Текст книги "Французские гастроли (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковригин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Чтоб заинтересовать Консерваторию, массовку «на подтанцовку» желательно набирать в танцевальной студии, как и певцов искать среди студентов вокального отделения. Можно и десяток самых одарённых музыкантов привлечь. Для студентов получится хорошая практика выступления с настоящим оркестром, заодно и рейтинг «Альма-Матер» приподнимется, что мне тоже в плюс зачтётся. В случае успеха, в котором я не сомневаюсь, Парижский симфонический оркестр может и на гастроли выехать. Если брать вокалистов, «подтанцовку» и музыкантов с последнего курса, им это за практику зачтут и отпустят без вопросов. Всем хорошо… мне плохо.

Где брать деньги на аренду зала и репетиции музыкантов с актёрами? Моего оставшегося счёта в банке надолго не хватит. Репетиции займут минимум месяц-полтора, а то и все два и всё это время надо будет платить зарплату. Оформление спектакля тоже денег стоит. Где б теперь ещё найти хорошего художника способного воплотить мой замысел так как этого хочу я, а не его творческая натура. Короче, тут без меценатов не обойдёшься. И вдруг что-то щёлкает в моей уставшей головушке и на лице расплывается довольная ухмылка. Вонтобель! Вот ты и попался… с этой мыслью наконец-то проваливаюсь в долгожданный сон.

* * *

Мсье Пьер Бенджамин Монтё при личной встрече показался мне довольно приятным пожилым человеком и этаким «живчиком», чем-то напоминающего мультяшного «Карлсона» из моего прошлого. Такой же невысокий «в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил» со смешинкой в заинтересованном взгляде. Кучерявые тёмные волосы, густые волнистые усы, чуть выпуклые большие карие глаза и характерная мягкая картавость не оставляют сомнений в его национальности. Увидев его впервые, я чуть не расхохотался, но всё-таки сумел удержаться чтоб не обидеть моего визави.

Да что ж такое-то? Почти все люди, с которыми в последнее время меня сталкивает провидение и которые чем-то для меня важны обязательно имеют еврейские корни. Пожалуй, один Лепле как-то выпадает из этого ряда, надо бы попытать его насчёт родословных бабушек-дедушек, возможно и там затесались подобные дальние родственники. Но мне это в плюс. Как вести переговоры с такими людьми мне давно известно, а какой-либо неприязни или неприятия они у меня не вызывают. Люди как люди, со своими «тараканами» в голове, в общем-то не злые, скорее «себе на уме».

Монтё ждёт от меня «предложение», которым пообещал его заинтересовать, и я его не разочаровываю. Меня волнует в какую сумму мне выльется «аренда» его симфонического оркестра и сколько времени потребуется чтоб разучить «этот опус». С этими словами вручаю ему партитуру мюзикла. И пока маэстро изучает нотную запись, присаживаюсь на стул и прикидываю свои следующие действия.

То, что с Вонтобеля просто так денег не получить, это и ежу понятно. Снимать деньги с «золотого депозита» очень уж не хочется, но видимо всё-таки придётся. Вопрос как их «залегендировать» для меня тоже не стоит. Но сможет ли такой финт провернуть Джейкоб? Деньги должны поступить на мой счёт именно как «помощь мецената». Оформлять их в виде «предоплаты заказа» на мюзикл ни в коем случае нельзя. Во-первых, не стоит даже гипотетически передавать или продавать права на него постороннему человеку, во-вторых, просто не имею на это права. После первого исполнения он автоматически станет собственностью Советского Союза.

Закон об авторском праве в СССР распространяется далеко за его пределы. И к денежным утечкам «в чужие карманы» моё отечество относится крайне щепетильно и ревниво, пусть это будут даже карманы автора. Чиновники сами посчитают мои заработанные денежки и решат сколько можно отсыпать автору от щедрот своих, а сколько осядет в надёжных «государственных закромах». Но это дома, за рубежом условия несколько другие, но интересы государства игнорировать всё равно не получится.

