одного ребёнка и вынашивают второго. Так зачем же я буду рушить девушке жизнь? Взять её с собой я не могу, вы это и сами прекрасно понимаете, а оставить девушку одну и с ребёнком? Я об этом даже и не думал!

Мама смотрит на меня каким-то задумчивым взглядом, словно на безнадёжно больного и сожалеюще произносит: – Ну и дурак. Уж втроём-то одного ребёночка мы как-нибудь и без твоей помощи вынянчили! Надо было тебя в детстве тоже мокрым полотенцем по голой попе пороть. Как Бэлла Соньку сегодня учила, может быть, и поумнел бы! – мама уходит к себе даже не взглянув в мою сторону. Вот и попробуй пойми этих женщин! Вторую жизнь живу, а так ничему и не научился.

* * *

Ранними вечерами я «выгуливаю» свой костюм, он уже понемногу «притёрся» ко мне и сидит безукоризненно. Мама серьёзно отнеслась не только к моему «правильному воспитанию», но и за внешний вид принялась со всем рвением и знанием дела. Мой костюм-тройку «строил» сам Адам Кравиц, по мнению мамы лучший мужской портной Одессы. Семейное дело польских евреев в Одессе пользуется повышенной популярностью, у него «шьются» самые уважаемые люди Одессы, а значит и я этого достоин.

Бородатый анекдот из моего прошлого о еврейском портном из Одессы и его клиенте в костюме от парижского кутюрье «смотрите, такая глушь, и как шьют!» развеселил старого еврея до слёз, и он пообещал, что в Париже мне краснеть за Одессу не придётся. – Миша, конечно, в Париже сейчас много наших, но Кравиц один!

– Так пусть они там сибе видят, шо Адам ещё жив, чтоб они обо мне не думали. И Кравиц ещё немножко шьёт и осмелюсь предположить, что шьёт даже немножко лучше, чем то, что поставляют в магазины государственные фабрики! Разве пристойно молодому симпатичному человеку сегодня ходить в том, что ему предлагает советский ширпотреб? Да это даже покойнику на собственные похороны одеть неприлично. А разве это можно носить?

– Вы спросите почему нельзя? Так я Вам отвечу! Вот почему в трамвае молодые девушки держаться за спинку сидения, а не за поручень? Не знаете? А ваша мама знает! Потому что в советской блузке взяться за верхний поручень барышне просто неприлично. Все пассажиры вагона будут пялиться не в окно на красивые пейзажи, а любоваться пупком этой девушки и разглядывать цвет её панталончиков, выглядывающих из-под верха юбки! Блузка просто бесстыдно задерётся и девушка будет выглядеть возмутительно непристойной.

– Ваша мама не просто шьёт блузку, она создаёт шедевр и облекает в него свою клиентку. И как бы высоко ни были подняты руки мадам, нескромный взгляд охальника никогда не увидит ни цвета её панталончиков, ни её пупка если, конечно, дама не захочет этого сама. Миша, я старый человек и прожил долгую жизнь. Я никогда и никому не жаловался, но Вам я признаюсь.

– Миша! Когда я еду в трамвае, я просто закрываю глаза. Иначе мне кажется, что со мной едут все физически ущербные жители Одессы. Разве можно носить костюм, в котором поднятая рука вместо изящной лёгкой складочки на плече показывает волосатое пузо горбатого мужчины? Так как и рубашка этой несчастной жертвы ширпотреба задирается вверх вместе с костюмом, и образует такой горб на плече, шо мне становится просто страшно на это смотреть!

Я рассматриваю в зеркале своё отражение в элегантной тёмно-синей «троечке», белоснежной сорочке с галстуком-бабочкой в цвет костюму и не могу отделаться от мысли, что где-то я уже видел этот наглый и самоуверенную взгляд. Господи, да это же вылитый «Волк с Уолл-стрит»! Только Леонардо Ди Каприо темноволос и брутален, а я сейчас скорее похож на смазливого блондинчика.

Надеюсь, со временем заматерею, и эта юношеская «смазливость» пройдёт, но взгляд ярко синих глаз уже сейчас по волчьи хищный. Не-е-е! Я не волк, я волкодав! Меня не интересуют тупые и беззащитные овцы, я рождён чтоб истреблять хищников. И для меня не важно, где они сейчас находятся, в своих офисах на Уолл-стрит или в учебных классах лётных школ. Обещаю, мы скоро встретимся!

Мой наряд завершает тёмно-синяя фетровая шляпа, модные итальянские туфли и «элегантная» пижонская трость. Если шляпу я заказывал сам у знакомого мне дельца, через которого приобретал журналы, то трость – это подарок мамы. Не ведаю у кого и в какой лавке она приобрела этот старинный антиквариат, но сначала и брать её не хотел.

