Текст книги "Французские гастроли (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковригин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Народу за кулисами прибавилось, это до нас наконец-то добрались мои «гости» и преподаватели консерватории, посетившие премьеру мюзикла. Вновь посыпались поздравления и комплименты. Оркестру, труппе и, конечно же, дирижёру. А затем появились Президент и Премьер, вызвавшие небольшой переполох среди студентов и их преподов. Да и музыканты выглядели слегка ошеломлёнными, нечасто их удостаивают таким вниманием со стороны «власть предержащих».

Теперь комплименты достались и преподавательскому составу консерватории, за «столь блестящую и новаторскую организацию учебного процесса» и воспитание «настоящих патриотов Франции». Оркестру в лице Монтё от имени правительства пообещали много новых «вкусных плюшек», а директору театра Луи Жуве «возмещения всех убытков от вандалов». Ну да, сам видел, как по залу летали обломки стульев, в том числе и в полицию, растаскивающую разбушевавшихся «галльских петухов».

Отдельно «поручкались» с Прокофьевым и Стравинским, выразив им своё восхищение творчеством и признательность за то, что они внесли «весомый вклад в музыкальную сокровищницу Франции». Не забыли и обо мне. Потрепав по плечу и высказав своё одобрение моему искусству композитора и дирижёра. А затем, «раздав всем сёстрам по серьгам», удалились восвояси, «с чувством глубокого морального удовлетворения» прихватив с собой Розенберга.

Пообщался немного с Мэтрами, дико стесняясь и комплексуя по поводу их похвал в адрес «моего» мюзикла. Давая себе зарок больше никогда не использовать в творчестве «ворованный материал» и одновременно осознавая, что это сродни, «зарекалась свинья, грязь не жрать». Уже сейчас вижу, что история в этом времени начинает понемногу изменяться. И что теперь делать? А вдруг та музыка и те песни, о которых я знаю, в этом мире, так никогда и не прозвучат? С «пуси-муси» и чёрт бы с ними! Но ведь и хорошей музыки знаю много. Мдя… Дилемма, однако!

Последствиями громкого скандала на премьере, стало присутствие полиции на последующих спектаклях. Несмотря на возмущение публики с третьим звонком в зал входило около двадцати полицейских, и они рассаживались на стульчики, поставленные специально для них. Ещё двадцать человек «группы быстрого реагирования» оккупировали буфет до антракта. Так как обе группы после антракта менялись местами, недовольства среди полиции не наблюдалось, а публике пришлось смириться. Впрочем, через неделю полицию убрали, хоть они и рвались «ещё подежурить на всякий случай».

По настоянию Монтё я дирижировал мюзиклом в течение всей первой недели. Пьер объяснил, что в случае замены дирижёра после столь громкого скандала на премьере, публика может решить, что я испугался, а это в дальнейшем скверно отзовётся на моей репутации как дирижёра. С такой аргументацией не поспоришь, и мне пришлось согласиться. Финал моей первой премьеры мюзикла имел и для меня неожиданный «побочный эффект».

На следующий день, стоило мне только появиться на сцене и начать спуск по ступенькам к дирижёрскому пульту, как в зале раздались бурные аплодисменты, а по рядам зрителей поплыла корзина, полная отборных яблок, которую мне и вручили под хохот и аплодисменты всего зала. Пришлось раскланиваться с публикой, приложив руку к груди. Всё-таки, это подарок от чистого сердца, хоть и с намёком. Парижане без этого не могут, шутники, блин!

А через неделю неожиданно нарисовался антрепренёр из Америки. По виду жулик-жуликом, но по документам солидный деловой человек в области Шоу-бизнеса. Пришлось звонить в Цюрих и срочно вызывать Маркуса Майера. – Ты же хотел заниматься продюсированием? Нате Вам, кушайте полными горстями, только не обляпайтесь. С одним «посольским» евреем справился? Вот и отлично. Теперь справляйся с другим, «бродвейским». Я только с Одесскими имел дело, тут я пас!