Так что и тут надо «соломки подостлать», чтоб не нарваться на неудовольствие моего куратора, а следовательно предстоящий визит в полпредство откладывать на долгий срок не стоит. Там ещё никто «ни сном ни духом» не в курсе изменений моего текущего статуса и моих ближайших планов. Пора бы и в известность поставить «причастных», чтоб не огрести себе неприятностей на ровном месте. Монтё наконец-то отрывается от партитуры и смотрит на меня как-то задумчиво.

– Это Ваше произведение? – в его голосе слышится некоторая толика сомнения.

– Да! Вас что-то смущает?

– Нет, что Вы! Просто как-то немного неожиданно… В столь юном возрасте и такое сложное сочинение? Честно говоря, я даже в растерянности. Несомненно, это вызовет фурор в музыкальном мире. Не могли бы Вы немного о себе рассказать? Я не сомневаюсь в Вашем авторстве, потому что даже чего-то подобного ранее не встречал. Но о Вас я тоже раньше ничего не слышал. И раз нам предстоит совместная работа хотелось бы познакомится немного ближе. Вы не против?

Что ж, сомнения маэстро понятны, чего-то подобного и ожидал. Вдруг откуда ни возьмись, как чёрт из коробочки, выпрыгивает неизвестный молодой композитор и размахивает партитурой шедевра. Тут поневоле засомневаешься… Пришлось поудобнее усесться на стуле и на полчаса удариться в воспоминания. Хм, а не пора ли дневник заводить? Глядишь и пригодится, когда за мемуары засяду. С такими людьми общаюсь, что сам себе не верю, а уж потомки-то как всё извратят!

После непродолжительных переговоров, устный предварительный «протокол о намереньях» мы с Монтё заключили. Первоначальная сумма «аренды» оркестра упала вдвое, когда мы договорились о том, что после премьеры, на которой дирижировать буду я, оркестр вновь перейдёт под управление Маэстро. И кроме полагающегося мне гонорара за концерты, как автору произведения и «небольшого роялти» моему государству, весь доход за исключением налогов останется оркестру.

Но! Сумму «роялти» надо будет уточнить в посольстве и какой она будет я понятия не имею. Кроме того, у оркестра не будет исключительного права на исполнение мюзикла. Возможно, а скорее всего так и будет, со временем у них появятся конкуренты так что если они хотят заработать, то пусть шевелятся и успевают снять сливки, где только смогут. Так что гастролями на первые год-два года оркестр будет обеспечен, но об артистах тоже стоит позаботится и не обижать их. Без них мюзикл будет обречён. Только музыка и вокал в тандеме могут принести доход. Об этом забывать не стоит и экономить на этом не следует.

Сама «аренда» оркестра на период репетиций мне обойдётся в четыре тысячи франков в день. Но после премьеры часть дохода от выступлений пойдёт на возврат потраченной суммы до полного её погашения. Монтё хоть и кривится от этого пункта, но признает его справедливым. По факту я буду оплачивать репетиции оркестра, в которых в первую очередь заинтересованы сами музыканты. Небольшой аванс в сто тысяч французских франков будет мною перечислен на счёт оркестра в первый день репетиции. Точная дата которой будет известна через десять дней. Ждём решение «комиссии» консерватории, после чего заключаем уже официальный договор.

* * *

Вновь звоню Вонтобелю, чтоб обрадовать его «добровольно-принудительным» меценатством. Узнав какая мне потребуется сумма, Джейкоб приходит в некоторое замешательство.

– Мишель, ты точно уверен в успехе своей оперы? В случае провала постановки деньги уже не вернёшь, тебе это надо? – вот блин! Немец, а торгуется со мной за мои же деньги как самый натуральный жид.

– Гер Вонтобель, если бы я не был уверен в успехе, я бы Вам не позвонил! Меня больше всего интересует сможете ли вы вывести с моего депозита восемьдесят две тысячи швейцарских франков и перевести их на мой счёт в «SG» в качестве мецената с целью поддержки моего проекта? Сами понимаете мою ситуацию. Всё должно быть легально и прозрачно, чтоб французские фискальные органы ко мне не имели претензий, как и моё государство. – терпеливо жду ответа от примолкшего Джейкоба.

