Текст книги "Французские гастроли (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковригин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

– Понимаю. Но когда и кого это останавливало? Ты, наверное, уже наслышан, что в следующем году я уеду во Францию? А мама остаётся в Одессе. Вот и опасаюсь за неё. И за Сонечку опасаюсь, и за друзей своих. Ты же знаешь за мою маму и за её упрямый характер. Она голодать станет, но никогда ни к кому за помощью не обратится и ни у кого ничего не возьмёт в долг. А вот от тебя она продукты примет если скажешь, что это посылка и поклон от меня. Тебе она поверит, потому что уважает и знает кто мне помог и замолвил за меня слово на первых порах. – я развёл руками. – А больше-то мне и обратиться не к кому.

Через неделю после нашего с Цыганом разговора ко мне перед репетицией с озабоченным видом подошёл Мендель и немного смущаясь рассказал, что к нему обратились «уважаемые люди» и расспрашивали его о нашем концерте в санатории. Особенно их интересовал «банкет», что там происходило и правда ли, что среди учёных шёл разговор о большой засухе и голоде. На что Мендель ответил утвердительно, но посоветовал обратиться ко мне. Так как он слышал разговор только краем уха и особо в его суть не вникал, а я практически весь вечер провёл в этой компании.

– Миша, ничего что я сослался на тебя? Понимаешь, это очень серьёзные люди и если у них появился интерес к этому делу, то лучше им рассказать всё что об этом знаешь. Может и профит какой-нибудь с того поимеешь. – я усмехнулся. – Да всё нормально Мендель Иосифович, пусть обращаются. – а про себя с облегчением вздохнул. Значит Цыган всё-таки решил, что дело того стоит и деловых заинтересовать сумел.

С самого начала строительства Одессы почти под каждым домом образовались подвалы, оставшиеся после добычи ракушняка, из которого, собственно, и строили дома. В Одессе такие подвалы называют «минами». А места массовой добычи камня для строительства города постепенно слились и образовали сеть подземных каменоломен, более известных как катакомбы. Катакомбы под Одессой обширные, тайников и схронов ещё со времён Екатерины всегда было в достатке, в том числе пригодных и для хранения продуктов.

А значит начнут потихоньку накапливаться в подвалах ящики с консервами и колбасами, лари с копчёным мясом и птицей, бочонки с солёным салом и мёдом, подсолнечным и сливочным маслом, потекут в потаённые закрома зерно, мука, гречка, пшено и другие необходимые продукты, без которых сложно выжить человеку. И они помогут перебедовать одесситам самое сложное, голодное время. Да, продаваться они будут втридорога (в альтруизм перекупщиков мне как-то не верится), но главное, что они будут и возможно, кого-то спасут от страшной голодной смерти.

* * *

Вот так, вспоминая, размышляя, анализируя и чего греха таить, слегка мандражируя, сидел на нарах в ожидании вызова к следователю. Но начало допроса повергло меня в состояние близкое к когнитивному диссонансу. Я ожидал от следователя чего угодно, начиная от нелепых обвинений в шпионаже в пользу иностранных разведок и провокаций, связанных с моей работой, до прямого шантажа и угроз в свой адрес.

Даже ожидал, что сразу же получу по мордасам (правда пока не представлял за что). Фильмы, просмотренные в моём будущем ничего хорошего от общения со следователем ГПУ не сулили. Так что морально себя уже накрутил и готовился к самому худшему. Но действительность опровергла самые смелые предположения. Меня банально ВЕРБОВАЛИ! Грубо, топорно, без «огонька и задора» и как-то даже походя. Да ну нафиг… «Такой хоккей нам не нужен!"©

Сам допрос в общем-то начался и катился по колее давно известной мне из ранее просмотренных кинокартин. Хотя поначалу удивило то, что следователем оказался тот же самый чекист что меня и арестовал. Какой-то «многостаночник» получается. Сам арестовал, сам допросил, сам и расстрелял. Тьфу-тьфу… Какая-то-то нездоровая у меня ирония, как бы не накаркать беду на свою голову. Мысленно я сплюнул через левое плечо и так же мысленно перекрестился. Вдруг поможет…

