Текст книги "Французские гастроли (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковригин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

В последние два года из-за чехарды слияний, укрупнений и кадровых перестановок в органах ГПУ, ни один начальник отдела не был твёрдо уверен своём ближайшем будущем. Менять место службы в «хлебном» Причерноморье, где уже «всё схвачено» на какое-то другое товарищу Перцову категорически не хотелось. Тем паче, что друзья-покровители прозрачно намекнули что «наверху» уже почти решён вопрос о его назначении на должность начальника ОГПУ Одесской области, а это такие возможности, от которых даже сердце начинает предвкушающе замирать в предчувствии радужных перспектив.

Ну Кубаткин, ну удружил! Никому ничего нельзя поручить… Обязательно напортачат. Не, так-то раньше замечаний к своему помощнику главный оперативник Одесского ГПУ не имел. В своё время сам успел послужить и в пограничной охране, и в особом отделе ОГПУ Украинского военного округа и связи там остались. Так что справки о своём новом помощнике, бывшем политруке погранзаставы, потихоньку навёл и что от него можно было ожидать тоже предполагал. Но вот то, что он такую глупость сморозит? И это накануне приезда столичной комиссии!

Да чёрт бы с ней, с этой комиссией! Что, разве мало их он повидал на своём веку? Тем более что друзья вовремя упредили телеграммой, и «внезапная проверка» окажется не такой уж и «внезапной». Время подготовиться и «подчистить хвосты» ещё вполне достаточно. Но вот то, что Зоенька ему от дома отказала, вот этого он своему помощнику спускать с рук не собирается! И сейчас, сидя в мягкой рессорной коляске и плавно раскачиваясь на небольших дорожных ухабах, отвергнутый «почитатель таланта» строил мстительные планы куда бы ему этого ретивого поца «законопатить». Да так, чтоб больше и не видеть его, и не слышать о нём.

Но о том куда сплавить не в меру инициативного помощника он подумает завтра, а пока надо срочно решать, как вновь помириться с «Зайкой». Юрий Моисеевич тяжко вздохнул. Себя он мнил человеком творческим, не чуждым чувства прекрасного, завзятым театралом и где-то даже меценатом. А что? Одна Зоенька Вансович за последнее время поимела с него столько средств и подарков, что иному провинциальному театру при должной экономии этого хватило бы на пару сезонов работы. Но где его «Зая» и где эта «Экономия»? Как говорят в Одессе: – «Они совершенно незнакомы и живут на разных улицах».

Несмотря на свою должность, а может быть именно вопреки ей, Перцов старался заводить знакомства и связи с людьми творческих профессий. Поэты, музыканты, художники… Только в их среде он мог хоть немного «развеяться от серых будней». И Зоенька Вансович за последние два года стала для него не просто очередной любовницей, но той отдушиной, где он мог полностью отрешиться от дел и отдохнуть душой и телом.

И вот из-за глупой инициативы излишне рьяного помощника он чуть не лишился этого глотка свежего воздуха. Но возможно, что всё ещё можно поправить, если, конечно, помощник не успел основательно наломать дров. Кстати, а может Зоенька права и это подстава? Ладно, об этом тоже стоит подумать, но не сегодня.

* * *

С утра всех руководителей отделов к себе вызвал начальник Одесского ГПУ и два часа выносил мозг на предмет приведения в надлежащий порядок документооборота и отчётности. Наверняка у него были свои друзья «наверху», и он тоже был в курсе «внезапной» проверки, хотя на совещании напрямую о ней ничего не было сказано. А затем ещё на час задержал своего будущего сменщика и долго тошнил на нервы о боевом товариществе и братстве чекистов. Видимо побаивался что Юрий Моисеевич нароет на своего нынешнего шефа компромат и тот, вместо управления кадров в столичном Харькове, прямиком отправится строить Беломорско-Балтийский канал. И не факт, что просто рядовым охранником, времена такие, что и тачка в руках может за счастье показаться.

