Текст книги "Французские гастроли (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковригин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

И в том же «Ателье», блуждая по его коридорам, совершенно случайно натыкаюсь в буфете на двух молодых актёров, обсуждающих последнюю оперетту в театре «Буфф-Паризьен». Заинтересовавшись интересным обсуждением, беру чашечку кофе, присаживаюсь за соседний столик и, что называется, «грею уши». Актёры, заметив мой интерес и принимая меня за неофита, начинают травить байки на театральные темы с трагическими и кровавыми финалами. Чем вызывают мой искренний смех. Мы знакомимся, и… я тихо офигеваю. Одним из актёров оказывается Жан Маре! Второй представляется как Жан Саблон, но это имя мне ни о чём не говорит.

Маре учится на актёрских курсах у Шарля Дюллена и уже имеет опыт театральных выступлений. На моё предложение попробовать себя в качестве певца он соглашается охотно и тут же в кафе напевает по куплету из предложенных партий. Оказывается, в молодости у «фантомаса» был прекрасный голос! Тут же предлагаю ему роль Клода Фролло в новом музыкальном спектакле. С работой в Париже сейчас «некоторые затруднения» и Жан охотно принимает моё предложение. А вот его друг, удивил меня так удивил.

С интересом прослушав вокал Жана и дождавшись окончания наших переговоров, Саблон берёт листочек с текстом «соборов» и выдаёт такой мощный рефрен, что я пугаюсь за сохранность буфетной посуды, такого глубокого и чистого баритона я ещё не слышал. Буфетчик укоризненно качает головой, но никак не комментирует поведение артиста, видимо уже привыкнув к подобным выходкам посетителей театрального буфета. Надо ли говорить, что следующие четверть часа ушли на уговоры потенциального Пьера Гренгуара? Саблон – опытный актёр, хоть и довольно молод. Ему всего двадцать семь лет, но он уже имеет богатый опыт игры в опереттах.

* * *

«Театральная труппа», собранная «с бору по сосёнке», начинает репетиции, и тут возникает новая коллизия: мой советский диплом, дающий право на преподавательскую деятельность, во Франции, недействителен. Но, кроме меня в консерватории никто не сможет объяснить вокалисту, что от него требуется по авторскому замыслу. Кроме того, начавшиеся репетиции требуют присутствия режиссёра.

«Подтанцовку» пришлось отдать на откуп хореографу театра консерватории. Банально не успеваю везде поспеть, но и пускать всё на самотёк не собираюсь. В итоге бурных обсуждений меня со скрипом утверждают в должности «приглашённого преподавателя» консерватории. А после начала совместных репетиций студентов с оркестром Монтё, со скрипом и зубовным скрежетом в должности старшего преподавателя.

Все эти «пляски с бубном» мне до одного места, но эти бюрократы от музыки в первую очередь беспокоятся о своих креслах. Ну, не имеет права «посторонний человек» чему-то учить детей в консерватории. Хех! Сам-то я буду помладше большинства своих «учеников», зато теперь всё согласно букве закона. А «старшего» дали из-за «чрезмерных нагрузок», у меня в «обучении» и танцоры с музыкантами, и вокалисты вместе с хором.

Таким составом руководить обычному преподавателю «не по чину». За этим бдительно следит профсоюз работников учебных музыкальных заведений. Однако, какой же у меня тут стремительный «карьерный рост» образовался! Высоко взлетел, как бы крылышки на солнце не обжечь. Прецеденты были… Взять, к примеру, того же Икара. Но мой «карьерный рост» строго лимитирован и оговорён лишь на время репетиций и предстоящей «практики» студентов.

Преподы вовремя спохватились, что «перспективных» студентов пытаются банально переманить и увести из «Альма-Матер» досрочно. В Консерваторию приглашается Монтё и после долгих бурных дебатов принимается компромиссное решение. После премьеры и месяца «практики» в концертных выступлениях всё возвращается «на круги своя». То есть студенты обязуются вернуться в консерваторию. И только после завершения обучения их разрешается вновь ангажировать. По моему мнению, это ересь, но я скромно молчу в тряпочку.

