Текст книги "Французские гастроли (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковригин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

По площади зал не меньше чем на тысячу квадратов, весь пол выложен мраморными плитами и заставлен столиками. Мощные, красиво расписанные колонны поддерживают потолок на высоте пяти метров, по центру большой стеклянный купол, давший название ресторану. У самого входа сидит публика попроще и её обслуживание чем-то напоминает Макдональдс. Тут же, но ближе к центру расположен респектабельный пивной бар, а вот в глубине зал уже более фешенебельный, как и сам ресторан. Этакая «комната-студия» с тремя «рабочими зонами». А что? Довольно функционально и смотрится отлично.

Но мы идём дальше и поднимаемся по роскошной лестнице на второй этаж. Оказывается здесь расположен ещё один зал ресторана имеющий своё название – «La Pergola», но помещение поменьше, а вот публика посолиднее. Я в прошлом даже и не слышал, что когда-то у «Купола» существовал второй зал. Что-то в моей памяти и намёков на это нет. Но метрдотель уверенно провожает меня на второй этаж и усаживает за столик у открытого окна. Действительно «свежий воздух», как я и просил. И вид шикарный, видно даже Эйфелеву башню, до неё по прямой всего-то километра три.

Посетителей второго этажа отличает какая-то нарочитая небрежность и «богемность» в одежде. Мне подают меню и я понимаю, что «трубы тут повыше, а дым погуще». Цены раза в три превышают те, что утром мне «заломили» в кафешке, но там и продуктов набрал вагон и маленькую тележку. Здесь выбор блюд, конечно, несравним с кафешкой, но и цены кусаются. «Беседка» явно для избранной публики. В общем несмотря на денежную реформу Пуанкаре, проведённую три года назад, французский франк вновь уверенно ползёт вверх.

Но, конечно, уже не теми темпами, какими он галопировал в начале и середине двадцатых годов. Хотя экономические проблемы Франции никуда не делись и одними надеждами на репарации от Германии страну не поднимешь. Да и планы на эти поступления пришлось сильно скорректировать после прошлогоднего завершения международной конференции по репарациям, сильно урезавшей французскую долю «осётра». Надежда остаётся только на женевскую конференцию по разоружению, что началась в этом году и на то, что она как-то сможет повлиять на Германию в этом вопросе.

За скромный, но сытный обед отдал двадцать пять франков, из них два половиной франка «на чай» официанту, чем заслужил его уважительный взгляд и лёгкий поклон. Теперь сижу и наслаждаюсь чашечкой хорошего кофе. С интересом разглядываю посетителей стараясь угадать круг их занятий и узнать хоть кого-нибудь из многочисленных завсегдатаев этого заведения. Но мои изыскания так ни к чему и не приводят, если не считать того, что своим пристальным разглядыванием обращаю на себя внимание двух очаровательных барышень, пьющих кофе за соседним столиком.

Первоначально я принял их за двух сестёр, так как на роль матери и дочери они всё-таки не подходили. Старшей было около тридцати лет, а младшая по всей видимости была моей ровесницей. Но что-то в них было общее в том, как они сидели, как общались между собой как двигались и улыбались, и как затем так же похоже начали грозно поглядывать в мою сторону. Им явно не понравились мои нескромные взгляды, но что поделать, если я не могу удержаться чтоб не полюбоваться на таких красоток.

Дамы общаются между собой на французском языке и довольно профессионально обсуждают какую-то театральную постановку. Но под моим изучающим взглядом они смешиваются и вдруг переходят на русский язык.

– Алиса Францевна! Терпеть не могу этих неотёсанных французских рантье! Считают, что раз они могут себе позволить оплатить обед в дорогом ресторане, то и разглядыванье публики тоже входит в меню! – девушка возмущена и говорит чуть слышно, отвернувшись от меня в сторону своей старшей наперсницы, но я-то всё прекрасно слышу и мне становится крайне неудобно, словно я её подслушиваю.