Не успел Юрий Моисеевич выйти от начальника, как дежурный по управлению передал ему что дважды звонила Зоя Вансович и настоятельно просила срочно к ней приехать. Вот и помчался в радостном предвкушении товарищ Перцов к своей возлюбленной, захватив из буфета только коробку с эклерами да бутылку лёгкого крымского вина. Совершенно забыв проконтролировать вчерашнее поручение своему помощнику. Да и что там было контролировать? Так, всего лишь рутинная работа по вербовке очередных осведомителей. Сколько их уже было и сколько ещё будет? Половина Одессы друг на друга с упоением стучит и таки никого это совсем не изумляет.

Но вино так и осталось не открытым, а коробкой с эклерами разбушевавшаяся «Зайка» в порыве праведного негодования запустила в своего ухажёра и просто чудо, что опешившему от такого неласкового приёма «сатрапу» удалось от неё увернуться. Ах! Как она была ослепительно-прекрасна в своём гневе! Юрий Моисеевич прикрыл глаза и мечтательно замер, вспоминая недавнюю встречу с этой рассвирепевшей Валькирией.

О! Как восхитительно алели её бархатные щёчки, как нервно трепетали крылья маленького аккуратного носика, и как под лёгким халатиком бурно вздымалась и опускалась её великолепная беломраморная грудь, которую он так любил ласкать. Как очаровательны были её маленькие кулачки, которыми она в отчаянном бессилии била его в грудь, когда он всё же сумел её обнять и прижать к себе, пытаясь прервать её возмущённый монолог и всё-таки выяснить причину внезапного гнева.

Сколько нежных слов пришлось прошептать в её маленькое и, в свете падающих солнечных лучей, неожиданно почти прозрачное розовое ушко, успокаивая разъярённую женщину. Сколько труда и терпения ушло на то, чтоб просто удержать её, ласково и нежно обнимая. И постепенно вновь приучая к себе, как испуганную дикую лань, прежде чем она перестала вздрагивать от его прикосновений и своих рыданий. Юрий Моисеевич непроизвольно сглотнул обильную слюну и очнулся от столь несвоевременных воспоминаний.

И он таки выяснил причину такого отношения к себе, и эта «причина» ему очень не понравилась. Оказалось, что его «клеврет» Кубаткин, сегодня утром (в то время, пока Юрий Моисеевич был на совещании у начальника) арестовал Мишеньку Лапина и увёз его «в эту вашу ужасную тюрьму». И теперь новый спектакль, в котором Зоенька должна была играть одну из главных ролей, уже не состоится. Так как все знают, что в СССР спектакли, написанные опальными авторами, не ставят. А Зоя так надеялась на эту роль!

И вот к ней в полдень приезжает Мишина мама и сообщает что её сыночку только что арестовали и теперь спектакля не будет. Те шикарные наряды к постановке, что они обсуждали накануне, так и останутся просто красивыми картинками в альбоме. А те Мишины замечания к будущему спектаклю и та великолепная музыка что он для него написал так и останутся никем невостребованными. Как и надежды «Зайки» наконец-то пробиться с помощью этого спектакля в основной состав труппы.

Если б только Юрочка знал, каких трудов и усилий ей пришлось приложить к тому, чтоб уговорить Мишину маму повлиять на своего сына. И чтоб одну из главных ролей в спектакле он написал специально для неё. И вот теперь всё пойдёт прахом! Такого вероломства от своего верного поклонника она никак не ожидала! Теперь между ними всё кончено, и она сама станет распоряжаться своей свободой. Она ещё достаточно молода и привлекательна и от почитателей её таланта отбоя нет. Она была верна Юрию, но такого предательства простить ему не может!

* * *

Сойдя с пролётки и мимоходом отметив, что что ясное и солнечное с утра небо потихоньку начало затягивать одинокими пока облаками, Юрий Моисеевич слегка поморщился. Вот за что он не любил приморский климат так это за то, что иногда небо затягивали тучи, с моря дул холодный, пронизывающий насквозь ветер и в воздухе витала взвесь влажных капель, остро пахнущих йодом, лёгкой рыбной тухлинкой, гниющими водорослями и ещё целым букетом таких же неаппетитных «морских» ароматов, прямо противопоказанных его ослабленным лёгким. К своим неполным сорока годам чекист имел уже довольно обширный «набор» хронических болячек, заработанных ещё во времена своей лихой молодости.