Если с музыкантами всё очевидно и они вольются в Парижский симфонический оркестр, то куда будут «вливаться» танцоры и вокалисты, совершенно непонятно. В театр комедии? Сцена зала «La Comedie» тоже находится в Театре Елисейских Полей, но актёров там не ждут и оркестр – это не филармония. Но, судя по всему, это совершенно никого не волнует. С тем, что студентам обучение необходимо закончить я полностью согласен, но похоже, что ангажемента им пока не видать. Разве что Монтё найдёт для спектакля хорошего продюсера, он сам в этом будет заинтересован.

Вообще-то, такая моя авантюра со спектаклем в Советском Союзе была бы совершенно невозможна. Опять сказывается различие в подходах к обучению. В Союзе изначально готовят «солистов», во Франции – оркестровых музыкантов. В первом случае упор сделан на индивидуальное исполнительское мастерство, словно гениальных исполнителей только и ждут с распростёртыми объятиями за стенами консерватории. Ага, как же! Где только взять столько оркестров для «гениев»?

Во втором случае студентов сразу ориентируют на коллективное оркестровое исполнение. Это, по моему мнению, честнее. Сможешь выбиться «в гении»? Честь тебе и хвала, но начинать будешь как все, с самых «задворков» оркестра. По крайней мере, не будет того разочарования в профессии, когда «гению смычка» поначалу в оркестре достаётся последний пульт, во втором десятке вторых скрипок.

Мне проще – я пианист. Это уже по определению лидер в оркестре. По крайней мере, до появления ударных установок так и было. Весь оркестр играл или «по роялю», или по «первой скрипке», если оркестр был струнным. К тому же, по устоявшемуся мнению, обычно именно пианисты, чаще остальных музыкантов, обладают абсолютным музыкальным слухом и невербально дирижируют оркестром во время исполнения произведений. Хотя, на мой взгляд, это довольно спорное утверждение.

В своей жизни встречал музыкантов с таким слухом, играющих на самых различных инструментах. Как по мне, так среди скрипачей обладателей абсолютного музыкального слуха ничуть не меньше, чем среди пианистов. Мендель вообще хорошо играет только на баяне и поёт в основном частушки с куплетами, но слух имеет абсолютный. Может, именно благодаря слуху я и стал дирижёром ансамбля. Кто знает?

* * *

Как бы там ни было, но репетиции начались и по моему настоянию в приоритетном порядке спешно разучиваем первые шесть песен; «Соборы», «Красавица», «Аве Мария», «Поклянись мне», «Двор чудес» и «Терзания Феба». Вначале Монтё приходит в недоумении от такого моего решения, но, узнав подоплёку этого выбора, вообще выпадает в осадок. Такого ещё не было, чтоб часть песенного репертуара оперетты выходила на граммофонных пластинках ранее, чем прозвучало само произведение.

Но у меня нет выбора, времени на раскрутку и раскачку мюзикла в обрез, а подобный промоушн проверен временем. Мне нужна хорошая реклама накануне спектакля и громкий пиар ход привлечёт к спектаклю внимание публики. Удовольствие, конечно, не из дешёвых. В Париже я вообще не нашёл подходящей звукозаписывающей студии, и по моей просьбе Джейкоб отправляет кузена Маркуса Майера в Берлин. Благо у него там были свои дела, связанные с отельным бизнесом.

При нынешних технологиях на одной стороне миньона можно записать только одну композицию длительностью в четыре-пять минут. У нас шесть песен, и значит, нужны три двухсторонние пластинки в конвертах и картонная коробка для альбома из трёх пластинок. Этим Маркус и занимается, он теперь мой «продюсер», кучу проблем с меня снял. Хорошо, что я когда-то его встретил.

