Текст книги "Французские гастроли (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковригин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

– Представляешь, когда мы попросили добавить нам, балеринам кордебалета содержание, то получили отказ. Мол, мы и так получаем достаточно. А если нам средств не хватает, то надо не клянчить денег у канцелярии двора, а подыскивать более щедрых покровителей! Словно эта державная морда не знал за что «покровители» готовы были платить. Сам-то он этим пользовался бесплатно. А попробуй ему отказать, так на всю жизнь и останешься во втором составе кордебалета.

О своей жизни в Одессе я всё-таки проболтался. Вот и не верь после этого байкам о «медовой ловушке»… сам расскажешь то, чего не хотел. Теперь Вронская знает, что я «советский» и немного переживает по этому поводу. Оказывается, квартал Пасси находится чуть ли не в самом центре белоэмигрантского «анклава» русских в Париже. Да уж… Занесло! Но мне здесь нравится, моя хозяйка и все домочадцы считают меня «швейцарским французом». Так что разговариваю только по-французски. Но меня это не напрягает, наоборот хорошая тренировка и практика. Только Катерина, кажется, что-то начала подозревать после моей встречи с Вертинским, но пока помалкивает. Она вообще какая-то тихая и незаметная.

Три дня «поездки по делам» пролетают для меня как-то незаметно и стремительно. И Алисия мягко но безжалостно выставляет меня вон, на прощание настоятельно посоветовав чтоб без её приглашения даже не вздумал появляться на пороге её дома. В общем-то правильно. У меня свои интересы, у неё своя жизнь, где юному любовнику места нет и не предвидится. Остаётся только надеяться на то, что наша встреча не сиюминутный каприз взбалмошной дамы. Но что за женщина! Мечта любого мужчины. В жизни заботливая жена и мать, в постели неистовая любовница.

* * *

Наша встреча с Вертинским состоялась уже в «моём» новом доме после возвращения из «деловой поездки». Его интересовало истинное положение дел в Советском Союзе. И с литературой, и с музыкой, и в первую очередь с жизнью простых советских людей. Врать ничего не стал, но и нагнетать излишних страхов тоже. Да и говорить-то мог только за Одессу, а этот город всегда стоит особняком.

Усиленно приглашать его в Союз тоже не счёл нужным. Хрен его знает, чем сейчас может закончиться такой приезд. Пусть уж всё идёт так, как оно было в той жизни. В разговоре вскользь упомянул что встречал в своём путешествии Петра Лещенко и аккомпанировал ему на выступлениях. Ещё из своего «прошлого» знаю о сложных отношениях двух русских шансонье и об их взаимной неприязни. «Два соловья на одной ветке не поют», это как раз о них. Но своей встречи с «русским королём танго» решил не скрывать.

Александр Николаевич надулся на меня «как мышь на крупу», когда узнал о танго написанным мною для Лещенко. Но я сделал вид что не заметил этого и посетовал, что у меня есть ещё одна песня, но Лещенко в силу специфики своего репертуара просто не в состоянии спеть её так, как того хочу я. После чего повёл Вертинского в салон и сыграл ему «Пахнет морем». Маэстро сразу оживился и с благодарностью забрал ноты и слова песни. Вот видимо этот наш разговор с маэстро и слышала Катерина, после чего я и ловил на себе её задумчивые взгляды.

* * *

А подработку нашёл совершенно случайно. Возвращался из Консерватории от своего профессора с внушительным списком литературы и решил посмотреть на знаменитую Гранд-Опера́. Конечно, надеяться на то, что «Нотр-Дам» в ближайшем будущем увидят на сцене этого театра, нечего было и думать. Но мечтать-то никто не запрещает? Да и вообще здание стоило того, чтоб просто на него посмотреть и полюбоваться. Вот после его осмотра и решил пройтись по магазинчикам, посмотреть на сувениры и прикупить что-нибудь на память.