Весной девятнадцатого года во время разгрома бандитского мятежа в Киеве, молодой и ещё мало кому известный в то время чекист проявил не только личную храбрость и стойкость, но и изрядные командирские качества и способности, за что был отмечен личной благодарностью самого товарища Бубнова Андрея Сергеевича, председателя Киевского губ исполкома. В то же время он познакомился и до сих пор на хорошем счету у Клемента Ворошилова, нынешнего наркома по военным и морским делам. С тех самых пор и пошла вверх карьера молодого чекиста-оперативника, награждённого в двадцать третьем году орденом Красного Знамени и знаком «Почётный работник ВЧК-ОГПУ» за разгром в Киеве петлюровского подполья.

Но к этим наградам прилагались и брюшной тиф, и пневмония, чудом излеченная, но основательно подорвавшая здоровье, и некоторое расстройство психики, начавшееся ещё во время ликвидации Киевского мятежа «батьки» Струка. Ярого антисемита, пообещавшего своим бойцам после победы отдать старинный и богатый город на неделю «на поток и разграбление». Чем «хлопцы» и занялись сразу же, как только вошли в его предместья.

Зверства «струковцев» по отношению к мирному населению увиденные в ходе боёв, вытеснения бандитов с Подола и окончательной его зачистки от остатков банды, навсегда врезались в память молодого чекиста. Растерзанные тела юных девушек и молодых женщин (и не только евреек), головы малолетних «жидёнков», разбитые для устрашения их строптивых родителей не желающих добровольно «делиться богатством», вспоротые в поисках проглоченных ценностей животы стариков и старух, заподозренных в таком сокрытии «богачества», серьёзно подорвали психическое здоровье молодого бойца с контрреволюцией.

Марафет, водка и легкодоступные женщины надолго оставались единственными «лекарствами» от тех воспоминаний. И только сердобольная Зоенька с её ангельском терпением за последние два года смогла понемногу вернуть ему прежнее спокойствие и душевное равновесие. И терять такую женщину Юрий Моисеевич не желал ни в коем случае.

* * *

– Пётр Николаевич, ты что творишь? Ты кем себя возомнил? Кто тебе разрешил проводить аресты без моего разрешения и санкции прокурора? Ты ничего не попутал?

Кубаткин в растерянности замер перед столом начальника держа в руках папки с делами сегодняшних «фигурантов», из-за которых и был вызван «на ковёр» к своему шефу.

– Юрий Моисеевич! Да какие там аресты? Так… слегка надавил на сознательность товарищей, но это же для пользы дела! Зато почти все сразу же согласились на сотрудничество и уже появились зацепки от двух новых осведомителей о подозрительных гражданах. Есть с чем работать…

– «Слегка надавил»? На Лапина тоже «слегка»? А вот его мать прямо говорит об аресте. Ты хоть знаешь, кого ты арестовал и чем это может для тебя закончиться, если твоё «слегка» выйдет наружу и получит огласку? Я-то тебя прикрыть не смогу, да и не захочу. По правде сказать, как был ты ретивым пограничником-дуболомом, так им и остался. Всё бы тебе шашкой махать да контрабандистам кулаками зубы пересчитывать. А в оперативной части надо в первую очередь головой работать! Как ты вообще додумался арест произвести? У тебя что, были основания?

– Ну… – там в деле есть странности. Вот, сами посмотрите! – и помощник торопливо раскрыл папку с карандашной надписью «Музыкант» на обложке.

– Ну надо же, какая оперативность! – Юрий Моисеевич не удержался от сарказма. – Уже и «дело» состряпал и оперативный псевдоним по существу присвоил, осталось только со статьёй УК определиться и можно гражданина по этапу отправлять. И когда успел-то материалы на «дело» нарыть?