Зарабатывать на продажах граммофонных пластинок не собираюсь, это не мой профиль, но и упускать свою выгоду тоже не хочу. Маркус подписывает договор с берлинской студией «Парлофон» на выпуск двухсот record album на их условиях. В случае если компания в дальнейшем решит сделать допечатку дисков, то договор будет пересмотрен. Без пересмотра договора допечатка тиража запрещена. Слишком уж они задрали ценник на изготовление пластинок.

В это время в переводе на более мне «классово близкие» доллары, исполнитель получает от двух до четырёх центов с одной граммофонной пластинки. Одной пресс-формы хватает для печати тысячи пластинок. Цена новой пластинки в штатах колеблется от двух-трёх долларов за «миньон», до шести-восьми за «гигант», всё зависит от популярности исполнителя. Некоторые «гиганты» и по десять баксов в розничной продаже идут. Разница в цене для изготовителя и исполнителя офигительная. Но производство дисков действительно дорогое удовольствие. Вот мы и оплачиваем «производство».

Студия не рискует выпустить обычную партию пластинок с песнями неизвестного композитора за свой счёт на обычных условиях, но теперь, если и решит, то точно вернёт мне все потраченные деньги. С одной стороны, мне понятна эта предосторожность. Чтоб производство окупилось и принесло прибыль, надо минимум тысячу пластинок выпустить, но если их не купят… Кто убытки покроет? Вот и подстраховываются, но наглеть-то зачем? Больше шестидесяти тысяч франков за двести альбомов! Это почти по четыре доллара за миньон… при том, что мы выкупаем сразу весь тираж. Живоглоты! Так и норовят на мне нажиться.

А мне ещё билеты туда-обратно «выездной бригаде» оплачивать и гостиницу на двадцать человек на сутки арендовать, и питание за мой счёт. Хорошо хоть лазейка в бюджете фонда нашлась – списали на рекламу мюзикла этот «нецелевой расход». А что? Реклама и есть. Пластинки получили за десять дней до премьеры и сразу развезли «по точкам». Первой, естественно, оказалась частная радиокомпания «Радио Париж». Самая популярная на сегодняшний день радиовещательная студия Франции.

Чтоб в «музыкальной паузе» прозвучали наши песни, даже не пришлось никого «стимулировать». Альбом с песнями настолько понравился меломанам, что пластинки с утра до вечера постоянно крутят «по просьбам радиослушателей». Ну и по крупным магазинам развезли, граммофоны есть во всех торговых залах. Продавцам и покупателям бесплатная музыка, нам ненавязчивая реклама мюзикла. Не обошёл стороной и «Жернис», в кабаре теперь по вечерам, во время ужина публика тоже к прекрасному приобщается. А уж как Лепле расписывает мой будущий мюзикл, этого словами не описать. Такое впечатление, что он его уже где-то успел «спиратить» и посмотреть.

Презентовал пять альбомов библиотеке консерватории. И свою родную «Альма-Матер» не забыл. Посылки с пластинками отправлял через посольство, чтоб вопросов не возникло ни у кого. Ушли пластинки и в Одессу к маме, и к Менделю, и в Филармонию. Даже о Столярове не забыл, пусть и Григорий Арнольдович порадуется за своего ученика. Я на него не в обиде за то, что он мне не ответил. Мало ли какая у него там ситуация. Возможно, ему сейчас вообще не до постановок. Время-то сложное, трудно что-то наперёд загадывать. Это я тут пока что могу, ни на кого особо не оглядываться, а в Союзе каждый свой шаг приходится согласовывать.

Розенберг «цветёт и пахнет», и в то же время весь на нервах. Похоже, что он больше меня опасается провала. Очень уж его напрягает пресса со своими критическими статьями по поводу будущей премьеры. Но деньги на постановку дал, шестьдесят тысяч франков. Вот только «терзают меня смутные сомненья», а не те ли это деньги, что я ему для Одесской Филармонии передал? А насчёт критики журналюг в мою сторону? Да пофиг на них, для пиара любая критика сойдёт, даже самая лживая и грязная. «Мне все равно, что обо мне говорят, лишь бы фамилию правильно писали» ©

* * *

Для меня самым сложным оказалось даже не дирижирование, а просто первая встреча с оркестрантами. Таких настороженных взглядов я за свою жизнь ещё не видел. Для музыкантов оркестра «дирижёрство вообще тёмное дело» © Стоит непонятный человек, машет палочкой, а зачем машет? Кому сигналит? Для чего он вообще нужен музыкантам? Есть концертмейстер, и этого достаточно. А этот «регулировщик» только отвлекает и музыку играть мешает! Но это мнение музыкантов, а публика считает, что дирижёр в оркестре главный. Но публике тоже свойственно ошибаться.