Так и наткнулся на улице Порт-Маон на кабаре «Жернис» с объявлением на стене у входа что им требуется пианист. На удачу заглянул и познакомился с владельцем. Им оказался Луи Лепле, моложавый мужчина лет пятидесяти. Встретил он меня немного неприветливо и сразу заявил, что если я играть не умею, то и время отнимать у него не должен, иначе он меня просто поколотит. Серьёзный дядька! Но меня он насмешил, а так как договора с ним у меня пока не было, то и поржать над его угрозами мне никто не запрещал. Думал, что на этом наше знакомство и закончится, но ошибся.

– Мсье Мишель, если Вы такой же смелый за инструментом, то думаю мы сработаемся, а Ваши смешки в течение месяца я уж как-нибудь переживу. Через месяц вернётся моя пианистка и мы расстанемся. А пока прошу за пианино, мне тоже хочется над Вами посмеяться! – в голосе Луи чувствуется усталость и скука.

Кабаре небольшое, всего восемь столиков и небольшая сцена, на которой четыре отчаянно визжащие девахи вовсю гоняют воздух подолами своих платьев имитируя Кан-Кан. Прохожу мимо них и ухмыляюсь. Думаю, что тут я и на неделю не задержусь. Слишком уж убогое помещение и кордебалет явно талантами не блещет, видимо и публика такая же невзыскательная, а следовательно, безденежная. Буду считать своё выступление благотворительностью в пользу бедных, заодно «окунусь в мир искусства». Главное, чтоб потом вынырнуть оттуда. Лепле выходит на сцену вслед за мной и громко хлопает в ладони.

– Так девочки, минутка перерыва. Сейчас Маэстро Мишель Лапин – Луи иронично показывает на меня рукой. – Сыграет нам настоящий Кан-Кан. Прошу!

Хмыкаю и сажусь за пианино. Пробегаюсь по клавишам, инструмент в порядке. Разминаю пальцы и подмигиваю девчонкам. Поехали! Заводная и фривольная музыка разносится по небольшому залу. Спустя пару секунд девчонки не выдерживают и с визгом врываются в танец. Ещё две с половиной минуты и звучат финальные аккорды. Девахи дышат как загнанные скаковые лошади и потом от них несёт как от тех же лошадей, но ломовых. Встаю с места и подхожу к кордебалету.

– Ну, и что Вы тут сейчас изображали? – в моём голосе слышна вселенская скорбь и печаль.

– Как что? Мы танцевали Кан-Кан! – рыженькая и, по-моему, самая боевитая девчонка возмущённо сдувает прядь волос, упавшую ей на глаза, и смотрит на меня с вызовом.

– Да-а-а? И как зовут тебя, дитя моё? – моя имитация старческого голоса вызывает у девушек смешки.

– А как бы ты хотел меня называть, Папочка? Я на всё согласная! – девчонка явно балагурит, стремясь осадить молодого нахала.

– Хорошо! Я буду называть тебя лягушонком! Так вот, Маугли. То, что вы сейчас показали, это не Кан-Кан, это больше похоже на панические поиски гнезда несушками, готовыми вот-вот снести яйца, но не знающими куда их отложить! – в ответ мне слышится дружное и возмущённое фырканье. – Да-да-да! Вот именно такими звуками, а не визгами надо сопровождать эти поиски гнезда! – я с удовольствием троллю рассерженных девиц.

– А теперь внимание! Встаньте передо мной в ряд в четвёртую позицию. – показываю рукой куда надо встать. Вновь слышится рассерженное фырканье, но кордебалет строится.

– Я сказал «в четвёртую» позицию! – девчонки беспомощно оглядываются, и только рыжая встаёт так как надо.

– Но мы же не балетные. Нас этому не учили! – в разнобой тараторят «балерины».

– И что? Это разве оправдание? Смотрите на лягушонка и учитесь у неё.

– Я не лягушка! Я Мишель!

– Ошибаешься, «Мишель» – это я, а ты лягушонок, или Маугли. Ты сама сказала, что могу тебя называть так, как захочу!

– Тогда ты Папочка!

– И опять ты ошибаешься, Папочка вот он! – и я указываю на Луи, заходящегося в беззвучном хохоте. – И перестань спорить со старшими!

На глаза рыжей наворачиваются слёзы и потёки туши ползут по щекам.