– Вы зря иронизируете, товарищ Перцов. Вот, полюбуйтесь! На этого Лапина ещё два года назад из Николаева по линии УГРо ориентировка пришла. Только наша милиция совсем мышей не ловит и подозрительно благодушно отмахнулась от запроса. Вместо того, чтоб его тщательно изучить и проверить, просто отписались и дело в архив сдали. Хорошо хоть не выкинули!

Юрий Моисеевич взял в руки машинописный лист, начал вчитываться в текст ориентировки и его брови недоумённо поползли вверх. Неожиданно откинувшись на спинку стула, он громко расхохотался.

– Да это бред! Ты сам-то не видишь, что ли? Правильно УГРо эту бумажку оставило без внимания. Да их бы вся Одесса на смех подняла, если бы они Мишу как «японского карлика» в разработку взяли… Петя, ты шо, совсем больной, што такие вот бумажки читаешь? Твоя мама для того тебя буквам учила? Нашли «карлика»… – и чекиста вновь разобрал неудержимый смех.

– Ну, карлик не карлик, но тут и убийство было. Этот урка прямо показывает, что их главаря прикончил именно этот «Миша-Лапа с Молдаванки». – Кубаткин упрямо поджал губы.

– А вот это может быть и правдой. – Перцов слегка нахмурился. – Вот только пацан в то время малолеткой был и по нашим законам неподсудным. К тому же он защищался, это тоже видно по показаниям того урки. Меня в то время в Одессе не было, но если бы это дело попало ко мне, то я бы этого пацана ещё и наградил. Он сделал нашу с тобой работу, убрал мразь не дав совершиться злу и сделав воздух нашего города чуточку чище.

– Просто ты Пётр Николаевич ещё слишком молод и не видел того, на что способны даже такие малолетние бандиты. А я сполна насмотрелся на это дерьмо ещё в Киеве в девятнадцатом году. Так что к Лапину по линии ОГПУ по этому делу вопросов нет. Ты меня понял? Или у тебя ещё что-то есть?

– Есть! – Кубаткин достал очередной лист из папки и протянул своему начальнику. Юрий Моисеевич внимательно прочитал короткий и не слишком чёткий машинописный текст на плохой бумаге и отложил листок в сторону.

– А что тут-то тебе не так? Насколько я в курсе, этот вопрос давно закрыт, Михаил Лапин официально усыновлён своей двоюродной бабкой. И не такие фортели в делах опеки случаются. Но ничего противозаконного в этом нет. Так от чего ты так возбудился?

– Он не тот, за кого себя выдаёт! Лапин утверждает, что его отца звали Григорием. А Вы сами видите, что на запрос Одесского УГРо, от 2 ноября 27 года по поводу установления личности Михаила Лапина из Владивостока сообщили, что его якобы отца, на самом деле звали Герш и его фамилия была Лаптев. Действительно, он состоял в партизанском отряде и погиб в бою с японскими интервентами. Но он никогда не был женат и у него не было детей!

– Так что Михаил Лапин не может быть его родным сыном. Тем более, что он и на еврея-то совершенно не похож и, насколько мне известно из документов медицинских осмотров, даже не обрезан! А наша милиция опять ничего не стала делать с официальным документом, просто подшила его в папку и отправила в архив! Просто поразительная беспечность! Я бы даже сказал, преступная!

– Но-но! Ты, Пётр Николаевич, поаккуратнее с ярлыками-то! Любая недоработка Одесской милиции, это в первую очередь наш с тобой недосмотр, как вышестоящего органа. Конечно, у них есть ещё отдельные недостатки, но мы с ними неуклонно боремся и повсеместно изживаем, так что не очень-то тут горячись. А что касается этого документа… – Юрий Моисеевич усмехнулся и иронично взглянул на своего помощника. Помолчал, а потом вздохнув, неожиданно спросил:

– Пётр Николаевич, а ты знаешь, как меня зовут?

Кубаткин изумлённо вскинул брови. – Конечно, Юрий Моисеевич.