* * *

В четверг шестнадцатого ноября отвёз Маркуса Майера на Восточный вокзал и проводил домой. Неторопливо направляюсь в Советское Полпредство. Два дня жарких переговоров с заокеанским шоуменом Джейкобом Шубертом закончились вчера с неплохим для нас результатом. У меня появился легальный повод выехать в США, что радовало. Но предстоящая морока с переводом и литературной обработкой англоязычного либретто к мюзиклу слегка напрягают. Всё-таки это не обычный «технический» текст. Надеюсь, что моих прежних лигвистических познаний хватит и я справлюсь. Когда-то и английскую версию мюзикла смотрел, и «Гамлета» в подлиннике осилил, и стихи Роберта Бёрнса читал не только в переводах Самуила Маршака.

Проблему с визой в США брался решить Шуберт. У Советского Союза нет дипломатических отношений с Соединёнными Штатами, но у меня есть виза во Францию, а во Франции есть полпредство СССР и посольство США. Джейкоб обещал «подёргать за ниточки» свои связи в госдепе и «выбить» мне «рабочую визу», дающую официальное право работать в качестве дирижёра и режиссёра будущего спектакля. Всё-таки трудовое законодательство в штатах довольно драконовское, особенно по отношению к нелегальным работникам. Работодатель легко может нарваться на внушительный штраф, а работник «огрести» тюремный срок. Оно нам надо?

Следую тем же маршрутом, что и полтора года назад, но тогда я шёл от вокзала в полпредство пешком, а сегодня сижу за рулём. Освоить «Бентли» после «Фиата» оказалось несложно. Права на управление автомобилем получил после «экзамена» в мэрии шестнадцатого округа, куда территориально входит, а собственно, его и образует район Пасси. Да и какой там «экзамен»? Просто приехал на своём автомобиле, немного покрутился на площади перед мэрией, показал «свидетельство пилота», дарственную на автомобиль и спустя пару часов получил «свидетельство на право управления экипажем».

Проезжая мимо кафешки, в которой когда-то попробовал вкусные куриные крылышки, решил остановиться и перекусить. Обед был давно, а сколько я проторчу в полпредстве и когда смогу поужинать, мне неведомо. Саша по телефону только передал просьбу Розенберга заехать сегодня обязательно, мол, есть разговор, но о чём он, секретарь меня не предупредил. После премьеры мюзикла отношение ко мне у Марселя Израилевича резко переменилось в лучшую сторону. Я как-то «значительно вырос» в его глазах, и он стал относиться ко мне более серьёзно, а не как к мальчишке, которым можно было легко управлять и командовать.

На это несомненно повлияло то, что Розенберг увидел, как ко мне относятся музыканты оркестра и преподаватели Консерватории. Да и мой разговор с мэтрами музыкального олимпа мимо его ушей не прошёл. Похвала в мой адрес со стороны композиторов мирового уровня Стравинского и Прокофьева, дружеское и уважительное отношение со стороны именитого дирижёра Пьера Монтё, директора Театра Елисейских Полей Луи Жуве и «примкнувшего к ним» Жака Руше, директора Парижской оперы, видимо, укрепили моего «куратора» во мнении, что «мальчик» неожиданно повзрослел.

А «подарок» моих спонсоров вообще на какое-то время выбил Марселя Израилевича «из колеи». Такие «игрушки» серьёзные бизнесмены в это время даже своим детям не дарят. Это он ещё не знает о моём самолёте и полётах. На всякий случай, пока и сам помалкиваю, и Артура Антоновича об этом попросил молчать. Ни к чему эту информацию знать сейчас моему куратору, у него и без меня забот хватает.

* * *

Припарковываюсь у тротуара, немного не доезжая до дверей заведения, и выхожу из машины. У входа в кафешку к стене прислонён какой-то небольшой куль. Странно, обычно мусор выносят на задний двор. Делаю пару шагов по направлению к двери и замираю в недоумении, переходящем в шок. «Мешок» начинает шевелиться, а из него на меня смотрят глаза! Мне уже доводилось в своей жизни видеть подобный обречённый взгляд.