– Так-так-так, гражданин Лапин. Значит собираемся драпать за границу? И чем же тебе так не мила наша Родина, что ты готов бросить даже мать и променять Советскую Украину на буржуазную Туретчину? Может тебя здесь советская власть обижает, не даёт учиться и держит в чёрном теле на непосильных работах? Так ты не молчи, Миша. Говори, я тебя внимательно слушаю. – следователь заинтересованно и неторопливо листает мой паспорт, разглядывает билет на теплоход и даже вроде как бы доброжелательно мне улыбается, но при этом несёт такую ахинею, что даже немного теряюсь.

Какая ещё нахрен учёба, непосильная работа и нелюбовь к советской Украине? И при чём тут Турция? В полном изумлении таращусь на следака (мама бы сейчас обязательно сделала мне замечание за такое некультурное поведение), он что, издевается? Или настолько туп, что даже не удосужился проверить кто перед ним сидит? Или ему уже реально на меня пофиг, и он просто «отбывает номер», а моё «дело» уже пронумеровано, подшито, сдано в архив и этот разговор лишь обычная формальность перед исполнением приговора? Но вроде бы в кино хоть какую-то видимость соблюдения законов показывали. Неужто киношники соврали?

– Что молчишь-то? Сказать нечего? – следователь откладывает в сторону мой паспорт и так же доброжелательно продолжает: – А может это тебя кто-нибудь с толку сбил? Мало ли, парень ты молодой, доверчивый, вот и повёлся на сладкие посулы буржуазных наймитов. Они-то много чего могут тебе наобещать. Мол, за границей и берега кисельные, и реки молочные и пряники медовые по воскресеньям бесплатно раздают всем желающим.

– Небось так тебе и говорили? А кто говорил? Ты мне фамилию назови, мы побеседуем с гражданином. А может ты ещё кого знаешь, кого вот, так же как тебя, с пути правильного сбили? Так твоя прямая обязанность как гражданина СССР проинформировать соответствующие органы о такой провокации. Что, так и будем в молчанку играть? Я жду. Говори, кто тебе посоветовал за границу бежать?

Пипец! Да он же реально не в курсе того, кто я такой и зачем еду во Францию. Билет-то у меня до турецкого Стамбула. А там надо брать другой, уже до Алжира. Во жешь… понабрали в ГПУ сотрудников по объявлению. И как с таким контингентом они ещё работать умудряются? Да у меня студенты к обычным зачётам готовились тщательнее, чем этот чекист к допросу. Это же детский сад, а не допрос. Он меня что, совсем за несмышлёного пацана держит? Невольно ухмыляюсь своим мыслям и вздыхаю. Ладно, посмотрим что дальше будет.

– Если Вас интересует кто конкретно послал меня за границу, то еду я в служебную командировку по направлению Муздрамина. И не в Турцию, а во Францию, для стажировки в Парижской консерватории. А насчёт советской власти Вы не правы. – я насмешливо хмыкнул. – Я очень уважаю советскую власть и благодарен ей за своё счастливое детство.

– И за возможность получить достойное образование для любого молодого человека, живущего в этой стране и того пожелавшего. Кстати, моя работа мне совсем не в тягость и полностью меня устраивает. Но, прежде чем мы продолжим наш разговор я хотел бы услышать в чём меня обвиняют и увидеть ордер на свой арест. Или это у нас уже не разговор, а допрос?

– А вот это будет зависеть от того, до чего мы сейчас с тобой договоримся. Можем ограничиться просто беседой, если придём к обоюдному соглашению. Ну а если не придём… – следователь картинно разводит руками. – Но думаю, что мы всё-таки договоримся. Парень ты неглупый, неприятности тебе не нужны, да и времени долго раздумывать у тебя нет. Пароход отходит завтра, хочешь плыть, так плыви. Как говорится – скатертью дорога, только сначала подпиши вот это.