Тяжёлая! Не знаю, что там за дерево, но если бронзовым набалдашником огреть по голове, то черепно-мозговая травма гарантирована. Да и самой тростью рёбра можно пересчитать неслабо. Но «тросточка» оказалась с секретом и меня это подкупило. А вдруг и правда пригодится? Аксессуары к костюму привели меня в лёгкое замешательство и смущение. И своей дороговизной, и некоторой помпезностью. Но мама просто отмахнулась от моих робких попыток отказаться от всего этого великолепия:

– Миша! Это не просто «цацки», как ты их называешь, а твоя страховка на всякий непредвиденный случай. В первую очередь это золото, которое примет любой ломбард в любой стране.

Ага! Щас! Стану я сдавать в ломбард мамины подарки, тем более такие шикарные и почти «именные». Ну, золотой православный крест, больше смахивающий на небольшое распятие в случае чего сдать-то конечно можно. Тем более у него такая крупная и тяжёлая «цепура», что «братки из лихих девяностых» просто обзавидовались бы. Но вот золотой «Брегет», массивный перстень, крупные запонки и всё это с красивыми вензелями из двух начальных букв моего имени и фамилии, не собираюсь сдавать ни при каких обстоятельствах.

У мамы свои резоны «упаковать» меня в золото. Она боится, что мне «опять придётся голодать и просить милостыню». Договорённость с Полем Дюка о моём обучении в силе, но оплачивать обучение буду я сам. У Муздрамина нет средств на эту статью расходов, так что моя «командировка» и направление на стажировку– это, по сути, всего лишь фикция и повод беспрепятственно выехать за границу.

А как и на что там будет жить «командированный» это уже не их забота. С большим трудом удалось выбить (в виде исключительного случая) разрешение на вывоз трёхсот долларов вместо разрешённых трёхсот рублей. А что мне делать во Франции с советскими рублями если ни один зарубежный банк советские червонцы больше не принимает? Плюнув на всё, обменял у одесских валютчиков пять тысяч рублей из своей «кубышки» на пятьсот баксов сотенными купюрами.

Вообще-то раньше в кубышке денег было намного больше, но год назад вложил их в «дело». Баксы буду вывозить «внаглую» в кармане костюма, отберут так отберут. Если начнут шмонать на таможне, то найдут и отберут всё. И мою «заначку», и «цацки», и мамину контрабанду в саквояже. Кстати, у этого саквояжа интересная история. Это подарок самого «железного Феликса» моей маме!

– Миша, после рэволюции и гражданской войны началась такая страшная инфляция, шо деньги совсем ничего не стоили. Баул из-под денег стоил дороже, чем сами деньги в бауле. Ценилось только золото и бриллианты. Но откуда у меня это могло взяться если мой Юзек давно уже всё сдал на нужды своей рэволюции? Я шила только за продукты, но часто ложилась спать совершенно голодной.

– Эти шлемазлы из ЧК постоянно врывались в мой дом перетряхивали всё моё имущество в поисках спрятанного золота, но не гнушались даже остатками моих продуктов из ларя! Миша, я так много и сильно не боялась никогда в жизни. Даже когда мои квартиры после ареста Юзека обыскивали жандармы, они были намного деликатнее и обходительнее чем ЧК! – мама чуть слышно вздохнула и продолжила:

– И вот я совершенно случайно узнаю, что в Одессу приехал Феликс. Как сейчас помню, в тот день стояла сильная жара, июнь в двадцатом году вообще выдался на редкость жаркий. А я решила, вот сейчас пойду и выскажу ему всё что думаю и о нём, и о той власти, за которую погиб мой непутёвый муж. Пусть я тоже умру, но и Феликсу будет стыдно за то, как страдает вдова его погибшего друга.

– И я ему высказала всё! И как помогала им до рэволюции и как страдала в одиночестве и тоске воспитывая сына и про моё горе и скорбь по погибшим мужу и сыну. И как меня сейчас притесняют и третируют те, за чью власть боролись и погибли мой муж и сын. – глаза мамы сверкали и метали молнии, а щёки просто пылали огнём. Видимо ей вновь вспомнился тот нелёгкий для неё день.

– Миша! Если б ты видел, как был разъярён Феликс! Я думала шо его удар хватит так он побледнел, или инфаркт, когда к его лицу прилила кровь. А ещё боялась, что он застрелит того шлимазла шо командовал одесскими чекистами. Когда Феликс наставил на него револьверт я даже закрыла глаза.

Мне не жалко было этого поца, но я боялась и до сих пор ужасно боюсь выстрелов. От них у меня появляется стеснение и слабость в груди и делается дурно. Но Феликс сдержался, только ругался такими словами каких не знают и одесские биндюжники. – мама прикрыла глаза и осуждающе покачала головой.

– Всё-таки Феликс оказался настоящим другом моего мужа. Сначала он предложил мне ассигнации чтоб компенсировать мои квартиры и понесённые расходы, так как в них уже жили важные люди и куда их девать если в Одессе всегда был острый квартирный вопрос? Но я отказалась. На что мне эти бумажки? Они не годились даже на то, чтоб ими растопить титан и нагреть котёл воды. Тогда он выгнал из кабинета всех, кто там находился и достал вот этот саквояж.