Так смотрит на человека брошенный щенок. В его взгляде читаются одновременно, и робкая надежда на то, что его сейчас приласкают и покормят и понимание безнадёжности такой надежды. Если щенка приласкать и покормить, то он будет бежать за тобой до тех пор, пока не выбьется из сил и не упадёт. Если просто пройти мимо, то он долго будет смотреть тебе во след, как бы недоумевая на твоё безразличие, а потом ляжет, опустит мордочку на лапы и заплачет. Люди не замечают этих слёз, потому что никогда не заглядывают в глаза брошенных щенков.

Присаживаюсь на корточки, и теперь понимаю, что, то, что поначалу принял за мешковину, на самом деле заношенное до ветхости детское платьице, прикрытое сверху таким же ветхим и грязным женским платком. И это вся одежда ребёнка! В ноябре! Из-под рванья ко мне протягивается синюшная от холода и почти прозрачная тощая детская ручка, сложенная лодочкой. Заветренные губы пытаются что-то произнести и на грани слышимости различаю:

– Мсье, пожалуйста, дайте хлебушка… – на этом ребёнок замолкает, видимо, исчерпав запас своих небольших сил.

– Люси! Ты опять тут? Сколько раз тебе говорить, чтоб ты сюда больше не шлялась? Проваливай немедленно! – в голосе выскочившего из кафешки гарсона слышится злобное недовольство. Это не тот гарсон, что был тут в прошлый раз, видимо, не его смена.

– Мсье, прошу нас извинить за это досадное недоразумение. Попрошайки совсем обнаглели! Уже и днём сюда таскаются. Гонишь их, гонишь, а им всё неймётся! – голос гарсона становится заискивающим. – Прошу пройти внутрь. Ноябрь нынче выдался холодным, а внутри тепло, мы на отоплении для посетителей не экономим. У нас великолепный выбор блюд, Вам обязательно понравится!

Люси? Вот так встреча! Но в первое наше свидание ты не выглядела такой запущенной. Прошло почти полтора года, а совсем ведь не изменилась. Такая же маленькая и худенькая. Беру девочку на руки и поднимаюсь. Господи, да она же совсем ничего не весит! Вношу девчушку внутрь и усаживаю за первый попавшийся стол. Посетителей в зале нет совсем. Время обеда давно прошло, а ужинать ещё рано.

– Мсье, вы зря брали её на руки. У неё наверняка полно насекомых, и они переползут на Вас! И зачем Вы её сюда занесли? У нас респектабельное заведение и всяким оборванцам тут не место. Меня могут уволить, если поступят жалобы от посетителей. Новый владелец заведения очень строгий господин, он уже уволил несколько работников за попустительство к бродяжкам. – в голосе гарсона явно слышна злость на меня и опасение за своё место.

– Принеси стакан тёплого молока, горячую отварную куриную грудку и белую сладкую булку. Чем быстрее будешь шевелиться, тем быстрее мы покинем вашу забегаловку. И хватит скулить, ты меня уже раздражаешь! – меня переполняет злоба, вот только на кого мне злиться?

И на гарсона зря сорвался, с работой в Париже очень непросто. Вот и выживают как могут. Хозяин сказал: «Гнать в шею!», значит, будут гнать и плевать им, что на верную смерть. Но что же с тобой делать, малышка? Мне понятно, что твоя мамочка наверняка уже закончила своё бренное существование на этой грешной земле. Иначе бы ты здесь в таком виде не оказалась. Даже самая распоследняя шалава в Одессе своего ребёнка будет тянуть из последних сил, пока тот не встанет на ноги, или пока мамаша сама ноги не протянет.

Отвезти тебя в полпредство? Не выгонят, конечно, но сдадут в сиротский дом, а там для тебя верная смерть. Это в Союзе детей хоть и впроголодь содержат, но всё-таки кормят. Во Франции смертность от голода в детских приютах запредельная, в своём прошлом читал об этом, так что знаю. Отвести к Лепле? А кто за тобой там будет приглядывать? Девушки, существа конечно добросердечные, но из них «мамаши»… те ещё. Поиграются и надоест.