Следователь пододвигает в мою сторону листок, на который поначалу я внимания не обратил. Ну лежит себе бумажка на столе и лежит, никому не мешает. Мало ли? Подсаживаюсь ближе к столу (хм, а табурет-то к полу и не привинчен) беру в руки листок и начинаю читать. «Я (ФИО) даю добровольное согласие на сотрудничество…» В недоумении поднимаю глаза на следователя.

– А что это такое?

– Это, Миша, простая формальность. Подписывай и можешь быть свободен! – следователь добродушно улыбается, но вот взгляд у него какой-то колючий.

«Простая формальность»? Ага! А потом, лет через шестьдесят какой-нибудь «правдоруб» будет размахивать этой бумажкой и захлёбываясь слюной от восторга, верещать с телеэкрана что оказывается основатель «Поющей Одессы» был сексотом ГПУ. Сам ансамбль гепеушной структурой для отмывания денег, все его участники в званиях не ниже лейтенантов ГПУ и вообще у них у всех руки по локоть в крови и стопятьот мильёнов невинно замученных у каждого за спиной.

Да и не надо даже ждать полвека. Крыша этой организации уже сейчас основательно «протекает» и в структуре нынешнего ГПУ столько потенциальных предателей и будущих перебежчиков, что эта бумажка уже через год-два легко может оказаться на западе. А мне нужен тот грандиозный шухер, что обязательно поднимется в современных СМИ? Страшно даже представить себе, что смогут понаписать зарубежные газеты.

Где самым невинным заголовком будет «Молодой и подающий надежды музыкант из СССР оказался стукачом и секретным сотрудником ГПУ!». Да ну нафиг! Это конец всем моим задумкам. Бр-р-р! Я даже плечами передёрнул от отвращения. Осторожно положив листок обратно на стол, откинулся назад насколько это было возможно в моём положении и отрицательно покачал головой.

– Я не стану этого подписывать!

Улыбка сползла с лица следователя. – Ты оказываешься с нами сотрудничать? И почему?

– Я несовершеннолетний и не имею права подписывать такие серьёзные документы!

– Миша, не расчёсывай мне нервы. Насколько я знаю, ты уже прошёл эмансипацию, так что имеешь право подписывать любые документы.

– Нет. Не любые! Частичная эмансипация не даёт мне право до официального совершеннолетия вступать в брак и быть призванным на военную службу. А также сотрудничать на официальном уровне с государственными органами, в том числе с милицией и ГПУ.

– Что, так хорошо законы изучил? – в голосе чекиста мне вдруг почудилось змеиное шипение. – Спасибо что напомнил мне о милиции. Как ты считаешь, что полагается за убийство? Думал мы не знаем, что произошло на пляже Отрады? Нам всё известно! Конечно, ты можешь сослаться на давность преступления и свой юный возраст. Но убийство-то было?

– Мне вот интересно, как быстро тебя лишат командировки в твой любимый Париж если эта история сейчас всплывёт наружу? А мне стоит сделать только один звонок и вся твоя стажировка накроется медным тазом. Так что не дури и не создавай себе проблем. – и вдруг сорвался на крик. – Подписывай! Пока с тобой, сопляк, по-хорошему разговаривают!

Эх! Как же мне сейчас хреново… Вот жешь, самка собаки! Ведь шантажирует внаглую. И что делать? Я поёрзал на табурете, посмотрел на следака… и вдруг успокоился. Да и хрен с ней, с этой Францией. Хотел выгадать время и через два года поступить в Мурмелонскую авиационную школу, но раз не получается, то через четыре года поступлю в школу пилотов в Одессе, а не выйдет поступить в Одессе, в «Каче» на пилота выучусь, а не примут в Качинское, так лётных училищ в СССР хватает. Потеряю ещё два-три года, но поступлю. А пока в аэроклуб ходить начну. Вот мама-то как обрадуется, что я остаюсь в Одессе!

– А звони! Что, так хреново в ГПУ с кадрами стало, что уже и детей вербуете? Плевать, я и без Франции проживу.