– И вот ещё что. Больше, ни грамма пудры, помады или туши на ваших личиках во время репетиций чтоб я не видел. Сейчас бегите умойтесь, пять минут передохните и возвращайтесь. Маугли, ты останься!

– Я не Маугли! Я Мишель! – голос девушки просто дрожит от гнева.

– Хорошо, пусть будет Мишель. – покладисто вздыхаю, дожидаюсь пока девчонки убегут за кулисы наклоняюсь к рыжей и тихо спрашиваю: – Ты знаешь, что в женские дни танцами заниматься противопоказанно?

Та ахает и стыдливо краснеет. – Протекло?

– Слава богу нет. Но это видно по тому комку ваты, что оттопыривает у тебя то, чего там быть не должно. К тому же это вредно для твоего здоровья. Зачем ты сегодня пришла? Тебе отдыхать надо!

– Отдыхать? А кушать что? Нам платят ежедневно, а если меня нет в кабаре, то и денег нет.

– И сколько тебе платит мсье Лепле за вечер?

– Двадцать франков! – хм, не так уж и много.

Вздыхаю, лезу в портмоне достаю полста франков и всучиваю опешившей рыженькой. – Топай домой, увидимся через три дня.

Рыжая убегает за кулисы, а пока кордебалета нет я подсаживаюсь к Луи.

– Мсье Луи Лепле, хочу заключить с вами контракт. Я стану заниматься с Вашим кордебалетом, но надо принять ещё четырёх девушек, желательно готовых танцовщиц или балерин. И вы месяца за три подыскиваете новое помещение для кабаре. Но в другом квартале, где можно ожидать более обеспеченную публику чем здесь. Чтоб не меньше двадцати столиков и сцена раза в два больше этой.

– Чтоб не только Кан-Кан танцевать. Если хватит места для танц-пола, вообще прекрасно, но не в ущерб публике за столами. Если Вам не хватит денег, могу ссудить, но не больше половины стоимости проекта. Но тогда и договор будет о партнёрстве. Подумайте пока над моим предложением, если Вас это устроит, то жду звонка по номеру этого телефона. – и записав на салфетке свой номер пододвигаю его к хозяину заведения. – А сейчас разрешите откланяться, будем считать, что моё прослушивание закончено.

Лепле позвонил на второй день и теперь мы партнёры. Всё вернулось «на круги своя». Я вновь дирижёр и постановщик танцев, пианист, автор музыки и песен. И совладелец кабаре «Жернис». Но об этом знаем только мы с Луи, наш нотариус и нотариально заверенное соглашение. А для всех непричастных к этому соглашению, владельцем нового шикарного кабаре на улицеПьера Шарона дом 54 является Луи Лепле, респектабельный французский гражданин и удачливый импресарио. А я всего лишь неплохой пианист и шансонье у него на зарплате.

По моему совету и после ожесточённых споров с Луи, помещение под кабаре мы всё-таки выкупили, а не взяли в аренду, как того поначалу хотел Лепле. Нафиг-нафиг, плавали-знаем! Мы сейчас его арендуем, сделаем ремонт и раскрутим кабаре, а потом владелец – Бац! И повысит арендную плату. И дальше станет регулярно повышать, пока мы не съедем и не освободим помещение или пока не прогорим. Оно нам надо? Так что Лепле сдался и в течение месяца в будущем кабаре шёл ремонт, закупалась новая мебель и шились новые костюмы для кордебалета.

Так что мой счёт грозил в скором времени показать своё дно. Но затраты того стоили. Конферанс я брал на себя, как и вокал, пришла пора показаться публике. Хотел и Люсю в своё кабаре сразу пригласить, но тут уж её папочка встал на дыбы. Как это «его невинный и нежный ребёнок» вдруг станет певичкой в «развратном кабаре»? Это немыслимо! Интересно, а чем это кабаре «развратнее» ресторана? Но как бы там ни было, начало зимы мы встретили в новом помещении и с новой программой.