Лопато? Вот уж Илья-то Аронович обрадуется такому «подарку»! Не, такой обузой обременять его не стоит, как и Анатру. Вронская? Тоже «мимо кассы», ей такая «радость» и даром не нужна. Что же делать-то? Гарсон приносит молоко и начинаю осторожно поить Люси. Стараясь, чтоб она не захлебнулась. Девочка вцепилась в стакан обоими руками и давится даже мелкими глотками. Но тут приносят куриную грудку и булку в виде рожка. С трудом отобрав стакан из рук девчушки, отщипываю мелкие кусочки грудки и скармливаю их ребёнку.

Ополовинив грудку и допив молоко, в булку Люси вцепляется обеими руками, но не доедает и до половины. Её разморило в тепле, и она начинает засыпать. Привалившись к моему боку, она сонно вздыхает и, доверчиво обхватив мою руку, отключается. Много ли надо оголодавшему и обессиленному ребёнку? Только чтоб приласкали, покормили… и чтоб потом не бросили! Чёрт! Что делать-то? Гарсон умоляюще смотрит на меня и даже не заикается об оплате. Он, наверное, и сам готов мне приплатить, лишь бы я поскорее исчез из его жизни. Отсчитываю сто франков и достаю визитку:

– Я забираю Люси. Если кто-нибудь девочкой будет интересоваться, дашь номер моего телефона с визитки. Если сможешь найти её метрику, получишь ещё сто франков. Если мне позвонит какой-нибудь вымогатель, переломаю ноги и ему, и тебе. Если метрика окажется фальшивой, сломаю тебе руку. Ты всё понял? – требовательно смотрю на гарсона. Мне денег не жалко, но тупые разводы надо пресекать на корню.

– Да кто ей будет интересоваться-то? Инессу уже месяца два никто не видел, а кроме неё девчонка никому не нужна. Но насчёт метрики поспрашиваю, хозяйка обычно всё, что остаётся после жильцов, загребает себе, если метрика была, то выкуплю. – сомневаюсь, что именно выкупит, но искать станет наверняка. Сто франков на дороге не валяются.

Осторожно встаю со стула и снимаю с себя куртку, в машине холодно, а девочка в тепле разомлела. Пытаюсь забрать из руки Люси недоеденный рожок, но это бесполезно, вцепилась в него намертво, хоть и спит. Хорошо хоть что в рукав куртки детская ручка пролезает беспрепятственно вместе с булкой. Поднимаю девочку на ноги, ставлю на стул и укутываю своей курткой, как часового постовым тулупом. Настоящий часовой… даже не проснулась! Переношу её в салон и укладываю на заднее сидение дивана, Люси безмятежно посапывает, привалившись спиной к стенке.

Давлю на газ и Бентли несётся по проспектам Парижа, как на пожар. Надо завезти девочку домой и успеть в полпредство. Как быть с Люси решу попозже, а пока попрошу Катерину присмотреть за ребёнком до вечера. Очень надеюсь, что она не откажет, иначе и не представляю, что мне делать. Хорошая машина Бентли. Несётся этот монстр по проспекту, и все встречные машины к тротуарам жмутся, а попутки, словно кузнечики в летний день, из-под ног в разные стороны порскают. Ещё бы! Такого носорога нечасто встретишь на дорогах Франции.

– Катерина! – видимо интонации моего голоса так пугают женщину, что она выскакивает из своей комнатки, даже забыв надеть фартук и чепчик горничной.

– Да, Михаил Григорьевич. Я слушаю Вас! – с непривычки морщусь. Вот категорически нельзя женщинам газет читать! Полтора года был просто Мишей, или Мсье Лапин, если приходилось официально обращаться. А как начиталась газет, да узнала, что я не просто студент-пианист, а дирижёр оркестра, так и превратился сразу в «Михаила Григорьевича» и бесполезно ей что-либо объяснять. Так воспитана. В почитании старших и начальников, кем бы они ни были.

– Помоги мне, пожалуйста! – протягиваю ей свою ношу и тут Катерина замечает в моих руках куртку, из которой торчат детские ножки. Она вскрикивает и прижимает ко рту ладонь.

– Сбили? – в широко раскрытых глазах женщины плещется ужас.