– Мсье Лапин, это конечно возможно, но на Вашем месте я всё-таки предпочёл бы спонсорскую помощь. Если Вы так уверены в своём успехе, то в случае со спонсорством мы без излишней волокиты вернём часть денег на Ваш счёт. Если же это будет безвозмездная помощь мецената, изъять часть прибыли станет невозможно. Вы хотите её просто подарить Французскому правительству в виде налогов?

– Или Ваше государство изымет их у Вас, как нажитое незаконной предпринимательской деятельностью? Извините что так косноязычно выражаюсь, но мы только недавно начали изучать ваши финансовые законы и ещё не совсем до конца понимаем их сущность. Очень уж всё у Вас в государстве запутано с налогами.

Вот чёрт! Я же сам с Монтё договорился о возврате средств, потраченных на репетиции, а о разнице в спонсорской и меценатской помощи совсем запамятовал. Экономист хренов!

– О! Гер Вонтобель, спасибо за подсказку, конечно же лучше перечисление переводить как помощь от спонсора, и чем спонсор окажется «прижимистей», тем для меня лучше! – с облегчением перевожу дух. На ровном месте больше четырёхсот тысяч французских франков чуть в унитаз не спустил!

Вонтобель довольно хохочет. Утёр нос молодому! Нет ещё у этого мальчишки такого богатого опыта, как у прожжённого финансиста, хотя голова светлая и разумная. Ничего, со временем мальчик поумнеет!

– Мишель, счёт в банке сам не открывай, это будет выглядеть подозрительно для фискалов. Попроси кого-нибудь из своих знакомых, имеющих опыт в подобных делах, чтоб они открыли благотворительный вклад на твоё имя. Номер сообщишь мне и по мере необходимости мы станем продавать твоё золото и перечислять траншами на этот счёт. Так что не волнуйся, деньги на постановку у тебя будут в полном объёме. Но не забудь пригласить меня с братом на премьеру своей оперы, давно уж обещаешь, а всё никак не сподобишься. На этот раз не отвертишься, хочу сам убедиться в том, насколько ты хороший музыкант!

Уф! Ещё одна гора с плеч свалилась, теперь пора в полпредство.

* * *

Встреча в полпредстве началась буднично и с традиционного чаепития с печеньем. Передал очередные письма для мамы и для Менделя. Маме вновь расписал как я здесь хорошо живу, естественно, без всяких «ненужных» подробностей. О своей работе в кабаре не писал ей ни разу, от этой новости моя мама точно была бы не в восторге. Зачем расстраивать дорогого мне человека? В самом начале как-то написал, что нашёл хорошую подработку пианистом в ресторане и теперь «сыт, пьян и нос в табаке», за что и получил от мамы по полной программе. Представляю, что бы она мне написала, если бы узнала, что я работаю в кабаре.

И вообще, о моей личной жизни ей знать ни к чему, но вот о консерватории, своих занятиях и бытовых условиях каждый раз пишу подробно. Маму очень беспокоит хорошо ли я кушаю и тепло ли одеваюсь, у неё какой-то пунктик насчёт моего питания и здоровья. Мне мама пишет регулярно, два раза в месяц получаю от неё подробные отчёты о том, что нового произошло в Одессе и как идут дела у наших общих знакомых.

Но вот о голоде она не пишет совсем. Наверное боится, что начну волноваться и наделаю глупостей. Даже хотела отказаться от моей помощи, что ежемесячно пересылаю ей через посольство, но это оказалось не так-то просто, курьеры назад «корреспонденцию» не берут. Для меня две тысячи французских франков деньги небольшие, но в Союзе это довольно крупная сумма, больше полутора сотен рублей. Если бы пересылал через банк, то неизвестно ещё сколько бы до мамы дошло.

Вполне могли бы и «зажилить» часть денежных переводов, читал о таком в своём прошлом, да и лишний интерес «компетентных органов» мне ни к чему. А «посольские» деньги маме доставляют курьером, благо в Одессе есть консульский отдел и с передачей моих перечислений, конвертированных в рубли по курсу госбанка, проблем не возникает. Всё-таки хорошо иметь знакомство в «таких кругах». Да и маме лишний «плюсик в карму» от соседей не помешает.