* * *

А пока суть да дело, написал большое письмо маме. Повинился, что долго о себе не сообщал, но на то были веские причины, о которых и сообщил в письме. Знаю, что зарубежные письма в Союзе подлежат перлюстрации, но ничего «крамольного» в моём письме нет, мой главный «цензор» – это моя мама, так что письмо хоть и большое, но информация дозированная и только положительная. В основном там беспокойство о её здоровье и традиционный еврейский вопрос «хорошо ли она кушает»? Голод в Союзе уже начался и надеюсь мама сумеет мне сообщить как в Одессе обстоят дела с продуктами.

Передаю всем своим знакомым приветы, персонально Сонечке, братьям Крамерам, Моне и всему моему ансамблю. Интересуюсь как у них идут дела. Отдельно передаю большое спасибо и горячий привет нашему «общему другу, завзятому театралу», уверен, мама догадается кому сообщить, что у меня всё в порядке и его рекомендации очень мне помогли. Пусть человек порадуется, да и на будущее такие связи могут мне пригодиться. Чем чёрт не шутит?

Как и обещал через неделю посетил посольство, где передал своё письмо для отправки на родину, и мы с Марселем Израилевичем накидали примерный график моих выступлений в полпредстве. Хорошо, что у мадам Бишоп установлен телефон, теперь у меня есть постоянная связь с Розенбергом. Он сам взялся «курировать» мои выступления. Большой приём и концерт запланирован на седьмое ноября, на него хотят пригласить членов французского правительства и самого президента Альбера Лебрена. Советскому Союзу сейчас просто как воздух необходим мирный договор с Францией, я-то знаю, что его подпишут, но в полпредстве заметно волнуются и нервничают.

«Обкатку» моего выступления хотят сделать пораньше, в начале августа у меня первое выступление перед советскими гражданами, работающими во Франции. Что ж, всё понятно. Решили, чтоб сначала «потренировался на кошках». Не возражаю, главное, чтоб «кошечки» собрались. Но Розенберг уверяет, что на такое выступление советские служащие съедутся со всей Франции. А что той Франции? По площади примерно как та же Украина моего времени, даже меньше, так что никакого мандража у меня нет. Да вообще уже не помню, когда в последний раз волновался перед выступлением.

Вот из-за этого выступления у меня и возник первый конфликт «с посольскими». Кого-то посетила «гениальная идея» пригласить выступить перед советской публикой Вертинского. Мол, если у него есть желание вернуться в Союз, то пусть сначала «заслужит» такое возвращение. А так как я знаком с Александром Николаевичем, то и должен его уговорить на это. Ага, нашли дрессированную собачку, чтоб она «служила» вам на задних лапках за кусочек колбасы.

Естественно, я отказался от этой глупой затеи, чем вызвал возмущение и гнев «инициаторов». Довгалевскому свой отказ мотивировал тем, что не хочу ставить Вертинского в неудобное положение. Всё равно он будет вынужден отказаться от такого предложения, иначе подвергнется остракизму в среде иммигрантов и потеряет всю свою клиентуру. А в Союз его в ближайшее время всё равно не пустят, так зачем усложнять жизнь хорошему человеку? Довгалевский-то меня понял, чего не скажешь о других. Да и хрен с ними.

Вместо Вертинского предложил этим «доброхотам» выпустить на сцену свой кордебалет, который теперь разросся до десяти танцовщиц и еле умещается на старой сцене. Но выход нашёл и девчонки теперь «танцуют в две шеренги по четыре сразу в ряд» при двух солистках. Несмотря на вполне понятную иронию такого моего предложения оно прошло «на ура!» и только совместный начальственный втык и разнос одновременно от Розенберга и Довгалевского сумел хоть как-то немного вправить мозги этим любителям Кан-Кана. Но и я попал под «раздачу слонов непричастным». Фигня, бывает!