Конечно, концертмейстер, (первая скрипка) очень важен для оркестра, и если неопытный дирижёр начнёт «лажать», то первая скрипка вполне может «потянуть на себя одеяло» и выправить ситуацию, но это в оркестре. А на сцене? Не зря дирижёр стоит к публике спиной. Это не из-за неуважения, это вынужденная мера. Так проще управлять музыкантами, имея перед глазами их преданные и одухотворённые лица, а не ощущать спиной их скорбные и язвительные взгляды, да и слышно так лучше. И чтоб там себе не думали музыканты, именно от хорошего дирижёра зависит успех всего выступления, особенно если это представление театральное.

То скрипки вперёд убежали, а кларнеты замешкались, то трубы проспали, а тарелка вообще банально упала и покатилась по полу, весело звеня и нагло наплевав на композиторский замысел о тревожной паузе. А то и певица слова попутала или вообще всё забыла. Только дирижёр в состоянии справится с этими накладками и свести музыку, вокал и хореографию воедино. Его же не только музыканты, но и вокалисты видят и слушаются, даже если он в оркестровой яме спрятался. Конечно, если оркестр сыгранный, роль дирижёра минимальна. В начале двадцатых годов в Советском Союзе лет пять существовал оркестр вообще без дирижёра, но не прижилось.

В большом творческом коллективе, особенно в среде «музыкальных гениев», просто необходим человек, против которого все сразу захотят «дружить». Если его нет, то надо обязательно назначить… это объединяет коллектив. И дирижёр, больше всех других на эту роль подходит. Это я давно знаю, просветили, когда ещё только начинал в Одесской Филармонии работать. Наш ансамбль был исключением, там меня любили и баловали. Это я мог на всех рычать на репетициях, а мне только Мендель мог подзатыльник отвесить. Ну, так у нас почти семейные отношения сложилась за шесть-то лет совместных выступлений. Эх, как же я сейчас по ним скучаю!

Кто в оркестре для музыканта может быть хуже дирижёра? Только композитор, вставший за дирижёрский пульт! Это вообще мрак и ужас, шок и трепет, особенно если у него музыка ни на что не похожа. Два акта и пятьдесят музыкальных отрывков. Коротких, рваных, да ещё у каждого отрывка своя мелодия имеется. Это ж без ста граммов играть невозможно! Но ничего… обвыкли. Даже похваляться начали, что и без нот сыграют, мол, всё уже выучили наизусть. Хорошо, убрали ноты, начали играть… и облажались. Это я могу без партитуры дирижировать, но и то не рискую, а вам то куда?

Но всё когда-то заканчивается, и плохое, и хорошее. Спасибо Монтё за поддержку на первом, самом сложном для меня этапе. Он-то своих музыкантов хорошо знает и крепко держит в кулаке, точнее, это они его уважают. Вот Пьер и порычал на них немного, а уж в процессе репетиций и я стал на них по привычке порыкивать, если тупили не по-детски. Так что ближе к премьере всё наладилось. Притёрлись, сработались… не спились.