Менделю в письме передаю новые тексты и ноты к песням написанных «в эмиграции». От него письма получаю очень редко, да оно и понятно, мы же не родственники, хотя и хорошие друзья. Из них узнаю об очередных новшествах и веяньях в официальной музыкальной политике. Пишет он осторожно, да мне и так понятно, что «гайки продолжают закручивать». Но некоторые мои новые песни в репертуар включить удаётся. Всё-таки я «советский композитор» и у меня с «Поющей Одессой» в лице Фляйшмана приоритетный контракт на все мои новые песни.

Но вот чай попили, письма передал, последние новости обсудили и пора приступать к непростому разговору, а то, что он будет именно таким, даже не сомневаюсь, или своего «куратора» не знаю? За прошедший год уже успел неплохо изучить непростой характер этого дипломата со всеми его нюансами и тонкостями. Даже иногда пытаюсь незаметно пользоваться этим знанием себе на пользу.

– Как это концертов больше не будет? Да у нас график на твои выступления до конца года расписан и уже утверждён! Люди концертов ждут, они тут от Родины оторваны, а ты снова фордыбачишь? Опять анархией занимаешься? Да что ж ты за человек-то такой!

Вот чисто по-человечески мне Марселя Израилевича жалко. Глаза ввалились, мешки под глазами и цвет лица какой-то нездоровый, не дай бог ещё и он заболеет. Хрен знает кого пришлют на его место, а то мне и небо с овчинку покажется. Хоть бы помощника какого завалящего с «большой земли» прислали бы. Так-то они с Довгалевским дружно в пару справлялись хорошо, но один Розенберг явно зашивается, это мне и невооружённым глазом видно.

– Так просто физически не смогу! Я же Вам ещё в прошлый раз говорил, что сажусь оперетту писать, у меня выпускной спектакль на носу. Это Вам не песенку спеть, это полноценное театральное представление! Вы хоть представляете себе, какой там объём и сколько работы? Музыканты, хореография, вокальные партии… а ещё художника где-то искать надо. А деньги на это откуда взять? Кстати, вот смета на спектакль, чем мне полпредство помочь сможет? Мне сейчас каждый франк в кассу пойдёт. Ужас сколько и чего надо!

Розенберг не глядя берёт листок с расчётами сметы и продолжает меня «воспитывать»:

– На песенки в кабаре у тебя время находится, а как для родного государства выступить так тебе двух часов в месяц жалко? Совсем ты Миша тут обуржуазился, пора тебе на Родину возвращаться, пока развратная и разгульная жизнь тебя окончательно не сгубила! – тут его взгляд утыкается в расчёты сметы, брови ползут вверх, и он переводит на меня ошарашенный взгляд.

– Эт-то что такое? Миша, ты что, совсем сбрендил в своём кабаке? Какие такие четыреста пятьдесят тысяч франков? Ты шо, больной на всю голову, что столько нулей нарисовал? Ты случаем с мотоцикла на днях не падал? Головой об дорогу не стукался? Может Вы там своё кабаре в карты проиграли, и ты дела так поправить решил? Мальчишка! Да я тебя завтра же в Одессу первым пароходом отправлю! Ты где такие цифры писать научился?

Вот орёт-то! Аж заслушаться можно! Больной-больной, а вскочил и руками машет как здоровый! Как бы в ухо мне ни зарядил по запарке, на всякий случай отсаживаюсь подальше. Один такой возбуждённый кадр и через стол умудрился мне в скулу засветить, до сих пор забыть его не могу и «добрым незлобивым словом» иной раз вспоминаю. Может он там заикой от моих поминаний станет. Всё мне радость какая-никакая.