– Ах, Люси! Не стоит так сильно негодовать на подобный мужской интерес. Тебе вскоре предстоит выступать перед публикой, так что привыкай к нескромным взглядам своих поклонников. Поверь мне, сильнее всего ранит взгляд не оценивающий, а равнодушный. А этот симпатичный юноша смотрит на тебя просто с неприкрытым обожанием. Ты ему, несомненно, понравилась!

Алиса тихонько смеётся, изящно прикрыв свой ротик ладонью и бросает в мою сторону заинтересованный взгляд, от которого я окончательно впадаю в лёгкое замешательство. Да и юная подруга после слов наперсницы так же смотрит в мою сторону с неприкрытым интересом. Вздыхаю, решительно встаю и подхожу к столику немного удивлённых моим поступком соотечественниц. В том что они из России у меня нет никаких сомнений слишком чистый выговор хоть и есть небольшой акцент. Но подобный акцент появляется у всех русских долгое время проживающих во Франции, знаю это по своему прошлому.

– Добрый день сударыни! Прошу простить меня за такую бестактность, но не вижу тут никого, кто мог бы мне помочь и познакомить с Вами, как того предписывает этикет. Поэтому разрешите рекомендоваться лично – Лапин Михаил Григорьевич, музыкант. Я приношу свои глубочайшие извинения за то, что нарушил Ваше уединение и поневоле прервал интересный разговор.

– Но счёл неприличным не поставить Вас в известность, что я русский и невольно слышал весь Ваш разговор. Вы вправе меня осудить и выгнать вон. Но хочу заметить, что Вы действительно прекрасны и это единственное что может оправдать мои восхищённые взгляды и бестактность моего поведения. – склонив голову я ожидаю вердикта.

Люси заливается краской смущения и потупившись помалкивает, видимо ей действительно немного не по себе от того, что это «неотёсанный рантье» оказался соотечественником и прекрасно понял как она нелицеприятно о нём только что отозвалась. А вот Алиса Францевна, наоборот, с интересом смотрит на меня, хотя какая она «Францевна»? С более близкого расстояния видно, что этой женщине немного за тридцать, но она очень тщательно за собой следит и ухаживает.

Чистая кожа плеч и рук, открытое славянское лицо без единой морщинки и мягкие ямочки на щеках при улыбке, в тёмно-русых волосах нет ни одной сединки. Впрочем, сейчас это уже не показатель возраста, хорошие красители имеются на любой цвет и вкус. Но глаза блестят и сверкают молодо и задорно, а этот «показатель» не подделать. И она улыбается, а спустя несколько секунд прикрыв рот ладонью начинает тихо, но заразительно смеяться. Невольно и сам начинаю улыбаться, глядя на эту молодую привлекательную женщину. Немного погодя девушка тоже не выдерживает, смешливо фыркает и также присоединяется к нашему «дуэту».

– Люси, выходит, что этот симпатичный молодой человек может не только смотреть и восхищаться, но и комплименты с извинениями говорить. Не такой уж он и «неотёсанный» оказывается. Пожалуйста, представь меня этому галантному кавалеру! – обе дамы встают из-за стола и девушка, сделав небольшой реверанс представляет свою товарку:

– Вронская Алисия Францевна, урождённая Янушкевич, в прошлом балерина Мариинского театра, ныне хореограф и владелица балетной студии в Пасси! – следом и Вронская представляет свою юную подругу:

– Людмила Ильинична Лопа́то, студентка Парижской русской консерватории имени Рахманинова. Ученица по классу вокала у Медеи Фигнер и одновременно моя ученица!

В голосе Алисии звучит гордость за свою ученицу, а я как ни напрягаю память, к своему стыду, не могу никого из них вспомнить. Видимо ничего о них не читал или просто уже всё забыл. Ну так я и музыкой в своём времени увлекался только на уровне хобби. Что-то «народное» помню более-менее, а вот оперу или балет смотрел только «по принуждению».

И диплом «оперного дирижёра», полученный мною самым первым из всех моих «музыкальных документов» в этом времени, смотрелся как насмешка судьбы над неучем. Впрочем, к моменту получения диплома «неучем» я уже не был. Столяров хоть и не сделал меня фанатом оперы, но любовь к классической музыке привил, возможно, я раньше просто не понимал её от того и не ценил.