Концерт состоялся шестого августа в субботу, первоначально его планировали на воскресенье седьмого, но я настоял на его переносе. Мотивировал тем, что воскресенье всё-таки выходной день и надо дать нашим трудящимся время отдохнуть и разъехаться по местам службы. С большим скрипом такое решение всё же было принято при поддержке Довгалевского. Уже после концерта Валериан Савельевич всё-таки поинтересовался:

– Миша, я же понимаю, что причина переноса концерта не столь существенна, как ты её преподнёс. Концерт, конечно, просто замечательный, спасибо тебе за него. Думаю, что теперь раз в месяц мы будем устраивать такие мероприятия. Но может быть всё-таки назовёшь настоящую причину? – и что ему ответить? Что завтра выйдет постановление ЦИК и СНК СССР, которое затем окрестят «законом о трёх колосках»? И просто не хочу, чтоб моё выступление в полпредстве в будущем хоть как-то связывали с этим постановлением. Мол, «Элита пела и плясала, а эшелоны шли в Сибирь…»? Да ну нафиг такие ассоциации!

Но и отмолчаться тоже неудобно. Вздыхаю: – Валериан Савельевич, я Вам ничего не говорил, но завтра в рассылке НКИД-а сами всё увидите и поймёте. Только прошу Вас никому об этом ни слова и меня на эту тему больше не расспрашивайте! – заинтригованный полпред только головой покачал. Мол, и на кого же ты, Миша, работаешь на самом деле? И что на этот невысказанный вопрос ответить? Только одно, «на Родину», хоть и пафосно это звучит, но другого ответа у меня нет. И – да, я не аскет, не святой и мне ничто человеческое не чуждо, как об этом когда-то сказал Александр Сергеевич:

– Быть можно дельным человеком

И думать о красе ногтей:

К чему бесплодно спорить с веком?

Обычай деспот меж людей.

* * *

Воспользовавшись любезным приглашением Ильи Ароновича, начинаю с удовольствием ходить в гости к семейству Лопато, но не чаще раза в неделю, чтоб не показаться слишком навязчивым. По четвергам у них собирается интересная компания. Приходят сокурсники и сокурсницы Людмилы, читают стихи, поют романсы ставят домашние спектакли, но появляются и более взрослые персонажи. Частенько заходит Вертинский, как и обещал, усердно «гранит алмаз таланта» Люси. Мне тоже интересны эти занятия, у мастера есть чему поучится. Хотя бы тому, как вести себя на сцене, как держаться на публике, на что обязательно нужно обращать внимание, а чем можно и пренебречь.

Подарил ему ещё один «романс», но с условием, что он впервые исполнит его на сцене нашего кабаре, а потом уж как душа пожелает. Но предупредил, что тоже буду исполнять свою песню в нашем заведении. Не скажу, что на этот «шантаж» Александр Николаевич согласился охотно, всё-таки у него есть и свои обязательства, но больно уж ему понравился текст. Да и кому он не понравится? Песня Анатолия Розанова на стихи Татьяны Назаровой «Ах, какая женщина!» изначально создавалась как «намеренно примитивная» и для этого времени что называется оказалась «попаданием в яблочко». Когда я впервые её исполнил у Лопато, то Илья Аронович настолько впечатлился, что подарил мне коробку кубинских сигар, хотя и знает, что я не курю. Не отказываться же?

Приём в полпредстве седьмого ноября прошёл на высшем уровне, прибыл не только Президент Альбер Лебрен, но и премьер-министр правительства Эдуа́р-Мари́ Эррио́. Под председательством Эдуара Эррио Франция в двадцать четвёртом году установила дипломатические отношения с СССР, а в этом году через три недели подпишет договор о ненападении. «Наш человек».

Ну и пианист в грязь лицом не ударил, когда надо было – играл. Не надо – помалкивал и вообще был «тих, скромен и незаметен». Но к концу приёма всё-таки вымотался, играть пришлось много, а ещё и петь довелось, когда гости узнали, что у себя на родине «посольский тапёр» оказывается довольно известный композитор и певец. Уж слишком неприлично молодо на их взгляд выглядел композитор для такой популярности, пришлось доказывать вокалом.