В последние дни репетиции вообще шли с девяти утра и до семи вечера, и ничего, никто не возмущался и профсоюзом не стращал. Наоборот, все старались выложиться на полную катушку. Всё-таки мой мюзикл для этого времени довольно необычный формат. И музыка сложная, как для исполнения, так и для восприятия публикой. Оценят ли? Скоро узнаю, недолго мне мандражировать. «Осталось всего три репетиции до позора!» ©

Да ещё эти писаки в последние дни, как с цепи сорвались. Первые публикации о звучащих в самых крупных парижских универмагах саундтреках «неизвестной оперетты» появились уже на второй день после начала рекламной акции. Вначале в рубрике забавных курьёзов, затем в хронике происшествий, тоже как курьёз, хотя уже не столь забавный. В одном из магазинов меломаны настолько активно начали выяснять отношения с противниками прослушивания наших синглов, что всё закончилось массовой дракой между посетителями торгового центра, прекратить которую смогла лишь прибывшая на место происшествия полиция.

И всё бы ничего, если бы не борзописцы, раздувшие эту историю. Автор статьи в «Фигаро» на голубом глазу утверждал, что драка произошла между сторонниками двух основных противоборствующих политических течений в современной Франции. С одной стороны, по мнению журналиста, участвовали «левые», приверженцы «свободы, равенства и братства». Их оппонентами выступали «правые», требующие запретить «пропаганду» анархии и вседозволенности, которую они углядели в этих песнях. Особой пикантности публикации добавляли отсылки к «ордам варваров, стоящих у ворот Парижа», с тонким намёком на Германию. И сравнивание «политических метаний» нынешней Франции с Фебом, предавшим «светлое чувство любви» и выбравшего «презренный металл».

Не знаю, что курил автор статьи, где и как он нашёл аналогии и политическую подоплёку в текстах мюзикла, так как ни я, ни тем более Виктор Гюго о подобном даже не помышляли. Теперь вот размышляю, о чём интересно думал Люк Пламондон, сочиняя своё либретто? Вспоминал двухсотлетнее прошлое Франции или, наоборот, предугадал то, с чем столкнётся страна через двадцать лет? Невероятно, но факт предвиденья налицо. Или послезнания о будущем? И как это не удивительно, но тексты песен созвучны и нынешнему времени. Как бы то ни было, но эта статья плеснула бензинчику в разгорающийся костёр, и обыватель массово повалил в магазины, чтоб лично прослушать то, о чём пишут в газетах. С предсказуемым результатом и последствиями.

Поначалу владельцы магазинов радостно потирали руки при виде неожиданно нахлынувших покупателей и резко возросших продаж товаров, но вскоре призадумались. Стоит ли этот бум тех неприятностей, что пришли вместе с ним? Разбитые вдребезги проигрыватели, а кое-где и витрины, побитые лица персонала и озлобление парижской полиции, вынужденной постоянно разнимать массовые драки, привели к тому, что проигрывание пластинок с песнями мюзикла повсеместно прекратилось. Но своё дело они сделали, ещё до премьеры мюзикл получил бешеную популярность, пусть и скандальную. Все билеты на спектакль разобраны на месяц вперёд. Аншлаг!

Все мысли побоку, важен только оркестр и то, что я за дирижёрским пультом. Вчера на генеральной репетиции меня ощутимо потряхивало от волнения, но сегодня состояние какое-то отрешённое. Перегорел, что ли? Обвожу музыкантов взглядом и не замечаю никакого волнения. Передо мной собранные сосредоточенные лица, и в них даже какое-то непонятное мне предвкушение просматривается. Перевожу взгляд на сцену и вижу Саблона, сидящего на бутафорской ступеньке «Собора» в непринуждённой позе. Заметив мой взгляд, Жан улыбается уголками губ и ободряюще мне подмигивает. Вот же нервы, просто канаты стальные!

В зале гаснет свет, стихают приветственные аплодисменты публики, и наступает тишина. Через пару мгновений раздадутся первые торжественные аккорды увертюры, и после её окончания сразу вступает Гренгуар с запевом «соборов кафедральных». Поднимаю глаза вверх. Господи, Помоги! Рука плавно поднимается, мгновение… и остаётся только музыка! Та музыка, что в моём мире написал Риккардо Коччанте, воплотил в словах Люк Пламондон и принёс в этот мир я. Михаил Лапин.