– Да типун тебе на язык! – суеверно сплёвываю три раза через левое плечо. – Никогда так не говори, сглазить можешь! Мне в полпредство срочно надо, а Люси оставить не с кем. Сирота она, мать погибла, отца нет. Так получается, что кроме меня она никому и не нужна. Я тебе потом всё подробно расскажу, может, и ты мне чего посоветуешь? Куда её положить? Спит она, я её немного покормил, а она в тепле и сомлела. Её бы потом, как проснётся, молоком напоить, а то она в последнее время голодала. И – да, она, наверное, обовшивела, так что будь с ней поаккуратнее, а то сама нахватаешься.

– Положите её сюда на кушетку, я разберусь, не беспокойтесь. Но куда же Вы? А как же куртка ваша, Михаил Григорьевич? – это Катерина замечет, что я направляюсь к выходу, но только беспечно отмахиваюсь. В вязаном толстом свитере и сапогах не замёрзну, а переодеваться в «цивильное» времени нет. Опаздывать в полпредство не стоит. По пустякам Марсель Израилевич меня дёргать не станет, знает, что у меня работы и так невпроворот.

* * *

В полпредство подъезжаю к шести вечера. Конечно, немного поздно. Но в последнее время посольские работают чуть ли не круглосуточно, хотя официально рабочий день заканчивается в пять вечера. Но попробуй тут, уйди. А вдруг важный звонок из Москвы, а тебя нет на месте? Потом не докажешь, что ты не верблюд, и трудовым законодательством не прикроешься. Не то время, не те люди. Тебя просто не поймут, а выводы сделают. Вот и сидят до девяти вечера, зато уйму работы успевают переделать.

Прохожу в кабинет Розенберга и вижу, что он рад оторваться от текучки и передохнуть, но глаза выдают какое-то внутреннее его напряжение. По уже сложившейся традиции начинаем с небольшого чаепития, за которым рассказываю о том, как прошёл день и о своих ближайших планах. Заодно передаю письма для мамы и Менделя. Письма, как обычно, незапечатанные. Как-то ещё Довгалевский поинтересовался, почему я их не запечатываю. Я только криво усмехнулся, «чтоб нашим особистам было меньше работы». С тех пор никто вопросы не задаёт. Сами прочитают, сами заклеят, зачем лишний раз людей утруждать?

– Миша, сегодня Соединённые Штаты официально признали Советский Союз! – новость, конечно, хорошая и долгожданная, но не за этим же вызвал меня Розенберг? Вопросительно на него смотрю, ожидаю продолжения и не ошибаюсь.

– Мои знакомые сообщили, что твой начальник в Одессе отстранён от должности и уволен. – Марсель Израилевич внимательно отслеживает мою реакцию и, как я понимаю, обескуражен отсутствием оной.

– Хм… А вот тут я что-то не совсем понял? Какой «мой начальник»? У меня таких в Одессе нет! – поднимаю на Розенберга насмешливый взгляд и ухмыляюсь: – Если Вы имеете в виду Юрия Моисеевича, так он мне не начальник. Я ж сразу предупреждал, что мой приезд – это не спецоперация ОГПУ. А насчёт Перцова я могу сказать только одно: человек он верный и преданный, но водка и бабы любого до цугундера доведут.

– Так ты знаешь, что он арестован не по политическим мотивам? Но откуда, Миша? – тяжко вздыхаю. Да откуда ж я могу это знать? В это время так обычно и практиковалось. Редко кого сразу арестовывали «за политику», традиционно сначала снимали за развал работы или за пьянку. Затем уж арестовывали по уголовным или бытовым «мотивам», а дальше уж как «повезёт». Могли и «забыть», а могли и политику пришить. Всё зависело от конъюнктуры «текущего момента».

Был у меня в прошлом хороший знакомый, отличный фотолюбитель и большой бабник. У него только официальных браков было три, не считая «неофициальных», так что «в женском вопросе» он был «профессионалом». Как-то показывал мне свои первые фотографии и со смехом рассказал их историю, довольно занимательную на мой взгляд, и чем-то перекликающуюся с современной мне сейчас действительностью.