– Да хрен там! Это я для тебя Юрий, а для моих мамы и папы я всегда был просто Ури. Так меня зовут все родные и близкие, это моё настоящее имя. А Юрий… это для ВАС, вам так проще. Отсюда и Григорий от Герша. Нам-то всё равно, а вам так… проще. Так что нет ничего странного в том, что пацан запомнил отца как «Григория». Насчёт того, что Герш не был женат, так и что из того? Кто-то держал над ним свечку? Тебе мало того, что ребёнка признала его бабка?

– А ведь она и переписку с невесткой вела и в Одессу её с племянником звала, вот внук и приехал. Да и никто из её родни против слова не сказал. Значит не всё так уж сложно, как ты себе придумал. К тому же пацан совсем мелким был, так что и фамилию мог попутать. А может и специально поменял. Согласись, уж лучше быть Мишей – Лапой, чем Мишей – Лаптем. – и Перцов вновь заразительно рассмеялся.

– Кстати, Миша никогда и не говорит о себе как о еврее, скорее наоборот, он всегда и везде подчёркивает, что он русский. Это его выбор. Как и решение, обрезать или нет крайнюю плоть. Вряд ли ты здесь открыл Америку. Пётр Николаевич, заканчивай ерундой заниматься, Лапин для нас интереса не представляет. Ты меня хорошо понял? Так что иди, работай! – Перцов пододвинул к себе принесённые помощником дела и углубился в их изучение потеряв интерес к разговору. Но Кубаткин так и остался стоять у стола, неуверенно переминаясь с ноги на ногу и тихо шмыгая носом.

– Ну? Что у тебя ещё? Я же сказал: – Всё, свободен!

– Так это… А с пацаном-то что делать?

– В каком смысле «что делать»?

– Так он в камере сидит, в предвариловке.

– Что? Ты и правда закрыл его в камеру? На каком основании? Петя, ты шо, больной на всю голову?

– Так он подписку о сотрудничестве давать отказался. Ссылается на то, что несовершеннолетний ещё, хотя свидетельство об эмансипации у него есть. Так что по закону он вполне дееспособный. И вообще… вёл себя грубо и вызывающе по отношению к сотруднику ГПУ. В частности меня обозвал каким-то поганым иностранным словом, а потом вообще послал… – Кубаткин зло скрипнул зубами и продолжил: – Попался бы он мне на границе, так я бы его в два счёта расколол и завербовал… или грохнул бы в ближайшем овраге, как контру!

– Вот чую я, что не наш он, не советский. Есть в нём какая-та гнильца мелкобуржуазная и вообще он не из крестьян-пролетариев, а из буржуйской семейки. Мелкий совсем, а гонору уже как у вельможного пана. К тому же за границу лыжи навострил. Вот на какие шиши спрашивается и чем его советская Украина не устраивает? Им бы заняться плотно, так он бы у меня враз раскололся и заговорил!

– Кубаткин, ты идиот? Ты кого собрался «раскалывать»? Четырнадцатилетнего пацана? Да он вырос на глазах у всей Одессы! Какая нахрен «буржуйская» семья? Ты хоть знаешь кто его приёмная мать? Это она только на вид простая швея-надомница, но у неё в Одессе и Харькове такие связи… – Юрий Моисеевич закатил глаза и блеснув линзами очков многозначительно указал на потолок.

– А знаешь ли ты о том, что её муж всю свою жизнь был верным соратником и другом Феликса Эдмундовича и погиб за дело революции вместе с сыном? А она по мере своих сил перед революцией помогала нашим товарищам не только продуктами и деньгами, но и предоставила одну из своих квартир в полное распоряжение подпольщиков. И сейчас ничего не требует в счёт прошлых заслуг и живёт своим трудом.

– А Миша? Ты что, живёшь в Одессе полгода и до сих пор не в курсе кто создал нашу гордость – ансамбль «Поющая Одесса»? И чьи песни поёт не только Одесса, но и вся Украина? И за кордон он тоже едет по праву. Не шиковать и прожигать жизнь, как ты себе вообразил, а в командировку, продолжить своё музыкальное образование. Да мы ещё гордиться станем таким земляком! И наша задача не ставить ему палки в колёса, а наоборот, всячески помогать и способствовать… а ты его в камеру!