Настало время, пробил час,

Мы начинаем наш рассказ…

https://youtu.be/jwfEyUkeZ1U

* * *

Премьера мюзикла состоялась в субботу четвёртого ноября. На ней присутствовал Альбер Лебрен, президент Франции и Эдуар Даладье, премьер-министр или, как сейчас, называют эту должность во Франции, Председатель Совета Министров. Помимо них присутствовали и политики рангом пониже, но политическим весом практически не уступающие «тяжеловесам». Интерес политиков к моему спектаклю объяснялся довольно просто: с подачи журналистов к мюзиклу намертво приклеились ярлыки «антифашистский» и «антинацистский».

По этому поводу накануне спектакля даже был вызван «на ковёр» в полпредство, имел нелёгкий разговор с Розенбергом и еле отбрехался. С Германией мы сейчас «дружим» и Союзу не нужны осложнения с «партнёром». Знал бы Марсель Израилевич чем закончится эта «дружба» и кто будет командовать немецкими «панцерами», раскатывая в тонкий блин нашу пехоту, в совершенстве изучив советскую тактику в советских же танковых училищах… Жечь наши самолёты и бомбить советские города, пройдя обучение, опять же в наших лётных училищах… Но он этого не знает, зато знаю я. И втайне даже немного горжусь, хоть и незаслуженно, что у моего мюзикла именно такая скандальная репутация.

Зал полон, раскуплены все места, даже в очень недешёвых ложах и партере, что уж тут говорить о галёрке! Хорошо хоть что заранее озаботился местами для своих гостей рядом с «правительственной ложей». Розенберг с супругой, семья Вонтобелей и чета Майеров делят одну ложу с семьями Анатры и Лопато. Хорошо, что ложа большая и вместила всех, ещё и для Луи Лепле с Мишель местечко нашлось. Вообще-то деление на «ложи» чисто условное, в этом времени только «правительственная» отделена от остальных небольшим барьерчиком, остальные «ложи» представляют собой обычные галереи в три яруса с мягкими креслами и стульями.

«Спонсоры» прибыли утром за два дня до премьеры, а днём совместно с Пьером Монтё и Ильёй Ароновичем в полпредстве «подбивали бабки» и делили «шкуру неубитого медведя». Розенберг хотел поиметь со спектакля семьдесят процентов роялти с прибыли, но в итоге «поимели» его самого. Шестьдесят тысяч франков на постановку мюзикла полпредством было выделено «безвозмездно», как помощь «мецената».

Лопато предоставил полный отчёт по использованию средств «Фонда», где кроме полпредства фигурировало более пятидесяти «жертвователей» и только три фамилии было «раскрыто». Это сам Лопато, как основатель «Благотворительного фонда» с суммой взноса в пятьдесят тысяч франков, Анатра с аналогичной суммой и Лепле с теми же пятьюдесятью тысячами. Вот они-то и составили «правление фонда».

Все остальные меценаты проходили «инкогнито», и общая сумма пожертвований составила более трёхсот тысяч. Я даже немного растерялся, услышав такие цифры. Одно дело пожертвования знакомых мне людей и Советского Полпредства, и совсем другое – почти сто тысяч франков от полсотни анонимных меценатов. Никак не ожидал столь щедрой поддержки от незнакомых мне людей.

На остаток в двадцать три тысячи франков на счету фонда, Илья Аронович тут же выписывает чек Вонтобелю, в счёт первого погашения средств «Генерального спонсора», потраченных на постановку спектакля. Розенберг только нервно сглотнул, поняв, какую оплошность он допустил со своим широким «безвозмездным» жестом. Далее уже Маркус Майер «добил» Марселя Израилевича знанием советских законов в области «Авторского права в СССР».

Представительства ВУОАП СССР (*) во Франции нет. Полпредство, как полномочный представитель Советского Союза, вообще не имеет никаких имущественных или финансовых прав на музыкально-драматическое произведение советского автора, созданное и впервые исполненное за рубежом. Но ориентируясь на законодательство Швейцарии в этой области, изучив закон СССР об «Авторском праве» учитывая, что полпредство СССР во Франции является официальным и единственным полномочным его представительством и в знак добрых намерений «Генеральный спонсор» готов поступиться частью своего «возмещения затрат» и уступить двадцать пять процентов в пользу полпредства.