– А это смотря как жить будешь, гражданин Лапин. Можно и на свободе, а можно и за колючей проволокой. Хотел я с тобой по-хорошему обойтись, да видимо не получается у нас доверительного разговора. Хорошо, давай по-плохому! Есть на тебя сигнал, что ты японский шпион и завербован ещё во Владивостоке. Да и с легендой твоей прокол вышел. Никакой ты не еврей и папашка твой, не совсем тебе папочка. У того гражданина, на которого ты ссылаешься, вообще детей не было. Так что это ещё надо проверить, кто твои настоящие родители и каким таким макаром ты втёрся в доверие к своей нынешней приёмной матери. А может и её купили, и завербовали?

– Лапин, ты же не глупый? Понимаешь ведь, чем это всё может для тебя и твоей матери закончиться? Кончай дурака валять, давай подписывай согласие о сотрудничестве и топай домой пока я добрый. Я уже и сам от тебя устал. А то на нары сейчас загремишь на весь срок пока следствие да разбирательство идёт. А там и реальный срок тебе впаяют, как японскому шпиону и скидок по малолетству тебе не будет.

Следователь продолжает что-то ещё говорить, но я его уже не слушаю. Меня начинает разбирать истерический смех. Бля… Да киношники ни грамма не соврали! Тут тебе и шантаж, и угрозы, и в японские шпионы уже записали! Я не выдержал и громко заржал, глядя на покрасневшего от злости следака, а сквозь смех только и смог произнести:

– Ну, ты и дебилоид! – вот тут-то мне и прилетело. Я в одну сторону, табурет в другую. Хрен его знает, то ли это я сумел увернуться, то ли он не смог толком дотянуться, но всё равно в скулу прилетело прилично. Попал бы он мне в зубы, так они на стол и высыпались бы кучкой. Крепкие парни в ГПУ работают, ничего не скажешь!

Но отделался только прикушенной губой и будущим синяком. Встав с пола, сплюнул тягучую, слегка кровящую слюну и усмехнулся. Не, в драку с тобой я не полезу. Тогда точно припишут сопротивление сотруднику органов и закроют без вариантов. А у меня немного другие планы на ближайшее будущее, и я ещё побарахтаюсь.

– Думал я, что ты по молодости лет оступился. Понимаю, всякое бывает. Можно простить дитя неразумное, вступившее на путь исправления. Но вижу, что ты преступник закоренелый и враг советской власти.

– Да иди ты… Лесом!

– Конвой! Увести задержанного в камеру!

* * *

Прошло уже, наверное, часа три, как я сижу в этой камере после допроса. Часов у меня нет, остались дома. Замёрз как цуцик. Стены ледяные, а штаны, футболка и лёгкая курточка совершенно не согревают. Матраса нет, на голых нарах лежать неуютно, а ещё пить хочется. Но поить и кормить меня видимо не собираются. «А в тюрьме сейчас ужин, макароны…»© Эх, хорошо вот было Василию Алибабаевичу, хоть и сидел, но кормили-то его по расписанию. А у мамы, я видел, на обед котлетки с картофельной пюрешкой должны были быть. Когда их теперь попробую? Печально вздыхаю. Ну вот надо же было так вляпаться на ровном месте. Ну вот что было тому теплоходу на сутки раньше отчалить?

Впрочем, чего это я себя раньше времени хороню? Ничего ещё не решено. Кстати, а ведь официально обвинение мне так и небыло предьявлено и ордера на арест тоже так и не увидел. Да и то, что услышал от следователя на обвинение никак не тянет. Хрен они что смогут мне предъявить. Разве что нервы помотают, репутацию в унитаз сольют, промурыжат в камере СИЗО пару месяцев, в крайнем случае полгода или сколько сейчас следствие идёт? В итоге всё равно выпустят. Из Филармонии и так уволился в связи с отъездом, теперь Моня официальный худрук ансамбля. Во Францию мне дорога закрыта, разве что в Москву к Столярову уехать? А оно мне надо? Связать оставшуюся жизнь с музыкой? Не… Это не мой путь.