– Марсель Израилевич, нельзя мне сейчас на Родину, у меня премьера на носу! Вы хоть понимаете, какие деньги в казну государства пойдут? Это же валюта! Нельзя всё взять и просто похерить, я уже год к этому иду! И кабаре Вы мне зря вспоминаете, я уже больше месяца как из заведения уволился. Нет у меня время на досужие развлечения. Жалко, конечно, терять такой заработок, но что поделать, весь в работе с утра до ночи. Меня сюда не развлекаться направили, а учиться. А филармония ещё и как на музыканта на меня надеется. Никак нельзя мне не оправдать такого высокого доверия!

– Но деньги на постановку мне действительно очень необходимы. Иначе весь мой труд насмарку пойдёт, а где их взять ума не приложу, хоть на паперть иди с протянутой рукой, но там и за всю жизнь столько не насобирать. Так поможете мне или как?

– Миша! Ты хоть соображаешь сколько ты просишь? И на что? На то чтоб своё честолюбие потешить? Государство сейчас каждую копеечку считает, а ты чуть ли не пол миллиона франков предлагаешь взять и на ветер выбросить? Даже и не мечтай! Если и поможем, так тысяч пять-десять выделим, на большее даже не рассчитывай. Ишь что удумал, французов опереттой удивить! Да они этих опереток насмотрелись до отрыжки!

– Их уже тошнит от них так же, как меня от их одеколона! Иди Миша, и с глупостями ко мне больше не приходи, а за отказ от концертов с тебя в Филармонии ещё спросят, это я тебе обещаю! – вижу, что Розенберг действительно расстроен, видимо мой отказ от выступлений нарушает какие-то его планы, но и пойти на попятную тоже не могу. Нет у меня времени на эти концерты.

– Марсель Израилевич, деньги на постановку я всё равно найду. Только боюсь, что Вам не очень понравится, где я возьму их. И не говорите потом, что к Вам я не обращался. Лучше сделайте запрос в Москву, может там смогут хоть чем-нибудь мне помочь. Речь идёт не только о моей репутации как композитора, но и о музыкальном престиже наше Родины! Вы представляете какой это будет грандиозный успех, если оперетта советского композитора завоюет признание на родине автора произведения? И как это поможет в укреплении международных отношений между СССР и Францией?

Замираю в ожидании ответа и гадаю, «клюнет» Розенберг на мою подсказку, или не заметит её? То, что такую сумму в полпредстве мне не выделят даже не сомневаюсь. В том что в Москву Марсель Израилевич о моих «хотелках» обязательно сообщит тоже уверен, как и в том, что Москва ответит: – «Денег нет, но Вы держитесь!» © Или вообще промолчит, похохотав над наивным простачком. Но мой куратор на мой намёк «клюёт» и мысленно вздыхаю с облегчением.

– Всё Миша! Иди и не мешай работать, я без твоих подсказок разберусь, что и как мне сделать лучше. А деньги на постановку… деньги ищи сам, я не против. Можешь даже к своим швейцарским банкирам обратиться, говорят они любят помогать «молодым дарованиям». – в голосе Розенберга звучит неприкрытый сарказм, он ни на минуту не сомневается, что денег с «банкиров» я не получу ни копейки. – Но вот обращаться за помощью к белоэмигрантскому отребью я тебе запрещаю категорически!

– Ну да, так они и разбежались мне помогать! Да я сам от них ни копейки не возьму!

Моё возмущение не наиграно, действительно ничего хорошего от такого обращения не жду. Замираю в раздумье. Просто так денег мне, конечно, никто не даст, но вот насчёт благотворительного фонда идея Вонтобеля здравая. К кому обратиться? К Лепле? Мой компаньон человек, конечно, надёжный, но вот репутация содержателя кабаре как-то не вяжется с основателем благотворительного фонда. А что, если обратиться к Лопато? Илья Аронович человек надёжный, с хорошей репутацией и связями. Да и мы знакомы уже не первый день. Кое-что интересное он мне о своей жизни рассказывал. Попробовать что ли?

– Марсель Израилевич, а как вы относитесь к тому, если я попрошу денег у Лопато Ильи Ароновича?

– Миша! Да ты охренел? Я ж тебе русским языком сказал, чтоб никаких связей с белой эмиграцией! Ты что, плохо слышишь?