(* ВУОАП – Всесоюзное управление по охране авторских прав)

На Розенберга было больно смотреть, по сути, ему «подали из милости». Если в течение месяца спектакль не покроет «затраты» спонсора, то свои-то «убытки» полпредство наверняка закроет, но вот большую прибыль вряд ли получит. Так что тут радоваться нечему, за это не похвалят. Так что в следующий раз полпредство или будет «биться» за более длительный срок контракта, или возьмёт на себя «спонсорство». Хотя это маловероятно, всё-таки у полпредства «гранаты не той системы».

А меня наповал сразил щедрый подарок Джейкоба. Вонтобель выкупил у своего брата автомобиль и подарил его мне! Как он объяснил, за мой инсайд по «золотой конфискации» в штатах и за своевременное предупреждение о махинациях германского правительства с платёжными обязательствами иностранных кредиторов. Брокерская компания не только не понесла никаких финансовых убытков, но и хорошо «наварилась» на этих аферах. Кроме подаренного автомобиля, мой депозит так же пополнился ещё на пятьдесят тысяч швейцарских франков, естественно, в золоте.

Кстати, золото в цене продолжает стабильно ползти вверх, но я подтверждаю свою уверенность, что продавать его рано. Надо дождаться привязки к нему доллара, только после этого его стоит полностью продавать и сразу же покупать акции нефтедобывающих, автомобильных и авиационных компаний, но только в США. На недоумение Джейкоба таким моим выбором, поколебавшись, сообщаю, что, судя по политической обстановке в Европе, выходу Германии из Лиги Наций в прошлом месяце и затягиванию переговоров на Женевской конференции по разоружению, в ближайшие пять-шесть лет, Европу вновь ожидает большая война, и к этому времени желательно свои активы перевести за океан.

Джейкоб в шоке от таких выводов, но он уже убедился в точности моих прогнозов и не верить мне у него оснований нет. Тем более, что я говорю только о своих деньгах и вправе ими распоряжаться так, как мне заблагорассудится. По автомобилю договариваемся, что мне «сделают подарок» после премьеры, так будет логичнее, да и вопросов возникнет меньше. Майер и Вонтобель продали свой семейный гостиничный бизнес в Швейцарии и Германии, после чего Джейкоб вложил свою долю в золото, а Маркус решил заняться продюсированием.

Вначале хотел вложиться в киноиндустрию, но, попробовав себя в качестве моего музыкального продюсера, теперь колеблется. Как обезьяна, не знающая, куда ей приткнуться, «то ли к красивым, то ли к умным». Но в любом случае, по его мнению, надо ехать в Америку. Именно там сейчас есть возможность хорошо «раскрутить бизнес» и поиметь приличную прибыль. Угу… или остаться без штанов, но это уже моё мнение. Я бы и сам не отказался махнуть за океан, вот только повода сделать это легально у меня нет.

* * *

Премьера предсказуемо закончилась грандиозным скандалом. Отзвучали последние аккорды финальной песни, и мы приготовились «бисировать», для чего я выбрал «Красавицу». На сцену уже вышло наше мужское трио для исполнения песни, но… не сложилось. По ходу спектакля нас уже пытались освистывать и прерывать криками, но мы были готовы к этому и невозмутимо продолжали выступление.

В этом полностью заслуга Пьера Монтё. Ещё накануне он предупредил меня о возможных провокациях и чтоб я не обращал на них внимание, сосредоточившись только на дирижировании мюзиклом. На предпремьерном собрании всей труппы актёров и музыкантов, Пьер напомнил нам историю о премьере на подмостках этого самого театра «Весны священной» Игоря Стравинского в тысяча девятьсот тринадцатом году.