Останусь в Одессе. Попрошусь пианистом назад в ансамбль, вряд ли мне ребята откажут и пойду учиться в аэроклуб. Где-то читал что перед войной и там пилотов готовили. Но как-то этой темой раньше не интересовался, да и сравнивать возможности школы лётчиков и аэроклуба? Как небо и земля, никакого сравнения в боевой подготовке и выучке. Ну да ладно, будет день и будет пища. Как-то незаметно для себя пригрелся на голых досках и закемарил. Очнулся от лязга замка и сев на нарах сонно уставился на вошедшего следака. Блин! Вот что ему неймётся-то. Опять на допрос? Так и есть…

– Лапин, на выход. – ну, на выход так на выход.

Но в этот раз меня доставили в другой кабинет. Смотрю на хозяина кабинета и тихо офигеваю. Сам товарищ Перцов, главный оперативник Одессы. Нихренасе, какие люди мной интересуются! С Юрием Моисеевичем мы даже немного знакомы. Конечно, не друзья-товарищи, но раньше отношения были неплохие. Он завсегдатай на концертах нашего ансамбля и несколько раз встречались с ним на театральных премьерах в театрах Одессы.

И вообще заметил ещё в прошлой жизни, что почти все руководители силовых структур являются почитателями и поклонниками муз. Не знаю с чем это связано, но ценители прекрасного там встречаются довольно часто. Причём не дилетанты, а действительно люди сведущие в искусстве. Может это у них такой комплекс нереализованных возможностей? Фиг их знает…

Перцов выходит из-за стола подходит ко мне и протягивает руку. – Здравствуй, Миша! – и бросает моему сопровождающему: – Кубаткин, свободен! – тот молча козыряет и закрывает за собой дверь. – Здравствуйте, Юрий Моисеевич. – осторожно пожимаю протянутую руку и замираю в ожидании дальнейшего.

– Проходи, Миша. Присаживайся. – Перцов указывает рукой на стул и возвращается на своё место. С минуту мы разглядываем друг друга и вдруг, видимо заметив ссадину на моём лице, он наклоняется ко мне через стол и взяв меня за подбородок начинает рассматривать мою скулу. Это происходит настолько неожиданно для меня, что я даже не успеваю отшатнуться. С его губ срывается короткий матерок на идиш, но я давно уже выучил самые ходовые выражения. Всё ж таки в Одессе живу. Перцов отпускает моё лицо и устало откидывается на спинку стула.

– Миша, произошло досадное недоразумение. Моему помощнику было дано поручение провести обычный инструктаж с отъезжающими, но он проявил излишнюю инициативу, вышел за рамки дозволенного и будет за это наказан. Поверь, этого не должно было произойти. Этот сотрудник работает у нас недавно. До того служил на границе с Польшей, и та служба наложила на него специфический отпечаток. Вот и случаются порой такие рецидивы. Чрезмерная подозрительность и постоянная бдительность хороши на границе, но порой они становятся второй натурой сотрудников ГПУ вот и требуется некоторое время, чтоб товарищи привыкли к мирной обстановке.

Ага, так я и поверил в «инструктаж». Меня уже инструктировали, когда выдавали заграничный паспорт. Не… Меня именно что вербовали, но раз контора «сдала взад», то и я не буду настаивать. Похоже, что Перцов действительно адекватный мужик, а этот Кубаткин видимо действовал по собственной инициативе. Вот неплохо было бы, если бы эта «инициатива» сама поимела инициатора раз несколько и, желательно, чтоб в особо извращённой форме. Что б впредь знал как мою маму пугать и свои кулаки распускать.

– Юрий Моисеевич, я это всё понимаю, но согласитесь крайне неприятно, когда тебя арестовывают и сажают в камеру. Внаглую шантажируют, вербуют, угрожают твоей семье и огульно обвиняют в том, о чём ты и понятия не имеешь. Такие «инициативные» только дискредитируют органы ГПУ и вреда от них больше, чем пользы. – машинально трогаю скулу и слегка морщусь.

– Всё что наговорил тебе мой помощник забудь, как дурной сон. У ГПУ к тебе нет никаких претензий и вопросов. Никто тебя вербовать не собирается. Не скрою, твои способности нам интересны. Знание иностранных языков, успехи в музыке, да и твоё увлечение спортом мимо нас незаметно пройти не могли. Но это совсем не означает что мы будем привлекать тебя насильно, используя угрозы и шантаж.