Дамы вновь присаживаются и Алисия милостиво указывает мне на стул: – Присаживайтесь, Михаил Григорьевич, в ногах правды нет.

– О! Алисия Францевна, прошу называть меня просто Мишей или Мишель на французский лад. На отчество я ещё не заработал.

Я улыбаюсь глядя на эту очаровательную женщину и невольно ею любуюсь. Немного ошибся, она полячка, судя по её родовой фамилии, а Вронская видимо по мужу, но обручального кольца на пальце не вижу. А в это время такое кольцо обязательный атрибут замужней женщины. Своего рода статусный знак. Скорее всего вдова или разведена, но прямо об этом не спросишь, в приличном обществе это моветон. Но в постели, наверное, чудо как хороша!

Вон какое сильное и тренированное у неё тело, это видно даже под платьем. Невольно сглатываю комок в горле и опускаю глаза, чтоб они не выдали мои нескромные мысли. Чёрт! Опять гормоны шалят, не прошло и трёх недель после прощания с Агнешкой, а меня уже опять куда-то «налево» тянет. Эх, судьба моя жестянка! Но видимо Алисия что-то «такое» в моём взгляде всё же уловила, от опытных женщин вообще трудно скрыть свои чувства, тем более если они в это время за тобой наблюдают. Но в её вопросе насмешки над «недорослем» не слышится. Только любопытство.

– Мишель, позволь полюбопытствовать, а что привело тебя в этот славный город и откуда ты? Раньше мне не приходилось тебя видеть, иначе бы я непременно запомнила.

– Так я сегодня первый день в Париже, только утром поездом приехал из Цюриха. Буду стажироваться в музыкальной консерватории у Поля Дюка по классу композиции. Я пианист и мои педагоги решили, что мне необходимо продолжить обучение. Договорённость с профессором есть, осталось только встретится с ним и обговорить условия обучения.

Тоскливо замолкаю в ожидании дальнейших вопросов. Врать мне не хочется, но как сообщить что я из СССР понятия не имею. А как только я это скажу так наша встреча тут же прекратится, это даже не обсуждается. Просто из чувства самосохранения дамы откажутся продолжать со мной знакомство. Связи с «советскими» у белоэмигрантов не приветствуются, контрразведка белого движения в эмиграции работает не хуже ГПУ. Но дальнейших расспросов не последовало.

– Алиса Францевна, а вот и Александр Николаевич! – в бархатистом голосе девушки слышится восхищение и какое-то неясное мне опасение. Она вскакивает со стула и замирает, глядя на подходящего франтовато одетого мужчину.

– Наконец-то! – Алисия поднимается с места и протягивает руку подошедшему франту, тот бережно берёт её за пальчики и элегантно целует запястье.

– Дамы, прошу великодушно простить за опоздание! Меня задержали непредвиденные обстоятельства, но теперь я весь в вашем распоряжении и готов искупить свою вину! – Александр Николаевич на миг замирает в показном раскаянье, а затем продолжает, указав глазами на Люси: – Алиса, так это и есть твоя протеже? – затем обращает своё внимание на меня и с интересом оглядев с ног до головы вопрошает: – А Вы сударь кто будете? Меня не предупреждали что я буду прослушивать ещё и юношу.

– О! Господин Вертинский, не обращайте на меня внимания я тут совершенно случайно. Просто зашёл отобедать и неожиданно встретился с двумя очаровательными барышнями, с которыми имел смелость познакомиться. Так что прошу меня извинить, не стану вам мешать! – откланиваюсь и возвращаюсь за свой столик. Мой кофе уже остыл и подзываю гарсона чтоб тот принёс свежего. Первоначально вообще хотел по-быстрому уйти чтоб избежать вопросов о своей личности, но теперь решаю задержаться. Всё-таки Вертинский – это легенда! И мне просто интересно понаблюдать за Мастером со стороны.

А тот знакомится с девушкой и сразу предлагает ей спеть, чем приводит в смятение и ужас.