– Я имел честь дирижировать той премьерой. Публика не приняла новаторство композитора и хореографа. Она просто негодовала и неистовствовала, премьера была сорвана. В меня кидали различную гадость, но на хорошие вещи тоже не поскупились. На память о той премьере у меня осталась вот эта табакерка, которой я получил по спине! – Пьер со смехом демонстрирует небольшую серебряную коробочку. – Можете сами убедиться: презент миниатюрный и довольно миленький, но тем не менее достаточно увесистый!

– Как Вы все знаете, в последующем балет не имел у зрителей успеха и не завоевал симпатии. Общество просто ещё не доросло до понимания столь высокого искусства. У нашего мюзикла сложилась скандальная репутация ещё до его премьеры. Так давайте покажем нашей публике настоящий спектакль! Не будем разочаровывать зрителя, может, ещё что-нибудь не менее ценное прилетит нам «на память» от восторженных поклонников! – последние слова Монтё утонули в дружном и громком хохоте молодёжи. Вот жешь оратор! Воодушевил коллектив «на подвиг», как опытный комиссар бойцов перед боем.

Не, табакерки не прилетели, но вот всякой дряни действительно хватало. Я стоял сразу за небольшими перильцами, отделяющими оркестровую яму от публики, был по грудь хорошо виден зрителям, и оказался для особо возбуждённых «поклонников» хорошей мишенью. Вот в меня в основном и целились. Пока музыканты спешно ретировались за кулисы, я невозмутимо принимал «огонь на себя». В основном бросались буклетами и скомканными программками, но эти «подарки» падали на головы зрителей в первых рядах партера.

До меня долетело только несколько дрянных зажигалок и один ручной фонарик, разбившийся при падении. От них, как заправский бэттер в бейсболе, отбивался скрученной в трубку дирижёрской партитурой, посылая прилетающие зажигалки назад «в поле» или просто сбивая их на пол. Каждый мой удачный отбив публика встречала свистом, улюлюканьем и аплодисментами. Но ни одной табакерки так и не прилетело. Измельчал народ!

Дождавшись, когда все музыканты покинут оркестровую яму, неторопливо поднимаюсь по ступенькам на сцену. Оглядываюсь на зал, оценивая творящуюся там вакханалию, и в этот момент замечаю летящий мимо меня небольшой округлый предмет зеленоватого цвета. Мне отчего-то показалось, что это теннисный мяч. Инстинктивно выбрасываю руку в его направлении и в последний момент успеваю перехватить. Но это оказалось яблоко!

Машинально понюхав «добычу», улавливаю тонкий фруктовый аромат. Пожимаю плечами и, обтерев яблоко о рукав фрака, с хрустом надкусываю. А вкусно! Показываю большой палец в сторону, откуда прилетело яблоко, прикладываю руку к груди и шутливо склоняю голову в благодарном поклоне. А что? Кто-то же меня «угостил»? Как тут не поблагодарить! Публика мой жест встречает восторженным рёвом и аплодисментами, переходящими в овации. Так, под крики одобрения вперемежку с аплодисментами и ухожу за кулисы, напоследок обернувшись и отвесив публике уже настоящий поклон. Как и учили когда-то в Одесской Консерватории.

* * *

А за кулисами меня вновь встречают аплодисментами. Это уже музыканты оркестра и актёры труппы выражают мне своё одобрение. Пьер Монтё, обняв меня за плечи, поздравляет с Премьерой и первым публичным успехом. Ну да, он же не слышал тех аплодисментов и оваций, что сопровождали каждое выступление нашего ансамбля в Одессе. Настоящим шоком для меня явилось появление за кулисами двух великих русских композиторов современности: – Игоря Фёдоровича Стравинского и Прокофьева Сергея Сергеевича.

Даже и не предполагал, что они оба сейчас находятся во Франции, но Монтё это знал и мэтров на мюзикл пригласил. Конечно, он же дирижировал премьеру «Весны священной» Стравинского и был знаком с её автором, как и с Сергеем Сергеевичем. Уже немного позже в разговоре с Пьером узнал, что и третью симфонию Прокофьева тоже впервые дирижировал именно он. С какими людьми я знаком в этом времени!