– Да и чем тебя шантажировать? – Перцов усмехается и неожиданно пододвигает ко мне папку. – Забери свой паспорт и билет, заодно можешь почитать «компромат» на себя. Вот из-за него-то и возбудился мой помощник. Он ещё слишком молод и неопытен. Очевидных вещей не понимает. Как видишь, ГПУ тебе полностью доверяет и ничего не скрывает. – я немного офигеваю от такой «открытости». Что-то не припомню, чтоб в моё время мне кто-то давал вот так же свободно почитать на себя «компру», хотя более чем уверен, что и в том времени на меня подобные папочки где-нибудь тоже лежали.

Не став отнекиваться, с интересом почитал что на меня «накопали» гепеушники. Ухмыльнулся «ориентировке» из Николаева, прочитав ответ из Владивостока поднял глаза на Перцова, ожидая от него каверзных вопросов. Но тот только мрачно кивнул на мой невысказанный вопрос. – Да, Миша, твоего папу звали Герш, его фамилия Лаптев и он погиб. Соболезную.

Но больше всего меня удивило то, что в папке лежал подробный «отчёт» о моём самом первом «экзамене», копии моего аттестата о полном среднем образовании, свидетельства об окончании Одесского Муздрамина и все справки о зачислениях и увольнениях с места работы и даже о выдаче нового паспорта с его данными. Блин! Это ж сколько времени на всё это ушло? Или папку завели уже давно и только пополняли «свежачком»? Это ж сколько лет я уже «под колпаком»? Нихренасе, как тут органы работают!

А с чего это я возомнил, что органы заинтересовались именно мною? Возможно, это моя мама под наблюдением, не зря же тогда Дзержинский «накачивал» своих сотрудников. Вполне вероятно с тех самых пор мама и находится под негласным надзором у чекистов и как только я засветился возле неё, так и меня взяли «в разработку». Надо маму обязательно предупредить! Чёрт… Неприятно чувствовать себя «объектом наблюдения».

На мысль о том, что нахожусь под плотным наблюдением у чекистов меня навели медицинские справки и выписки из протоколов моих медицинских осмотров, которые я регулярно прохожу дважды в год при самом деятельном участии моей «любимой медицинской комиссии». И все эти «исследования» вместе с медицинскими заключениями были аккуратно пронумерованы и подшиты в папку. А самой первой справкой лежала выписка из «Журнала учёта» о доставлении моего бессознательного тела в Одесскую «Советскую народную больницу», более известную как «Еврейская».

Ну, Семён Маркович, ну красава! И как тебе только удалось это провернуть? Да эта ж бумажка, всем бумагам – бумага! «Окончательная бумажка. Фактическая! Настоящая!! Броня!!!!"© И теперь мне понятно, почему Перцов мне не задаёт вопросов. Толку-то, если в каждом медицинском заключении только подтверждается диагноз «ретроградная амнезия» и спрашивать меня о прошлом бесполезно. А всё настоящее лежит на виду и вопросов не вызывает. Я аккуратно закрываю папку и передвигаю её назад.

– Спасибо за доверие, Юрий Моисеевич. Можно у вас попросить совета? – и получив утверждающий кивок, продолжаю: – Как я понимаю, моя поездка состоится. И вот что меня беспокоит. Музыкальный мир не такой уж большой, как это может показаться со стороны, наоборот, он довольно тесный. И все музыканты друг друга хорошо знают и общаются меж собой. И поддерживают отношения не только друг с другом, но и с актёрами, поэтами, писателями. Вы это можете видеть и у нас в Одессе. То же самое будет и в Париже, а там много эмигрантов из бывшей Российской империи.