– Как? Прямо здесь петь? – Люда в панике оглядывает небольшой зал, в котором за столиками сидят и обедают человек тридцать. Точнее, они сейчас все смотрят на Вертинского и о чём-то тихо между собой перешёптываются, видимо обсуждают эту встречу.

– Конечно! А что Вас смущает? – маэстро иронично смотрит на «певицу». – Дитя моё, привыкайте к тому, что Вам придётся петь в ресторанах и кабаках, где публика пьёт, ест, курит, шумит и обращает внимание на выступающего только тогда, когда тот выдаёт фальшивую ноту, но не для того, чтоб ободрить последнего, а лишь чтоб освистать его. Вы же решили стать эстрадной певицей? Это так? А эстрадная сцена отличается от оперной не только музыкой, но и публикой!

Вертинский намеренно жёстко проводит «курс профориентации» видимо, чтоб отбить у девушки интерес к эстраде в самом зародыше. Если это не сиюминутное желание стать эстрадной звездой, а взвешенное решение, то девушка сейчас будет петь. Но если это просто каприз, то кандидатка уйдёт из эстрады даже не заглянув за её кулисы. Жестоко? Да! Но так и надо поступать, чтоб отсеять случайных людей в самом начале, не дожидаясь их разочарования в профессии. Маэстро всё правильно говорит и за это его не осуждаю.

Мне становится немного жаль эту наивную девочку, решившую променять размеренную и благопристойную жизнь оперной певицы на взбалмошный и непостоянный мир эстрады. Но как-то вмешиваться в чужой разговор и что-либо советовать, а тем более что-то рекомендовать просто не вижу возможности, да и смысла. Кто я такой, чтоб с моим мнением считались? Поэтому сижу пью кофе и просто наблюдаю за этой драмой жизни что разворачивается на моих глазах. Наконец девушка решается.

– Хорошо, я буду петь! Александр Николаевич, Вы станете мне аккомпанировать?

– О! Нет, я буду слушать и наслаждаться!

Мда… а этот Вертинский настоящий садист! Без аккомпанемента и впервые на незнакомой сцене? Да тут и опытный певец может стушеваться. А может он специально «топит» девчонку? Вон и Алиса смотрит на Вертинского с каким-то удивлением. Она-то понимает, что это заведомый провал, особенно если начинающую певицу публика сейчас обсмеёт. Это вообще станет крушением всей мечты. По-моему, только девушка этого не понимает и гордо подняв голову идёт к сцене. Ну уж нет! Поднимаюсь со стула и захватив саквояж подхожу к Вронской.

– Алисия Францевна, присмотрите пока за моим саквояжем. Пойду поддержу Людочку!

Под ошарашенным взглядом Алисы и удивлённым от Вертинского оставляю саквояж на стуле и иду вслед за девушкой. Мне-то перед жующей публикой выступать не впервой. Прорвёмся! На небольшую сцену поднимаемся вместе, но Людмила этого не замечает и идёт как на эшафот. Беру её за руку и подвожу к роялю. Тут она приходит в себя и недоумённо на меня смотрит, видимо только сейчас меня заметив. Ободряюще подмигиваю девушке и спрашиваю:

– Что будем исполнять? – девушка вздрагивает и окончательно приходит в себя. – Мишель, что Вы тут делаете? Немедленно уйдите со сцены. Мой Папа́, наверное, заплатил господину Вертинскому за мой позор. Он категорически против того, чтоб я оставила оперную сцену. Считает это моей блажью и всячески противится моему желанию. Но я хочу доказать и ему и всем остальным, что это не детский каприз! – голос девушки дрожит от возбуждения и скрытого негодования.

– Вот и хорошо, мы вместе это докажем. А сейчас давайте оговорим репертуар, публика уже ждёт выступления. И не волнуйтесь Вы так, всё будет хорошо. Так что будете петь? – практически не опасаюсь, что мне закажут что-то совсем уж незнакомое. Не такой уж и богатый репертуар в это время, разве что совсем что-то экзотическое, но в это мало верится. И оказываюсь прав в своих предположениях.