– Угу. «Никаких связей», а у кого мне тогда деньги брать? Вы же не даёте! Между прочим, Илья Аронович, проживая в Харбине, во время голода в двадцатом году на свои средства закупил муку с крупой и безвозмездно отправил два эшелона в Россию. Два эшелона, а не два мешка! Один в Петроград, второй в Москву. И ничего, приняли и спасибо сказали несмотря на то, что он эмигрант. Да и какой он эмигрант, если всю свою жизнь в Харбине прожил? К тому же он промышленник, а не военный, наверное, к нему и надо обращаться!

– И что? Думаешь, что раз ты с его дочкой шашни крутишь, так табачный король в благодарность тебе мешок франков отсыплет? Да он тебе плетей пропишет, а не франков! Удивляюсь как ты-то до сих пор ещё жив-здоров при таком папаше твоей пассии. Вон, твой дружок Вертинский уже в Германию смотался от греха подальше. Говорят, что купчина этого певца со своей дочуркой в номерах возле вашего кабаре застукал и это почему-то его очень расстроило.

Ох и не понравился мне этот скабрёзный смешок Розенберга. Так бы и врезал в эту ухмыляющуюся рожу! Стоп! Хм… Я что, ревную? Так сразу же для себя решил, что с Людой никаких отношений у меня не будет. Хорошая девочка, не хотелось ей жизнь портить. Но и без меня нашёлся прохиндей, который её испортил. Ну козёл! Попадёшься ты мне, изуродую нахрен… Как бог черепаху! Видимо буря чувств отразившаяся на моём лице Розенбергом была замечена, и он истолковал её правильно.

– Миша, ты извини меня за этот смех. Неправильно это, надсмехаться над чужими чувствами, но и сам пойми. Будущего у вас с Людмилой всё равно бы не было. Ты в Советский Союз вернёшься, я в этом даже не сомневаюсь, но ей там не место. Ты парень умный, газеты читаешь и понимаешь, что ничего хорошего её там не ждёт. Она привыкла к этой беспечной и обеспеченной жизни и представить её в Советском Союзе я просто не могу. Она там выжить не сможет. Увянет и угаснет.

– А насчёт сбора денег на твою оперетту от меценатов? Я немного слышал о той истории с вагонами продовольствия от какого-то купца, но не знал, что этот человек живёт здесь, в Париже. Что ж, может он действительно чем-нибудь тебе поможет, но сомневаюсь, что даст столько сколько тебе требуется, но попробуй. Я возражать не стану. Ну и полпредство тебе сколько-нибудь выделит. Мы тоже заинтересованы в твоём успехе. Зря ты о нас плохое подумал, но тут не я решать буду. Уж извини! – Розенберг виновато разводит руками и на этом мы заканчиваем наш разговор.

* * *

К Лопато приезжаю уже под вечер. Сегодня вторник, а не четверг и визит выходит неурочным, но надеюсь меня примут. Ждать ещё два дня у меня просто терпежа не хватит, и так всё «на тоненького». Пока что одни только устные договорённости, а действенной конкретики нет. Хочется уже какой-нибудь определённости, но очень опасаюсь, что переговоры с Ильёй Ароновичем могут окончиться ничем. Фиг знает, о чём сейчас думает отец Людмилы, может он вообще меня не примет, посчитав косвенно виновным в грехопадении своей дочери. Обещал ведь ему…

Но меня принимают, и прислуга проводит в гостиную, где вижу Людмилу. Правда в ответ на моё приветствие она вспыхивает румянцем и порывисто встав с дивана молча выходит из комнаты. Илья Аронович только обречённо машет ей в след рукой и приглашает меня присесть. Как-то он сдал в последнее время, а вроде бы и шестидесяти лет ещё нет. Видимо слишком близко к сердцу принял несчастье любимицы. А как ещё для отца можно назвать связь восемнадцатилетней дочери с женатым мужчиной, которому давно перевалило за сорок лет? Только несчастье и никак иначе.