– Немедленно выпусти. Хотя… стой! Приведи его ко мне. Надеюсь, ты «колоть» его ещё не пытался? А то смотри… ответишь по всей строгости закона! – Кубаткин шкодливо вильнул взглядом и молча отправился выполнять распоряжение своего непосредственного начальника, горестно кляня себя за недавнюю несдержанность и за то, что не догадался в УГРо тщательно поинтересоваться личностями пассажиров из предоставленного списка. В том числе и Лапиным.

Обрадовался, что на одного из «фигурантов» нашлись «зацепки», а вот почему он до сих пор не в разработке, расспросить сотрудников не удосужился. Но ему-то простительно, он в Одессе недавно, а вот почему Перцов включил Лапина в список для вербовки, вот это непонятно. О том, что его начальник мог просто банально устать и не обратить внимания на очередную фамилию, помощник как-то и не подумал.

* * *

…Сижу на нарах, как король на именинах… Да уж, и правда сижу на нарах, и как король – один в четырёхместных «апартаментах» камеры предварительного заключения. Вот только «именинами» здесь и не пахнет, хотя воняет-то знатно. И холодно к тому же, экономит «кровавая гебня» на отоплении… Сцуки! Вот, не довелось в своём времени в каталажку угодить, так здесь сподобился. Не… не зря говорят: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся».

Осторожно потрогал скулу. Пипец! Как пить дать синяк будет! Грёбаный гэпэушник совсем без тормозов, и как только у него рука-то поднялась на пацана. Не, так-то умом понимаю, что с ГПУ шутки плохи, но как говорится, пока сам не проверишь, то хрен кому поверишь! Вот и проверил. Мдя… А если честно, то просто растерялся и не сразу понял, что это всё происходит всерьёз и со мной.

Поначалу после ареста впал в какое-то заторможённое состояние и пока меня везли так в нём благополучно и пребывал, очухался только в этой самой камере куда меня поместили перед допросом, видимо для того, чтоб «созрел и проникся». Кстати, никакого «воронка» не было и в помине, а была вполне себе «служебная» пролётка, разве что за извозчика сидел китаец из конвойной роты ГПУ и с винтовкой, закреплённой в специальном держаке.

Меня видимо совсем не опасались, кроме этого «извозчика» и арестовавшего меня чекиста в пролётке больше никого не было. Если бы на моём месте находился какой-нибудь бывалый уркаган, то «уйти на рывок» было бы раз плюнуть. Но, возможно, тогда бы и охрана была солидней, а так… меня даже не обыскали. Как-то даже досадно от такого пренебрежения… Ротозеи! Хотя у меня в карманах-то кроме портмоне всё равно ничего нет. Но вдруг?

В камере мой мозг наконец-то вышел из оцепенения и начал лихорадочно просчитывать варианты. В первую очередь попытался вычислить на чём же я всё-таки «погорел» и за что меня арестовали. Вот как-то сразу не сообразил спросить об этом чекиста, проводившего арест, а тот даже не удосужился предъявить мне обвинение и, кстати, ордер на арест тоже не показал. Хотя хрен их знает какие сейчас тут правила ареста. И в своём-то времени их больше по фильмам знаю, если конечно киношники не врут, а вот лично «арестовываться» как-то раньше не приходилось.

Первая здравая мысль пришедшая на ум, что арест – это «отголосок» моей давней пляжной «прописки». Но сразу же отмёл это предположение как бесперспективное. Ерунда. Малолетка, неподсуден, да и времени прошло столько, что сейчас вряд ли кто что вспомнит. Второе о чём подумал, что это как-то связано с тем запросом УГРо о котором меня предупреждал Столяров.