– «Васильки»! – в глазах девушки загорается азарт.

– Апухтина? Классику? Сколько куплетов споёшь? – видимо мои вопросы приводят девушку в недоумение.

– Как сколько? Там же всего восемь куплетов!

Насмешливо вздыхаю, чем привожу девушку в ещё большее недоумение. Это у Апухтина восемь куплетов, а «народное творчество» давно переписало этот отрывок из его большого стихотворения, изменив не только сам сюжет, но и количество куплетов. Быстро пробегаюсь по клавишам проверяя настройки инструмента и убеждаюсь в его полной исправности. Всё правильно, днём здесь может помузицировать любой посетитель ресторана, а вот вечером играют только профессионалы сцены. Так что рояль в полном порядке.

– Ты готова? – и получив в ответ кивок начинаю проигрыш.

Ах, васильки, васильки…

Много мелькало их в поле…

Помнишь, до самой реки

Мы их сбирали для Оли.

Замолкли слова и отзвучали последние звуки аккордов. Минута тишины и зал ресторана буквально взрывается аплодисментами. Смотрю на слегка растерявшуюся Певицу. Да, именно так, с большой буквы. Голос просто великолепен, музыку чувствует всем сердцем, нигде не сфальшивила. Ну и пианист не подвёл, это я так скромно о себе. Играли мы в Одессе и эту песню, и «народные» варианты, да перестали.

Постановление о запрете «жестоких романсов» вышло в двадцать девятом году, наш ансамбль «продержался» до тридцать первого, пока нам прямым текстом не объяснили, чем такое «неповиновение» грозит и Менделю и мне. Одним росчерком пера вычеркнули из «рапортичек» более сорока песен, треть всего репертуара объявив «мелкобуржуазными пережитками». Посоветовали писать и петь больше «революционных и патриотических» песен. Ага… Мендель тогда на неделю в запой ушёл, а у меня руки совсем опустились. Какое уж тут творчество…

Но кажется я знаю, кто теперь будет петь эти песни. Есть такая Певица! И пофиг, что её папа́ возражает. Против всесокрушающей силы Искусства никакие стены не устоят. Или силы Любви? Что-то эта девочка как-то странно на меня смотрит, срочно надо её отвлечь от дурных мыслей, а то греха потом не оберусь. Нафиг-нафиг! С молодыми да незамужними никаких лямуров! «У тебя одни глупости на уме, а мне ещё учится надо!"© Хорошо, что в молодости «Ералаш!» смотрел, там мудрые цитаты на все случаи в жизни есть…

– Люда! Ещё романсы знаешь? – девушка, кажется, меня совсем не слышит. Приходится сыграть «Побудку». Рояль это конечно не горн, но получается похоже. Девушка вздрагивает и приходит в себя, а публика хохочет и ободряюще аплодирует.

– Люда! Какой романс поём? – вкладываю в вопрос как можно больше теплоты и участия, надо девчонку подбодрить.

– «Гори, гори, моя звезда»? – неуверенно предлагает вокалистка.

– Принято!

Вновь вступительные аккорды и на зал ресторана опускается тишина, не слышно ни бряканья бокалов, ни стука ножей и вилок о тарелки. Ровный и глубокий голос завораживает всех, даже меня. А я-то эту песню слышал уже не раз и в этом времени, и в исполнении великой Анны Герман. Есть с чем сравнивать. Юный голос Людмилы Лопато уже сейчас просто пленяет и покоряет, а что он станет делать со слушателями, когда окончательно разовьётся и закрепится? Не… Эту девушку из вида упускать никак нельзя! А под сводами ресторана звучат слова великолепного романса:

Гори, гори, моя звезда.

Звезда любви приветная!

Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда.

Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда.

И вновь успех! Да я и не сомневаюсь с самых первых слов, такой проникновенный голос и без аккомпанемента завораживает. Людмила раскраснелась и поймала кураж, надолго её конечно не хватит, но ещё одну песню она возьмёт легко, и надо сделать так, чтоб и песня, и певица надолго остались в памяти посетителей. Я давно приметил что из-за кулис сцены на нас поглядывает полноватый мужчина во фраке. Не знаю кто он, но к сцене явно имеет отношение. Показываю ему пантомиму, будто играю на гитаре и он, понятливо кивнув исчезает, чтоб через пару минут вновь появиться уже с гитарой. Пробегаю пальцами по струнам, великолепно!