Вальс из к/ф «Мой ласковый и нежный зверь» я давно перевёл и адаптировал к французской реальности, хоть и пришлось помучиться со словами. Французы вальс приняли хорошо, даже поаплодировали от души. Но вот от «Каприза» были просто в ошеломлении, надеюсь приятном. Всё понятно, переводчик из меня хреновый, надо над текстом вальса ещё поработать. Довгалевский и Розенберг были в восторге от моего выступления и обещали похлопотать о награде для меня. Интересно, что за награда? Неужто орден? Но это я конечно просто прикалываюсь. Попросил их просто написать благодарственное письмо в Одесскую Филармонию, что мол, выступаю тут, а не баклуши бью.

Мой небольшой спич после концерта о Франко-Советской дружбе был принят обоими сторонами с благосклонностью. А мой реверанс в сторону французов, что мол в Советском Союзе высоко ценят вклад французских музыкантов в мировую сокровищницу музыкальной культуры и даже в такое сложное для страны время изыскивают возможность отправлять своих молодых и подающих надежды музыкантов для дальнейшего обучения в лучшие учебные заведения Франции, вызвал у Премьера и Президента очень сильные эмоции, и думаю не показные. Оказывается, они и не знали, что я обучаюсь в Парижской музыкальной консерватории, да и откуда это им знать? Так что я их порадовал. А их дифирамбы в честь Поля Дюка́ я передам профессору и порадую уже его.

* * *

Накануне моего концерта мне позвонил Джейкоб Вонтобель и сообщил, что Эмиль Майстер закончил изготовление моего колье. Из его возбуждённого и восхищённого монолога я понял, что Эмиль создал настоящий шедевр и вскоре на страницах самых лучших глянцевых журналов Старого и Нового Света появятся снимки фотомоделей, демонстрирующих это произведение ювелирного искусства. Продажу колье Майстер планировал провести на рождественском открытом аукционе Кристи в Женеве, до которого оставалось чуть более месяца.

Для колье Майер приобрёл ещё один колумбийский изумруд чуть меньшего размера и все три огранил «изумрудной огранкой». По словам Вонтобеля колье получилось потрясающим и поистине королевским. Стоимость «сопутствующих» затрат тоже была «королевской», так как помимо трёх изумрудов в «Эсфирь» было использовано более пятидесяти мелких бриллиантов, обрамляющих и подчёркивающих красоту истинных изумрудов, расположенных в украшении по центру один над другим и формирующих три ряда этого колье.

По словам Джейкоба он такой красоты ещё не видел. По осторожной оценке Майера, резервная а в данном случае и стартовая цена колье на аукционе может начинаться от пятисот тысяч швейцарских франков при затратах ювелира в двести пятьдесят. Таким образом я могу рассчитывать на двести пятьдесят тысяч швейцарских франков за вычетом пяти процентов в пользу ювелира. Меня такая цена вполне устраивает, но пока помалкиваю. Видимо Вонтобель принимает моё молчание за недовольство и виновато сообщает, что во время торгов цена может вырасти, но всё зависит от будущих покупателей.

А затем интересуется куда бы я хотел вложить свои деньги и что он готов подготовить для меня список компаний чьи акции сейчас пользуются спросом и на его взгляд наиболее привлекательны для инвестиций. И вот тут я его ошарашиваю заявлением что все деньги вырученные от продажи украшения необходимо вложить в покупку золота. На пару минут Джейкоб замолкает, пытаясь переварить и осознать эту новость.

– Мсье Лапи́н, золото конечно надёжное вложение, но оно никогда не являлось объектом инвестирования. Я понимаю ваше желание сохранить свой капитал, но так вы никогда ничего не заработаете! Поверьте, Мишель, наша компания уже восемь лет на рынке у нас безупречная деловая репутация и хороший штат аналитиков. Может всё-таки мы подберём для Вас акции надёжных компаний что принесут Вам прибыль уже в ближайшее время? – в голосе моего брокера слышится плохо скрытое разочарование.

– Гер Вонтобель, а что говорят Ваши аналитики по поводу отмены в прошлом году «золотого стандарта» в Великобритании, Германии и Австрии? И введении свободно плавающих курсов английского фунта стерлингов, германских рейхсмарок и австрийского шиллинга? Наверное, вообще пока не рассматривали такой вариант? Но дурной пример заразителен и в некоторых других странах уже началась компания по отмене фиксированного обеспечения золотом национальных валют. Так что вынужден Вам напомнить, такого масштабного экономического кризиса что сейчас разразился в мире, ранее ещё не было и опираться на старые ориентиры в этом вопросе не стоит. Советую вашим аналитикам более тщательно проанализировать сложившуюся ситуацию.