– Есть даже Парижская русская консерватория и с этого года она, насколько мне известно, находится под управлением Русского музыкального общества. Волей-неволей, но мне придётся сталкиваться с музыкантами, поэтами и другими представителями русской эмиграции, проживающими за границей. Избежать их общества не удастся, да и будет это выглядеть подозрительно и нелепо. Будто бы мы их боимся. Их тлетворного влияния я не опасаюсь. Скорее, это они станут опасаться меня и моего влияния на окружающих, когда поймут, что в Советском Союзе есть и музыка и музыканты. Что после их отъезда наш музыкальный мир не рухнул и уже подрастает достойная молодая смена.

– Вы меня хорошо знаете и понимаете, что белоэмигранты на меня повлиять не смогут и свою Советскую Родину я не подведу. Но меня могут не понять сотрудники нашего посольства, узнав о таких встречах. И как мне быть? Что Вы можете мне посоветовать? Могу ли я рассчитывать на вашу помощь и в случае чего сослаться на то, что Вы санкционировали такие встречи? И ещё, богема довольно болтлива и любит показать свою значимость и осведомлённость. Если вдруг я узнаю какую-нибудь информацию, представляющую по моему мнению интерес для Советского Союза, к кому мне следует обратиться?

Да уж… Вот это я загрузил главного оперативника! Аж завис, как комп «заглотивший» червя. Понимаю его. И «морковка» вкусная (не зря же я ему на болтливость богемы намекнул), но и ответственность немалая тоже присутствует. Всё-таки я не чекист, не «агент под прикрытием» и даже не сексот. А в случае чего спросят лично с него. Имеет ли он вообще право брать на себя такую ответственность и как ни крути, но, по сути, внедрять своего «агента влияния» в белоэмигрантскую среду?

Однако «висел» Юрий Моисеевич не так уж и долго, минут пять, не больше. И решение принял самостоятельно, не став отнекиваться и ссылаться на мнение вышестоящих товарищей и на то, что ему надо «посоветоваться». Даже сомнений своих не стал от меня скрывать. Достав большой носовой платок тщательно промокнул со лба выступившую испарину, так же тщательно протёр очки и внимательно меня оглядел, словно увидев в первый раз.

– А интересный ты человек, Миша. «Сплошная загадка», как о тебе говорит Борух Израилевич. Умеешь ты подкидывать неожиданные сюрпризы. С одной стороны, я сейчас должен категорически запретить тебе любые контакты с белоэмигрантами и в то же время понимаю, что это практически невозможно. Тут ты прав. Но я могу потребовать свести эти контакты к необходимому минимуму, но опять же, кто будет контролировать этот минимум, и кто станет определять нужен тебе этот контакт или нет? И что такого интересного ты можешь услышать в пьяной болтовне этого «говна нации»? Существует всего лишь ничтожный процент на то, что ты уловишь что-то ценное. Но опять же… он существует.

– Так что я принял следующее решение. По приезду в Париж сразу же отправишься в советское посольство, тем более что тебе всё равно надо будет там появиться и отметится о прибытии. Встретишься с советским полпредом Довгалевским. С Валерианом Савельевичем я лично знаком ещё по работе в Киеве. Он будет в курсе твоего приезда и назначит тебе время встречи. Официальная причина визита – согласование графика твоих концертов для служащих советских учреждений, работающих во Франции.

– При встрече передашь Довгалевскому мой привет и скажешь, что я лично санкционировал твои встречи с белоэмигрантской богемой. Только постарайся сказать об этом наедине, не надо чтоб остальные посольские были в курсе такого разрешения именно от меня, как сотрудника органов ГПУ. Вот с Валерианом Савельевичем и обсудишь все дальнейшие вопросы сотрудничества. Он сам решит, как лучше всё устроить.

– Юрий Моисеевич! Какие концерты? Да у меня на них и времени не будет, я же в Париж учится еду! И какая встреча с послом? Где он и где я? Да пошлёт меня товарищ Довгалевский… лесом, чтоб время у него не отнимал и прав будет!

– Насчёт встречи не переживай, это не твоя забота. А концерты давать придётся, это лучшее прикрытие для ваших встреч. Получишь направление от Одесской филармонии в творческую командировку в распоряжение советского посольства во Франции. Думаю, они в Париже от такого подарка не откажутся и придумают, где и как тебя лучше использовать. Нечего тебе во Франции баклуши бить и по парижским кабакам шляться.