– Люси, «Цыганскую Венгерку» Аполлона Григорьева знаешь? – девушка не колеблется ни секунды и энергично кивает. – Да!

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли…

С детства памятный напев,

Старый друг мой – ты ли?!

Эх, раз, еще раз,

Еще много, много раз!

Припев песни подпевает практически весь зал. «Цыганочку» тут знают и любят не только русские. А в зале уже полно народа, это с первого этажа подтянулись любители вокала, услышавшие новый и незнакомый голос. Окончание песни тонет в бурных аплодисментах. Беру Люсю за руку подвожу к краю сцены сам отступаю на шаг и указывая публике на девушку громко представляю:

– Людмила Ильинична Лопа́то! Прошу любить и жаловать новую русскую Певицу!

Под бурные аплодисменты публики за руку свожу смущённую девушку со сцены и веду к столику, где нас встречают восхищённые Алиса и Александр Николаевич. Передаю девушку в руки Алисии, забираю саквояж и возвращаюсь к своему столику. Кофе уже остыл, но в горле пересохло и по такому случаю холодный напиток тоже идёт в охотку. Не успеваю решить, что же мне сейчас сделать, отправляться в консерваторию или заняться поисками квартиры, как ко мне подсаживается Вертинский.

– Мишель, а где ты так виртуозно научился играть на рояле? Алиса сказала мне, что ты приехал из Цюриха. Но у кого ты там учился? Твоя игра совсем не напоминает мне европейскую школу исполнительского мастерства, скорее она похожа на русскую, но я не знаю в Швейцарии ни одного русского преподавателя. Неужели появился кто-то из наших русских музыкантов? Тогда почему о нём никто не слышал?

Ну, и что мне отвечать? Внимательно вглядываюсь в его лицо. Нет, врать ему не стану. В отличие от Лещенко песни Вертинского в Союзе не запрещали, да и насколько я помню, он уже написал или скоро напишет своё первое прошение о репатриации в СССР. Для него Родина не пустой звук, и он добьётся своего возвращения в СССР в самые суровые военные годы. Приедет сам, привезёт молодую жену с грудным ребёнком и даже тёщу! И не побоится ни изменившейся страны, ни трудностей, связанных с переездом. Поэтому ещё раз оглянувшись и убедившись, что никто нас не слышит тихо произношу:

– Александр Николаевич, меня учили не в Цюрихе. Мой преподаватель Мария Михайловна Базилевич в своё время обучалась в Петербургской консерватории, а уж под её чутким руководством год назад я окончил Одесский Музыкально драматический институт и сейчас приехал на стажировку в Париж к Полю Дюка́ в музыкальную консерваторию. Договорённость об этом достигнута ещё год назад.

– Миша, больше ни слова! Мне пора ехать на репетицию, но на днях я с тобой встречусь, нам надо будет обязательно поговорить! А сейчас пошли со мной, на ночь я тебя устрою у Алисы. Она мне не откажет в твоём приюте на пару дней. Кстати, у неё совершенно спокойный квартал и до Консерватории недалеко. Возможно, тебе стоит присмотреть квартиру в тех краях, но там довольно дорого, возможно это тебе будет не по карману. Но что-нибудь придумаем, не переживай! – и мы переходим к соседнему столику.

– Алиса! Душа моя! Выручи меня в последний раз? Приюти у себя этого славного юношу на пару дней? Мне очень надо с ним поговорить, но боюсь его потерять в Париже. А таскать Михаила за собой… ты же знаешь в каких условиях я сейчас живу! – в общем… меня приютили! На кушетке.