– Высыпал на стол всё что в нём находилось, а потом протянул его мне и сказал, что в дно этого саквояжа зашиты две тысячи царских рублей в золотых монетах. Это всё что он может для меня сделать в память о своём друге. А потом позвал начальника ЧК и опять на него кричал, приказал поставить меня на продуктовое довольствование при ГПУ как вдову погибшего за дело революции. И что теперь тот лично отвечает за моё спокойствие и чтоб все сотрудники об этом знали. Он будет проверять это лично. – мама гордо повела плечами, мол, знай наших!

– А мне посоветовал в случае новых притеснений обращаться прямо в Москву в ЦК ихней партии, так как там много товарищей кто был знаком с моим Юзеком по ссылкам и каторге. Они всегда помогут. Но больше меня никто не трогал и паёк до сих пор ежемесячно получаю. Не такой уж и большой и ноги всегда подгибаются, когда захожу в столовую ГПУ, но раз мне положено то пусть выдают! – и глаза мамы вновь воинственно заблестели.

Да-а-а Мама! Сколько же ещё «скелетов» в твоём персональном шкафу? То, что Дзержинский возил с собой этот потёртый коричневый саквояж меня не удивило. Все профессиональные революционеры «по привычке» всегда с собой имели НЗ на случай поступления внезапной команды «товарищи, тикайте огородами!» Раньше это не афишировалось, но в моё-то время «исподнее» им прополоскали знатно, да и документы сохранились.

Кто-то любил золотые часы и портсигары, как тот же Троцкий, возивший с собой «золотой запас» в том числе и для поощрения отличившихся командиров. Кто-то, как Ворошилов и Свердлов, любили более компактные «брюлики» но и фунтами не брезговали, а вот «железный Феликс» предпочитал швейцарские франки, английские фунты или царские десятирублёвики. Как говорится «на вкус и цвет товарищей нет». Но теперь мне стал понятен страх мамы перед чекистами, натерпелась…

– И Вы, мама, так ни разу и не воспользовались «подарком»? – тщетно пытаюсь найти следы «взлома сейфа» но так и не нахожу. – А зачем мне это? Слава богу с голода умирать не пришлось, да и паёк выручал на первых порах. А затем и сама начала зарабатывать. Вот моё богатство! – и мама горделиво показывает мне свои руки. – Мамочка, да ты у меня сама чистое золото! Настоящее сокровище! – целую маму в заалевшую щёку и любуюсь на смутившуюся женщину начавшую застенчиво теребить фартук. – Ну ты и выдумщик, Мишка! Да ну тебя!

Ну всё! Маршрут проложен, билет на советский теплоход «Крым» уже куплен, послезавтра отплываю до Стамбула. Там два дня перекантуюсь в гостинице и на турецком грузовом пароходе «BULENT» отплываю в Алжир, где меня уже будет ожидать французский «Lamoriciere» с прямым рейсом до Марселя. Белла очень помогла в составлении графика и со «стыковкой» рейсов. Прямых пассажирских рейсов из Одессы в Марсель в этом году пока ещё нет.

Обещают, но, когда это будет? Сидим вчетвером на кухне и пьём чай. Ага, кроме меня и мамы ещё и Белла с Сонечкой в гости пришли. Девушку жалко, как-то она совсем сникла и притихла, похоже и правда заболела. Видно, что её лихорадит, вчера и сегодня весь день мама была с ней. О чём они говорили мне неизвестно, но Соня хоть улыбаться начала, а то после «порки» совсем в себе замкнулась.

Лежу в кровати и не могу заснуть. В сотый раз перебираю планы на Францию, что и в какой последовательности буду делать. Что в первую очередь и на что стоит обратить особое внимание. «Виртуальный дневник» изучен и тщательно выверен. Ошибок никаких не вижу, но всегда что-нибудь «идёт не так». Зеваю. Ладно, «война план покажет». Хм, почему-то некстати вспоминается «Хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах». Отмахиваюсь от этой неприятной мысли и закрываю глаза в предвкушении скорой встречи с Парижем. В голове словно колыбельная тихо звучит песенка Ив Монтана «О Париж!»

Я снова в пути и любимый мой город,

Мне снится в ночи за сеткой дождя…

Глава 1. Дорога дальняя, казённый дом

От сумы да тюрьмы не зарекайся!

Поговорка

Юрий Моисеевич был в ярости. Внешне для постороннего взгляда это почти никак не проявлялось. Разве что его состояние выдавали чуть потемневшие карие глаза, поджатые губы под щегольскими усиками, лёгкая испарина на ранних залысинах да побелевшие костяшки пальцев, сейчас нервно сжимающие перила пролётки, везущей его к месту службы. Но для людей, давно знающих товарища Перцова, с одного взгляда стало бы понятно, что начальник оперативной части Одесского ГПУ зол. Очень зол. И горе тому, кто вольно или невольно стал причиной этого гнева.