Некоторое время мы сидим молча и думаем каждый о своём. Наконец Илья Аронович тушит папироску в пепельнице и тут же прикуривает следующую. Прокашлявшись и разогнав рукой дым от табака, он вопросительно на меня смотрит. И как только курит такие крепкие папиросы? Там же такой ядрёный табак, что даже у меня глаза режет, хоть и сижу на другом краю стола. Но пахнет приятно, явно какой-то хороший сорт хотя в них не разбираюсь. Никогда не курил и начинать не собираюсь.

– Миша, у тебя ко мне какое-то дело, или так просто зашёл полюбопытствовать? Наверное, уже знаешь, что учудила моя Люся? Только не говори, что не слышал. Об этом, наверное, уже во всём Париже судачат. Косточки мне перемывают. Вот, не уследил на старости лет! – в голосе этого враз постаревшего человека слышится горечь и сожаление. – И что мне теперь делать? Как с этим жить-то?

– И знаешь, что самое обидное? Я ведь к нему поначалу как к порядочному человеку отнёсся. С уважением. Можно даже сказать с почитанием его таланта. А он? Подлец! И молчал ведь что женат, и жена ему развода не даёт. Ну если воспылал ты страстью, так приди ко мне, как к отцу предмета обожания. Неужто мы, два взрослых мужчины не нашли бы способа как решить эту проблему?

– Так нет, крадучись втёрся в доверие, меня обманул, Люсю соблазнил и думал, что на этом всё просто так и закончится? Хорошо, что нашлись добрые люди и открыли мне глаза на низость этого человека. А когда всё вскрылось, так закрутился как уж на сковородке. Клятвы давал, что сам всё решит, развод от жены получит и Люсеньке предложение сделает как порядочный человек… А сам в Германию сбежал! Ничего, пока я жив ему теперь нигде покоя не будет, так и пробегает всю оставшуюся жизнь! – Илья Аронович вновь закашлялся и с отвращением затушил папироску в пепельнице полной окурков.

– Что пришёл-то? Совсем я тебя заговорил по-стариковски, но вижу, что у тебя какая-то нужда имеется и ты что-то сказать хочешь? – в глазах моего собеседника проснулся интерес и он поудобнее уселся на стуле.

– Да тут такое дело… – немного заминаюсь, не зная с чего начать, но затем махнув рукой на политесы начинаю рассказывать о своих проблемах с постановкой мюзикла. Илья Аронович слушает с нескрываемым интересом, иногда кивая мне, иногда удивлённо приподнимая брови, в нужных местах улыбается и даже пару раз хихикает, когда я пересказываю свои встречи и разговоры в Консерватории или Полпредстве. В общем, оказывается идеальным «собеседником», если вам необходимо просто выговориться.

Даже как-то облегчённо перевожу дух и у меня действительно становится немного спокойнее на душе, когда заканчиваю своё печальное повествование. Давно надо было вот так прийти к хорошему человеку и просто рассказать ему о своих наболевших проблемах. Никогда раньше не понимал людей, бегающих к разным «психотерапевтам», но видимо в этом что-то есть. Не зря же мы изливаем свои души случайным попутчикам в купе поезда, зная, что никогда более их не увидим.

– Так значит ты уверен в успехе своей оперы и тебе нужны только деньги на постановку?

– Не! Основную сумму мне спонсоры выделяют, но они желают, чтоб во главе благотворительного фонда стоял уважаемый человек имеющий опыт работы в подобной сфере деятельности. Для открытия счёта на благотворительные цели достаточно первоначального взноса в десять тысяч франков. Деньги у меня есть, Вас хочу попросить взять на себя управление этими средствами.

– Значит мне ты доверяешь? И не боишься, что я с твоими деньгами сбегу за границу или промотаю их на девочек? – Лопато тихонько смеётся, видимо опасаясь снова закашляться.

– Вам, Илья Аронович, я доверяю полностью. Ваша репутация самая лучшая гарантия сохранности счёта, тем более что Вам не привыкать управлять такими фондами. Вы же состояли в Харбине и в попечительских советах и благотворительных. Знаете, как правильно распоряжаться этими средствами. Я-то могу чего-нибудь напортачить от неумения, а Вам с Вашим опытом и карты в руки!