– Представляешь, Миша, у всех моих девушек был какой-то «пунктик» насчёт моих фотографий. Стоило очередной пассии чуток у меня обжиться, так первым делом она проводила «ревизию» в моих фотоальбомах. Все прежние фотки моих подруг, даже самые невинные, вдруг потихоньку начинали «исчезать». Хорошо, что все мои плёнки с негативами хранились на дачном чердаке, туда никто из них ни разу заглянуть не догадался. И что их всех так напрягало моё прошлое? И не лень же было пересматривать все мои альбомы и рвать фотки, даже просто случайных знакомых, с которыми у меня вообще ничего не было!

Тогда мне это действительно показалось смешным. Но сейчас уже не кажется. Во время революции и гражданской войны нынешняя власть наворотила много чего недостойного и постыдного. Как только немного оклемались, так сразу же кинулись наводить глянец. И первым делом вычищать «грязь», пятнающую «светлый облик» молодого государства. Так и попали под первую «зачистку» самые одиозные и кровавые фигуры, но не все. Некоторые успели так высоко забраться и обзавестись такими связями, что «сковырнуть» их оттуда было очень непросто.

Начавшаяся внутрипартийная борьба за власть привела к тому, что многие сохранившиеся «фотографии» также попали под «ревизию», как и самые первые «ревизоры», знавшие слишком много «ненужного». Да что там говорить, если даже из высшего состава руководства «карательных органов» только Дзержинский и Менжинский «успели» помереть своей смертью. Да и то, смерть Дзержинского вызывает немало вопросов. Но хотя бы не был расстрелян, как большинство его «сменщиков». И эти «порванные фотографии» по новой уже не отпечатаешь.

Не знаю, что хотел от меня услышать Розенберг, но неприятный осадок от этого разговора остался. Вот вряд ли его «знакомые» просто так сообщили ему о Перцове. Зачем? Посмотреть на мою реакцию? Наверняка в сейфе Юрия Моисеевича обнаружили моё досье и озадачились вопросом: а кто, собственно, такой, этот «Музыкант» и почему ему были такие «преференции» при выезде за границу? И что теперь они будут с этим делать? Да чёрт с ними, пусть думают и делают, что хотят!

Но был и совершенно неожиданный и приятный момент от посещения полпредства. Марсель Израилевич торжественно передал мне три(!) сборника моих песен с нотами, выпущенных в Москве тиражом в пять тысяч пятьсот экземпляров каждый! Один сборник с «лирическими песнями» и два с «патриотическими и революционными». Честно признаться, ничего подобного не ожидал. В первый момент так растерялся, что еле удержался от непрошеных слёз. И только немного успокоившись, понял, о чём мне говорит Розенберг.

Оказывается, в появлении моих песенников полностью заслуга Столярова Григория Арнольдовича. Не зря мой наставник заставлял меня писать партитуры ко всем моим песням. Уезжая в Москву, он забрал с собой часть архива моих песен, уже тогда планируя выпустить их отдельными сборниками. И не пожалел своего времени на то, чтоб подготовить их к печати, а главное, сумел это «пробить». Даже не представляю, чего это ему стоило. Песенники получились тоненькими, каждый не толще двух обычных школьных тетрадок, но это были первые официальные, печатные и реально ощущаемые результаты моей работы в этом времени, если не считать «Поющую Одессу». Господи! Как же я благодарен судьбе, что она свела меня с такими людьми!

* * *

Дом встречает меня уютной тишиной. Пройдя в свою комнату и переодевшись в домашнее, откидываюсь на спинку кресла и блаженно вытягиваю ноги. Вроде бы и пешком почти не ходил, но что-то устал за сегодня. Отдохнув пять минут, спускаюсь на первый этаж и стучусь к Катерине. Обо всём, что меня тревожит сегодня, подумаю завтра, а сейчас надо решать, что делать с Люси. Честно говоря, даже не представляю, как быть дальше. Но знаю одно: Люси на улице жить не будет. Найду ей няньку и сниму для них квартиру. Деньги у меня есть, не обеднею. Но это на полгода, а потом я уеду. И что дальше?