– Думаешь я не догадываюсь, о чём ты сейчас мечтаешь? Шалишь! Я тоже студентом был и ещё не забыл о чём в первую очередь студиоз думает… Как бы пузо посытнее набить да сговорчивую девицу подешевле снять! Так что даже и не помышляй о разгульной и вольготной жизни. Нет у нас на это времени, Миша! Заодно и под присмотром будешь.

– Но Юрий Моисеевич! Какая ещё к лешему «творческая командировка»? Кем? Я же оперный дирижёр по диплому, но только нашим ансамблем и дирижировал. У посольства что, свой ансамбль имеется? Так это с утра до ночи надо репетировать, а учиться когда? И какое нафиг направление от филармонии? Я ж оттуда неделю назад как уволился! Да вы себе хоть представляете, сколько времени потребуется чтоб опять на работу устроиться и такое направление получить? Да я только на стажировку во Францию от Муздрамина два месяца оформлялся! А у меня теплоход завтра в одиннадцать! – я не на шутку разошёлся от открывшихся перспектив застрять в Одессе ещё на пару месяцев.

– Фу, Миша. Шо ты так ругаешься, как тот биндюжник в пивной? Разве твоя мама этому тебя учила?

– Извините. – смущённо шмыгнув носом я потупился. – Немного волнуюсь, вот и сорвалось.

– А не надо волноваться понапрасну, вот тебе бумага, пиши заявление. – и заметив моё недоумение, пояснил: – Ты же не только дирижёр, но и пианист? Вот и пиши заявление в филармонию о приёме на ставку пианиста.

– Но Юрий Моисеевич, если меня отправят в творческую командировку от филармонии, то значит и суточные с авансом выдадут? А в какой валюте? Советские червонцы за границей бесполезны, а иностранной валютой филармония не располагает, да и была бы, всё равно вывозить её за границу не имею права. И что мне делать во Франции без денег? Одно дело обычный студент и совсем другое давать концерты. У меня даже костюма подходящего для выступлений нет. А сценический костюм стоит дорого!

Перцов вновь ненадолго задумывается, машинально барабаня пальцами по столешнице, но спустя пару минут решительно хмыкает и неожиданно мне подмигивает. – Ничего Миша, мы этот вопрос решим. Советские музыканты за рубежом должны достойно представлять нашу Советскую Родину! – взглянул на часы и поморщился. – Сегодня уже не успеют, но завтра с утра тебе документы оформят и привезут прямо на пристань к трапу. В крайнем случае получишь их уже в посольстве, только оставь там свой будущий адрес проживания, чтоб тебя не разыскивали по всему Парижу.

Убрав моё заявление о приёме в филармонию в папку, чекист немного помолчал и произнёс: – А в твоём деле будет сделана запись, что беседа с тобой проведена, все формальные разъяснения о том как должен себя вести советский человек за пределами Родины даны. Ты их осознал, проникся и тебе рекомендовано во Франции активно пропагандировать советскую музыку и советский образ жизни, в том числе и в среде эмиграции.

– По тебе и твоему поведению будут судить обо всей нашей Советской Родине, так что не подведи. Миша, только не вздумай там играть в шпионов и заниматься самодеятельностью. Это я тебе категорически запрещаю. Слышишь? Категорически! У тебя нет ни опыта, ни соответствующих навыков. Да и враги там такие, что ты им на один зуб. Проглотят и не заметят. А ты нужен живой и здоровый, и нашей стране, и твоей маме.

Наша беседа подошла к своему логическому завершению и по всему выходило, что нам пора уже раскланиваться и прощаться, но Юрий Моисеевич явно хочет что-то мне сказать ещё, но по какой-то причине пока нерешительно мнётся. Наконец он отваживается:

– Миша. Я хотел бы через тебя передать своё искреннее уважение твоей маме и в свою очередь попросить её, чтоб она навестила одну нашу общую знакомую. У которой сегодня уже была и сообщила ей что я сделал всё что было в моих силах. И теперь между нами нет никаких препятствий.