Но немного поразмышляв понял, что и эта идея пролетает мимо кассы. Времени прошло вагон и маленькая тележка, да и бардак в то время творился такой что вряд ли какие документы сохранились. А если что и откопали, то буду всё валить на амнезию. Ничего не помню, ничего не знаю, сами мы не местные, все вопросы к моей маме и «научным светилам». На том стоять буду насмерть и хрен кто что докажет.

Хотя как ещё один вариант, возможно вскрылись какие-то старые махинации с доходами от «левых» концертов для нэпманов и курортников? Но тогда бы в меня вцепились фининспекторы, но никак не ГПУ. Насколько помню из прошлой жизни, финансы если это не валюта, не их епархия и не их интересы. Но тогда что? Вроде бы больше за собой особых грехов не припоминаю. Разве что…

В душе ворохнулся маленький холодок и сразу стало как-то не совсем уютно, хотя камера и так к комфорту не располагает. Неужели где-то «протекло» у деловых и ГПУ пронюхало про нашу намечающуюся аферу? Или вообще где-то накрыли схрон с продуктами? Вот это – да. Это серьёзно. И статья «тяжёлая», вполне себе расстрельная и полностью в зоне интересов чекистов. Хреново, однако!

Опять же… А с какого перепуга сейчас-то началось? Рано вроде бы, ещё ничего особо предосудительного не произошло. Насколько я понимаю у «деловых» пока идёт только подготовка, а всё противозаконное начнётся не раньше середины июня. Когда окончательно станет понятно, что мои подозрения и прогнозы полностью оправдались и подтвердились. Хотя уже сейчас видно, что всё идёт по самому хреновому сценарию, который озвучил Цыгану ещё летом прошлого года.

* * *

В начале июля минувшего года мы давали очередной «внеплановый» (а говоря по-простому, «левый») концерт в одном из санаториев, где отдыхали «деятели науки и искусства» и после его завершения нас как обычно повели угощать. Отказываться от дармового угощения мы и не думали. Почему бы и не покушать вкусных деликатесов, если всё это предлагают от чистого сердца и на халяву? Спиртным мы не злоупотребляли, за этим Фляйшман следил строго, да и сами музыканты понимали, что пара бокалов лёгкого крымского вина да под плотную закуску, это только на пользу организму, а вот всё что свыше, это уже от лукавого. Так можно и из ансамбля вылететь.

Но «деятели» позволяли себе гораздо больше нормы, всё-таки люди были на отдыхе, почему бы и «не оторваться»? А выпив лишнего, как обычно и бывало в таких случаях, слово за слово, отдыхающие чинно-благородно вступали в какую-нибудь дискуссию. Затем, по мере накопления «градуса» от количества выпитого, «дискуссия» традиционно перерастала в бурную полемику, иной раз доходящую до пошлого мордобоя. Вот и услышал я от одного из подвыпивших спорщиков громогласный прогноз на скорую засуху по Украине.

Конечно, никаких весомых доводов он не приводил и сроки не называл, да и спорил-то скорее всего из-за пьяного куража и желания показать свою значимость. Но меня словно что-то под руку подтолкнуло, и я глазами показал Фляйшману на разошедшегося спорщика. Тот немного послушал и скептически сморщился, мол, пьяный бред.

Но для меня главным было то, что теперь в случае чего есть на кого сослаться. И я просто «прилип» к компании раздухарившегося учёного, тем самым вызвав у последнего новый прилив сил и вдохновения своим неподдельным вниманием к затронутой теме, а у Фляйшмана такое же неподдельное удивление моим интересом к этому «аграрию». Так до конца «банкета» мы с учёным-агрономом больше и не расставались.

Он нашёл в моём лице заинтересованного слушателя, а я своими почтительными и слегка наводящими вопросами только повышал его собственную самооценку и болтливость. Расстались мы вполне довольные друг другом. Возможно, что утром этот «большой учёный» даже и не вспомнил с кем он вчера общался и вообще, о чём и с кем разговаривал, но вот я-то всё прекрасно запомнил.