* * *

Первые два дня что я провёл в гостях у Алисы Францевны мне запомнились сплошной суетой и хлопотами, связанными с посещением консерватории, встречей с профессором и оплатой обучения, поиском подходящего банка и осмотром предлагаемого мне жилья. Сразу после посещения «Купола» мы расстались с Вертинским, взяли такси и завезли Людочку Лопато домой, где меня представили её отцу и при прощании предложили «бывать у них запросто». Илья Аронович оказался интересным собеседником и вовсе не ретроградом, но он действительно мечтал видеть «Люсю» на оперной сцене и скептически отнёсся к её желанию заняться эстрадой.

Позже он мне признался (но попросил «не говорить об этом Люсеньке»), что оказывается действительно просил господина Вертинского «немного охладить пыл дочери», но раз уж сам Александр Николаевич признал её талант и готов давать ей уроки вокала «чтоб огранить этот алмаз» то он больше желанию дочери перечить не станет. Ох уж мне эти «ювелиры»! Нафиг-нафиг, сам «гранить» буду. У меня на эту девочку уже имеются свои планы и совсем даже не постельные. Люся, конечно, хороша собой, только обычной интрижкой тут не обойдёшься, а этот пожилой, сухонький и постоянно кашляющий старичок имеет такие связи, что меня просто сотрут, как досадное маленькое чернильное пятнышко. И оказаться на месте этой «кляксы» мне совсем не улыбается.

С поиском квартиры мне очень помогла Вронская. В квартале Пасси сдавалось много жилья, но цены, конечно, если и не были «конскими», то уверенно к ним приближались. И только Алиса со своими связями и знакомствами смогла подобрать мне подходящее жильё. Мне не обязательно нужна была отдельная квартира, важно чтоб там были удобства, рояль и место, где преклонить голову на подушку. И такой пансион нашёлся. Когда я узнал фамилию хозяйки, меня пробило на нервный смех. Мадам Франсуаза Бишоп де Рошешуар оказалась милой древней старушкой и к андроиду из фильма «Чужой» никакого отношения не имела, как, впрочем, и к замку Рошешуар. Там давно уже были другие владельцы.

На два года жильём теперь обеспечен. Как и завтраком, так и ужином. И даже если впоследствии где-то задерживался и возвращался домой позже обычного, то в комнате меня всегда ожидал поднос с кружкой молока, ломтиком сыра и булочкой. Единственно о чём пришлось договариваться, так это об оплате жилья. Ну не мог я в полпредстве сознаться, что моё «скромное жильё» стоит как первоклассный номер в хорошем отеле. Так что «официально» по договору найма оплатил только половину суммы, но сразу за два года вперёд, а ещё половину просто передал из рук в руки. Старушку это вполне устроило, а своим соседям «дешевизну» она объясняла жалостью к «бедному мальчику», которому «сдала угол».

Дом мне понравился. Два этажа, небольшой, запущенный сад вокруг дома и даже «гараж» во дворе, где сейчас стояла самая настоящая карета, правда вся рассохшаяся и облезлая. Небольшая конюшня тоже пустовала и там в углу с разрешения хозяйки со временем оборудовал небольшой летний спортивный уголок. У меня есть свой «закуток» в тридцать квадратных метров на втором этаже, а в салоне на первом стоит старый, но ещё вполне «рабочий» рояль.

Кроме меня на втором этаже проживают сама мадам Бишоп, её служанка и наперсница мадемуазель Поли́н, старая дева, такая же пожилая, немного полноватая женщина выполняющая роль экономки. На первом этаже обитает мсье Жак, ещё не старый мужчина бывший ранее конюхом, но с продажей лошадей ставший просто «мастером на все руки». И двор убрать, и дров наколоть, и печи протопить. Там же на первом этаже проживает русская горничная Катерина, тридцатилетняя бездетная казачка-вдова и каждое утро приходит кухарка Жаклин, улыбчивая женщина лет сорока с первого дня взявшая меня под свою опеку и крыло.

После оплаты обучения и жилья у меня осталось не так уж и много денег, но вполне хватило чтоб открыть счёт в банке Société Générale. Благо банк был в шаговой доступности. С разрешения мадам Бишоп позвонил в Цюрих и немного поболтал с Гансом, а затем продиктовал ему свой адрес, номер банковского счёта и номер телефона. Осталось сообщить свои координаты в полпредство, но это подождёт.