Даже если найдётся метрика, всё равно удочерить девочку мне не позволят, слишком для этого молод, а без такого документа никто не разрешит забрать Люси с собой, да и что она будет делать в Америке? Опять жить с нянькой? А как её потом забрать в Союз? Мама-то против не будет, у неё сердце большое и для маленькой девочки местечко найдётся. Я свою маму знаю, но знаю и те препоны, что стоят на этом пути. Где-то на краю сознания мелькает подленькая мыслишка: «Вот поехал бы другой дорогой, и проблем бы не было!» Сердито хмурюсь и прогоняю эту мысль прочь.

Дверь открывается, и Катерина, приложив палец к губам, чуть слышно произносит: – Тс-с! – после чего пропускает меня в свою комнату и тихо говорит: – Она спит. Я искупала её и накормила. Девочка совсем ослабшая, где она живёт?

– На улице, Катя, на улице… Мать была проституткой, снимала квартиру. Два месяца назад пропала с концами, и хозяйка выставила Люси за дверь. Я сегодня случайно на девочку наткнулся и бросить не смог. Извини, что доставляю тебе беспокойство. Завтра найду няньку, сниму квартиру и заберу девочку. Пусть она побудет у тебя до утра? – смотрю на Люси, спящую в кровати Катерины. Девочка свернулась в маленький комочек и почти незаметна под одеялом.

– Михаил Григорьевич! Миша… не надо няньку! Пусть Люси живёт у меня. Хоть какая-то отрада у меня будет на старость лет. Ты же знаешь, у меня дочка была, но не уберегла я её. – Катерина всхлипывает, а я замираю в растерянности.

– Катя, подумай своей головой, ты же рассудительная женщина. Ты молодая, видная, ещё и замуж выйдешь, и своего ребёночка родишь. А что тогда с Люсей делать станешь? Девочка совсем чужая, зачем она тебе? Опять на улицу? – вздыхаю, понимая состояние женщины. Муж Катерины вначале служил у атамана Краснова, затем у Деникина, погиб в двадцатом году, едва успев эвакуировать молодую жену с грудным ребёнком в Константинополь. Но дочь в эмиграции заболела тифом и умерла, вокруг незнакомые люди, она и замкнулась в себе. А тут ребёнок беспомощный, вот и всколыхнуло Катерину.

– Да что Вы такое говорите! Как можно такую кроху на улицу выставить? И замуж я больше не собираюсь, вместе с Петром Тимофеевичем и моя любовь умерла. Не нужен мне больше никто! А Люся мне вместо дочки будет! – Катерина наклоняется и поправляет одеяло, при этом смотрит на Люси так, что у меня в горле комок встаёт и нос подозрительно щиплет. Видел я такой взгляд. У моей мамы. Ладно, завтра на свежую голову поговорим серьёзно. Чувствую, что сегодня разговора не получится, Катерина от Люси глаз не отводит.

Вот так и появилась у меня «младшая сестрёнка». До Люси я вообще с детьми дела не имел, за исключением своего детства, но это совсем другое. Сестёр и братьев у меня никогда не было, даже двоюродных, за неимением дядек и тёток, своих детей тоже завести не удосужился. Зато сейчас сполна наслаждаюсь этим «счастьем». Обвыкнув на новом месте, Люся, а мы так стали звать нашего «приёмыша», превратила мою размеренную жизнь в нескончаемый фейерверк и праздник.

Сама мадам Бишоп отнеслась к появлению новой «жилицы» безразлично, она в последнее время совсем сдала и почти не покидает своей комнаты. Старушке оставалось уж недолго жить, и все вокруг это понимают. А вот её компаньонка Полин попыталась «взбрыкнуть», мол, она не потерпит детского шума и гама и категорически против того, что горничная решила приютить ребёнка своей умершей подруги. Так мы решили «залегендировать» появление Люси у Катерины.

На что мне пришлось напомнить этой мегере, что по договору найма я имею право пользоваться роялем и проводить свои репетиции в холле. Если это тоже «громко и шумно», то я готов съехать на новое место жительства после возвращения мне задатка, уплаченного вперёд. А репетировать действительно приходится много и каждый день. Объём перевода – колоссальный, пятьдесят песен за полгода. Да ещё и литературно обработанных, и положенных на ноты. Менять музыку в угоду стилистики я не собираюсь, вот и «шлифую» слова песен с утра до вечера.