На следующий день ближе к вечеру сидел во дворе на лавочке и поджидал Штефана. Без его авторитета и заинтересованности всё равно ничего не получится. Меня просто никто не станет слушать. С утра пересчитал свою «кубышку» в которой за пять лет как-то незаметно для меня накопилась довольно внушительная сумма. Если не учитывать мелочь, то вышло тридцать четыре с половиной тысячи. По нынешним временам, учитывая, что квалифицированные рабочие в порту получают от девяносто до ста тридцати рублей в месяц, это просто целое состояние и не только для обычного пацана.

Вся моя официальная зарплата худрука и отчисления от песен шли на сберкнижку, открытую на маму и с неё пока я не снял ещё ни рубля. А в кубышку откладывались заработки с выступлений на именинах и свадьбах нэпманов, от «левых» концертов для состоятельных граждан, отдыхающих в приморских санаториях и мой «приработок» с гастролей ансамбля на которые я так ни разу и не съездил. И мама категорически отказывалась брать с них хоть копейку. А я тратился только на журналы и альбомы с тетрадками, да иногда брал мелочь на билеты в театр, кино и мороженное. Вот и накопилось… «нажитое непосильным трудом».

Со Штефаном мы разговариваем на его небольшой кухоньке. Точнее, я просто пересказываю ему всё что услышал от учёного-агронома на «банкете» добавив и приписав ему то, что знал о грядущем голоде из своего «послезнания» будущего. Трёхлетняя засуха и последовавший за ней голод должны были охватить не только территорию Украины, но и Румынию, Польшу, Белорусию, Казахстан, Северный Кавказ и весь юг России, включая Башкирию и Оренбург, вплоть до центральной России. Но там и при благоприятных условиях никогда добрых урожаев пшеницы не получали.

Более-менее пережила засуху и неурожай только Сибирь, но сейчас там выращивают в основном рожь и овёс. Пшеницы сеют совсем мало, только-только чтоб частично закрыть собственные потребности. Это в моём будущем выведут морозоустойчивые сорта, но и они по большому счёту высокой урожайностью отличиться не будут. На меня самого мой рассказ произвёл гнетущее впечатление, что уж говорить о Цыгане, пережившем голод двадцать первого – двадцать третьего годов и хорошо помнящего все его ужасы.

– Так что, Штефан, нынешнее повышение цен на зерно, крупу, муку и хлеб – это ещё цветочки. В следующем году цены у частника взлетят уже в три – четыре раза от нынешних. А что будет твориться весной и летом тридцать третьего года я даже представить себе боюсь. Спекулянты продовольствием озолотятся, им такие гешефты и не снились никогда.

Я кивнул на большой пакет, лежащий на столе. – Здесь тридцать четыре с половиной тысячи рублей. Всё что смог заработать за пять лет. Ты лучше меня знаешь кому его отдать и что сказать. Это мой вклад в будущее дело, а если я ошибся с прогнозом, то пусть останутся компенсацией за хлопоты уважаемых людей.

И тут Штефан сумел меня удивить, даже не ожидал такого от закоренелого каторжника.

– Миша, это большой грех, наживаться на людском горе. Не по людским это законам и не по божеским заповедям, так поступать.

Я криво усмехнулся: – Конечно, грех. Но ещё больший грех знать о грядущей беде и не попытаться хоть как-то её если и не предотвратить, то хотя бы смягчить. Если перекупщики в этом году начнут запасать продовольствие, то пусть и втридорога, но оно будет. А если не почешутся, то через год в Одессе ничего вообще не останется и контрабанда не поможет, просто неоткуда будет её везти. Так что сейчас об этом думать надо, пока ещё время есть и засуха только начинается.

Штефан с минуту помолчал, а затем ухмыльнувшись кивнул на свёрток: – А неплохо у нас в Одессе музыканты зарабатывают! Твоя мама знает об этих деньгах?

– Она знает только то, что деньги у меня есть, но никогда не интересовалась сколько их у меня, а я не знал, что с ними делать. Вот, теперь знаю. Видимо пришло время пустить их в дело.

Штефан нахмурился: – Миша, а ты понимаешь, что спекуляции с продовольствием – это расстрельная статья? И скидки на твой возраст никто делать не станет.