– По моей оценке в ближайшие год-два от «золотого стандарта» откажутся Франция, Соединённые Штаты Америки, да и Швейцария тоже долго не продержится. Чем это грозит для золота вы хоть понимаете? Оно останется единственным надёжным средством для сохранения капитала и его привлекательность резко возрастёт, как и его цена. Так что прошу все вырученные от продажи колье средства вложить только в золото. Прав я или нет узнаем в ближайшие три-четыре года, во всяком случае от этого вложения я ничего не потеряю. Советую и Вам свои свободные средства также вложить в этот «презренный» метал.

Вонтобель не отвечает долго, наверное, обдумывает полученную от меня информацию. Действительно, такого резкого скачка цен на золото что случится после девальвации основных мировых валют в тридцатые годы в истории ещё не было. Да и в будущем подобное случится только один раз в семидесятые, когда цена на золото за четыре года с тридцати шести долларов взлетит до ста шестидесяти за троицкую унцию. Но до этого времени ещё надо дожить.

На этом наш разговор в общем-то и закончился, после пары-тройки дежурных фраз о погоде и самочувствии Джейкоб попрощался и отключился. Загрузил я дядю по самую маковку, ну да ничего, если уж в прошлом он сумел создать свою финансовую империю без всяких подсказок, значит и сейчас извлечёт выгоду из ситуации, надо только легонько ему подсказывать и наталкивать на правильные решения, очевидные для меня, но нетривиальные для других.

* * *

А незадолго до католического рождества в доме Лопато меня познакомили с поэтессой Марией Николаевной Волынцевой. Когда я впервые увидел эту статную женщину, первой моей мыслью было то, что она хорошо бы смотрелась в баскетболе. Очень уж она была «большая», я своей маковкой не доставал ей и до плеча. В свои «слегка за тридцать» она выглядела вполне прилично и, если бы не её высокий рост, можно было бы сказать, что она вполне симпатичная и приятная женщина.

Но к высокому росту прилагались и широкие плечи, и грубоватые черты лица. Всё то, что отличает баскетболисток от гимнасток. Последние и в зрелом возрасте относятся к категории «маленькая собачка до старости щенок», а первые и в молодости вызывают у мужичков чей рост «метр с кепкой в прыжке» чувство неуверенности в собственной полноценности «я столько не выпью». К тому же Марья Николаевна ведя малоактивный образ жизни начала слегка полнеть.

Лично у меня никаких отрицательных ассоциаций при виде высоких женщин никогда не возникает, возможно от того, что когда-то и сам был «большим». Мы с Людмилой как раз репетировали «Возвращение романса», когда к нам в комнату вошёл Илья Аронович, а вместе с ним и его гостья. Кроме меня все присутствующие в комнате были с ней хорошо знакомы и радостно её приветствовали. Вот хозяин нас и познакомил:

– А это Машенька и есть тот самый Мишель, написавший те романсы для моей дочери что так тебе понравились. Мишель, познакомься с госпожой Волынцевой. – поднимаюсь со стула, расшаркиваюсь и прикладываюсь к ручке госпожи Волынцевой, как подобает благопристойному юноше.

– Марья Николаевна написала новое стихотворение и сейчас нам его прочтёт! Поприветствуем нашу гостью. – и первым начинает ей аплодировать, остальные гости так же шумно выражают свою искреннюю заинтересованность.

Илья Аронович присаживается на диван слегка пододвинув «молодую поросль» из числа Люсиных подружек присутствующих на репетиции нового романса. Людмила уже поёт в ресторане «Казбек» на улице Клиши 12 у Вертинского. Такие вот дела, я пишу романсы, Люда их поёт, вся слава достаётся Александру Николаевичу. Завидовать грех, но ему завидую страшно и не оставляю мысли перетянуть Люсю в своё кабаре. Она уже не прочь, так как в ресторане она «на подпевках» и это её тяготит, а я обещаю девушке сольную программу. Осталось убедить Илью Ароновича, а это не так-то просто. Его категорически не устраивает график нашей работы.