Возвращать задаток Полин не захотела, но для «компенсации расходов» за дрова и воду пришлось отдать шестьсот франков за полгода вперёд. Деньги для меня смешные, но вот вымогателей терпеть не могу. Кстати, метрики Люси нашлись и за сто франков вернулись к своей законной хозяйке. В самом начале февраля Катерина официально удочерила Люсю, в этом нам поспособствовали Лопато и Анатра, без их связей эта канитель растянулась бы на весь год, а нас уже время поджимало, так что тысячу франков для «смазки» ржавого механизма французской бюрократии отдал без звука.

Катя решила ехать с дочкой в Америку, точнее, в Канаду, это уже я так посоветовал. Мадам Бишоп вскоре встретится с богом, а что делать одинокой женщине с ребёнком и без жилья? То, что Полин откажет горничной от места, это «и к бабке не ходи». Да и оставаться под германской оккупацией? Тут и «коренным-то» жителям придётся несладко, что уж говорить об эмигрантах? А Катерина – женщина молодая, здоровая, хуторская казачка, её сельскохозяйственными работами не испугаешь.

Наоборот, даже обрадовалась, что вновь «в деревню» вернётся. В Канаде много русских и украинцев живёт, в том числе и казаков. Может, ещё и счастье своё встретит, рано она на себе крест поставила. Тем более, что денег на обзаведение даю. Сначала и брать не хотела, но настоял. Сказав, что хватит мыкаться по углам. Пусть обзаводится своим крепким хозяйством и работников нанимает. Природная смётка у неё есть, хорошее домашнее образование тоже получила, по-французски читать и писать сама выучилась, уже тут, в эмиграции. Так что пусть обустраивает свой собственный «хутор». Уверен, она с этим справится, а деньги потом Люсе на приданное сгодятся.

* * *

Жизнь снова вошла в размеренную колею. Студентам «продлили практику», и мюзикл «гремел» до рождественских праздников, вызывая восхищение у одних зрителей и зубовный скрежет у других. Но «громких» скандалов больше не происходило, полиция свою работу выполняла на «пятёрку». Я занимался переводом и «шлифовкой» текстов, устав от которых ездил «развеяться» в «Жернис» или в Ле Бурже, где гонял на своей «Тигре» до изнеможения.

Анатра всё-таки приобрёл ещё два Бреге-19. Самолёты начали активно списывать из воздушного флота по смешной цене, чем Артур Антонович и воспользовался, прикупив два, пусть и не новых, но технически исправных и крепких самолёта по цене одного. Пришлось дважды смотаться на военную базу и пока Анатра оформлял документы, мы с механиком принимали технику. Вначале на земле, а затем уже в воздухе. Никаких сложных элементов я не демонстрировал, но простейшие фигуры крутил.

На аэродром в Виллакубле мы приезжали втроём на Бентли, а затем вместе с Николаем Евсеевичем на бывшем бомбардировщике, прошедшем конверсию и ставшим обычным почтовым самолётом, возвращались в Ле Бурже. На «шоу» по испытанию бипланов в воздухе высыпал посмотреть весь наличный персонал расположенной там военной авиабазы. Так я познакомился с Рене Поль Фонком, французским лётчиком, вторым по результативности ассом Великой Войны и пилотом номер один во Франции. Поль Фонк оказался нормальным дядькой сорока лет, если, конечно, делать скидку на его французскую вздорность характера и некоторое насмешливое высокомерие при разговоре с «зелёным пилотом».

Чем я и воспользовался, вызвав его на учебно-тренировочный воздушный поединок. Мне уже не хватало обычного «боя с тенью». Пилотаж, как я считал, мною отработан на отлично, но вот проверить его в реальной обстановке было не с кем. Ле Бурже – сугубо мирный аэродром, а на военный мне ходу не было, и упускать такой случай было грех. Правда, чуть не помешал Анатра, который поначалу хотел мне категорически запретить такой «бой».