У меня есть ещё четыре дня и лучше займусь поиском работы, а точнее, временной шабашки. Занятия в консерватории начнутся только двадцать шестого августа, так что у меня ещё больше полутора месяцев «каникулы». Только к профессору надо будет заглянуть на неделе и забрать список литературы что он для меня подготовит. Завтра с Алисой идём по магазинам. У неё Шопинг!

Думал, что буду сопровождать Алису в её походе по магазинам. Хоть и не люблю таких «дамских походов», но необходимость признаю. Оказалось, мы шли «одевать меня». От моих бурных возражений Алиса только снисходительно отмахнулась, став в чём-то похожа на мою маму. Та тоже никогда не слушала мои возражения если это касалось моего внешнего вида. Пользуясь сезонными распродажами, госпожа Вронская поочерёдно используя меня то в качестве манекена, то вьючного животного «прошлась» по модным магазинчикам как всё сметающий смерч.

Полдня пролетели как их и не было, но я обзавёлся полным гардеробом на весь год. Несмотря на все попытки Вронской помочь мне материально, свои покупки оплачиваю сам. Денег остаётся не так чтоб уж и много, но на год ещё хватит. Тратиться больше не на что, так чего их жалеть? А позволить женщине платить за меня? Это с какого перепуга? Все вещи привезли на мою новую квартиру и Вронская, ничуть не смущаясь вручает их Катерине с требованием почистить, погладить и развесить в моём шкафу.

Затем предупреждает мадам Бишоп что мсье Лапи́н отбывает на три дня «по делам» и забирает измученного меня с собой. На мой робкий вопрос, а не стоит ли мне взять с собой что-нибудь из вещей, она только смешливо хмыкает и загадочно отвечает, что они мне не понадобятся. Мы приезжаем на квартиру Алисии, где я как примерный квартиросъёмщик провёл предыдущие две ночи на кушетке, и она отправляет меня в ванную заявив, что от меня «несёт как от старого козла». Вогнав таким сравнением в краску. Ванна у госпожи Вронской не чета той «сидячей», что была в Одессе. В ней вполне могут уместиться двое таких как я. Или как я… и Алисия.

Мы лежим в кровати, и Алиса млеет от моих ласковых прикосновений, чувство стыда у неё отсутствует напрочь. Когда она совершенно обнажённая неслышно вошла в ванную комнату и взяв в руки мочалку начала меня намыливать, я чуть водой не захлебнулся от неожиданности. Чем рассмешил её до слёз, но все мои притязания на немедленную близость она решительно отвергла. Немного не по себе, когда такая волнующая женщина рассматривает твоё тело как доктор на медицинском осмотре, но видимо это он и был.

И только убедившись, что на мне нет никаких видимых следов от бушующих сейчас в Европе болезней, она сама забирается в ванну и мы там «играем и плещемся» пока вода не остывает. А затем продолжаем любовные игры в её спальне. Любовница она опытная, и удивить её ничем так и не сумел, впрочем и не стремился к этому. Мне нужна была «разрядка» и я её получил, что нужно было Алисе не спрашивал, скорее всего тоже что и мне, просто секс без всяких обязательств.

Мы просыпаемся, завтракаем и снова идём в кровать. Затем обедаем, проводим час в полудрёме на веранде, и она три-четыре часа занимается танцами, а я аккомпанирую ей на фортепиано. После этого пару часов опять сидим на веранде пьём кофе и просто разговариваем. Затем лёгкий ужин и вновь любовные игры до полного изнеможения. Все мои юношеские фантазии сбываются. Только ради этого стоило приезжать в Париж!

Она рассказывает о своей службе в Мариинском театре. Как пришла туда наивной девочкой и через что ей там пришлось пройти. О своей личной жизни она не рассказывает ничего, просто мимоходом обронив что в её жизни была и любовь, и предательство, и крушение всех идеалов и надежд. И вообще придворный балет, по её словам, ничем не отличался от узаконенной проституции только более привилегированной.