– И ты не хочешь, чтоб фонд привлекал средства соотечественников-эмигрантов? А как же тогда я? По сути, я тоже эмигрант! – прищуренный глаз собеседника смотрит на меня испытывающе и чуть насмешливо.

– Илья Аронович, это не моя прихоть, это требование полпредства моей страны. Вы же знаете какое отношение у Советского Союза к белоэмигрантам, а Вы хоть эмигрант, но не «белый» и один раз уже оказывали помощь моей Родине и там это помнят. Пусть и не очень любят, но уважают. Моё мнение конечно мало кого интересует, но думаю, что пройдёт какое-то время и народ примирится. Слишком уж много бывших подданых оказалось вдруг за пределами своего отечества.

– Конечно, те кто потерял в братоубийственной войне своих близких родственников, к примирению никогда не придут, что с той, что с этой стороны. И дети их вряд ли будут дружить, но вот внуки или правнуки к этому будут способны. Так что примирение возможно, хоть и не ранее чем через три-четыре поколения, но оно произойдёт обязательно. Если, конечно, не сеять между людьми вражду специально, а наоборот, постепенно сглаживать острые углы. И музыка обязательно послужит этой цели.

– Я всего лишь первая ласточка, прилетевшая на разведку. Вижу, что стужа ещё не ушла, но пытаюсь «чирикать», чтоб напомнить о лете и надеюсь, что моё «чириканье» это лето приблизит. – уф! Даже вспотел и опять в горле пересохло. Никогда бы не подумал, что так сложно говорить о простом.

– Люся, принеси нам чаю! Я всё равно знаю, что ты стоишь под дверью и подслушиваешь нас. Так что хватит дуться на отца и перед гостем неудобно. Он тебе ничего плохого не сделал, а ты ведёшь себя как нерадушная хозяйка! И скажи маме, что я на неё больше не сержусь! – Илья Аронович заговорщицки мне подмигивает и прикладывает палец к губам чтоб я молчал.

За дверью слышится тихое сердитое фырканье рассерженной кошки и тихие удаляющиеся шаги. Лопато вновь закуривает свою папироску и расслабленно откинувшись на спинку стула пускает серые колечки дыма, о чём-то напряжённо размышляя. А я просто сижу и наслаждаюсь покоем и уютом этого большого гостеприимного дома. Минут через десять наше умиротворённое молчание нарушено появлением небольшого самовара, внесённого служанкой.

Затем в гостиную входит Зинаида Михайловна, супруга хозяина. С первого взгляда на эту миловидную женщину в возрасте «слегка за пятьдесят» становится понятно в кого уродилась такая дочь прелестница. И даже становится как-то по-доброму немного завидно, что этого пожилого человека с самой его молодости и до самой старости окружают такие красавицы. А потом мы пьём чай с вареньем и ведём обычные разговоры «ни о чём». Вместе с нами сидит и Людмила, слегка смущённая моим присутствием, но я и вида не подаю, что замечаю это её смущение. Напившись чаю женщины нас покидают, а мы продолжаем прерванный разговор. Видимо Илья Аронович специально брал паузу, чтоб обдумать мои замыслы.

– Миша, я готов принять твоё предложение и взять под своё попечительство создаваемый благотворительный фонд. Я верю, что без веских оснований ты бы не затеял такую постановку, тем более что твоя предварительная подготовительная работа вызывает у меня восхищение. Договориться с Парижским Симфоническим Оркестром, найти генеральных спонсоров готовых внести всю необходимую сумму и даже получить разрешение в Вашем полпредстве, это дорогого стоит!

– Но что ты будешь делать, если твои профессора не одобрят оперетту и не разрешат использовать в постановке своих студентов? – хитрый прищур глаз моего собеседника, за плотной завесой дыма от папиросы явно даёт понять, что он, в общем-то, догадывается о моём ответе и вопрос звучит чисто риторически. Усмехаюсь в ответ и не разочаровываю своего собеседника.