Госпожа Волынцева становится у рояля откашливается и начинает читать. По моде этого времени слегка растягивая слова, немного заунывно и с трагическими интонациями. Мне такое декламирование никогда не нравилось, считаю его слишком патетическим и наигранным, но тут замираю и весь обращаюсь в слух. Да не может того быть… Это же «Институтка» Марии Веги! Но слова немного не те, что слышал в своём времени. Машинально подтягиваю к себе лист со словами «Романса» переворачиваю и схватив карандаш на чистой стороне начинаю лихорадочно записывать:

– Что Вы смотрите так

Сквозь прищур ваших глаз,

Господа, месье и миледи.

Я за четверть часа

Опьянеть не могла

От бокала холодного бренди.

Расчерчиваю на листке нотную линейку и набрасываю первые аккорды. Ничего не замечая и слушая только поэтессу, записываю авторский текст и одновременно в трагических паузах продолжаю нотную запись. Над моими плечами опираясь на меня грудью и ладонями, но не замечая этого нависает Люся и прямо мне в ухо слышится её горячее дыхание и тихий шёпот. Люся уже пытается петь прямо с листа. Окончание декламации встречают бурные аплодисменты молодёжи и смущённое кряхтение господина Лопато:

– Машенька, но что ж Вы так-то уж трагично и, хм… фривольно. Здесь же дети! – и тут же возмущённо. – Люси! Немедленно слезь с мсье Лапина! Твоё поведение просто неприлично!

Мы одновременно удивлённо поднимаем глаза на Люсиного папу и девушка, ойкнув отпрыгивает от меня. Но тут же восклицает:

– Марья Николаевна! Папа́! Мишель только что на моих глазах написал музыку к стихотворению… Это гениально! Вы только послушайте! Мишель, сыграй? Ну пожалуйста…!

Взгляд у неё при этом как у шрековского котика, точнее кошечки, но ведь она этого мультика видеть не могла? И как это у неё получается?

– Люда, но романс ещё не готов. Надо и музыку поправить, да и слова с позволения Марии Николаевны тоже потребуется немного «причесать», иначе рифма с мелодией не совпадают. Тут ещё работать и работать!

Но все мои неуклюжие «отмазки» отметаются прочь. Мне просто неудобно отказывать Илье Ароновичу и Марье Николаевне, да и молодёжь требует немедленного исполнения романса, пусть и «сырого». Не каждый день приходится видеть, как «работает» настоящий музыкант. Спрашиваю разрешения у автора текста не некоторые «незначительные» изменения в тексте и получаю благосклонное разрешение. Поэтесса сама заинтригована таким быстрым воплощением в романс её стихотворения и ей не терпится посмотреть на получившийся результат.

После моих исправлений текста он становится похож на тот «канонический», что я слышал в своём времени, да и рифма с мелодией теперь «дружат». Помню, что вариаций этой «эмигрантской» песни в моём времени было более чем достаточно, от откровенно пошлых, до чересчур приторных. Исполнителей и исполнительниц тоже хватало, но не всем удавалось передать тот «дух опустошённости» что пронизывает эту песню. Этот романс не «раскаянье проститутки», и не «жалейка институтки», эта сама безысходность белой эмиграции. Наиболее достоверно на мой взгляд её исполнила Лайма Вайкуле. Но здесь и сейчас её поёт Людмила Лопато.

После исполнения романса комната наполняется криками и визгами возбуждённых девиц. Илья Аронович от «волнительных чувств» даже изволит рюмочку коньяка испить «вне графика», а госпожа Волынцева просто несказанно потрясена исполнением и даже вытирает платочком вдруг заслезившиеся глаза, хотя сама и написала этот романс. Людочка обнимает своего Папа́ и просит, даже требует, чтоб он разрешил ей исполнить этот романс со сцены и кажется отец готов уже сдаться. Тогда и я решаю внести в общий гам свои «пять копеек».