Текст книги "Французские гастроли (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковригин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

В январе как-то приходил Александр, секретарь из полпредства. Естественно «инкогнито» и то, еле его уговорил, пообещав никому не рассказывать об этом. У меня с ним хорошие отношения, дружескими их не назовёшь, но дружелюбными точно. Это он обычно мне звонит и сообщает на какое число планируется концерт и накануне по телефону согласовывает со мной программу, которую составляет Марсель Израилевич. Несмотря на явный «простой» моего помещения Лепле на «чужую поляну» не претендует. Оплата угощения «гостей» по нашему с ним уговору производится за счёт «принимающей стороны». Так что «плодить нахлебников» Лепле не собирается.

* * *

Звонок от Александра рано утром в понедельник если меня и удивил, то совсем не обеспокоил. Мало ли по какому поводу он звонит. Но Саша передал распоряжение от Довгалевского прибыть в полпредство к девяти часам утра. Пришлось напомнить, что вообще-то я учусь и по понедельникам у меня в десять утра встречи с моим профессором. Так что освобожусь не ранее часу дня и в полпредство смогу приехать только к двум часам. На это моё замечание Саша отреагировал как-то нервно. Предупредил, что распоряжение Валериана Савельевича не обсуждается и опоздание недопустимо, после чего отключился.

Делать нечего. Завтракаю, затем звоню в консерваторию и прошу сообщить профессору Дюка́, что его ассистент-аспирант Мишель Лапин сегодня не придёт, так как у него неотложное дело в полпредстве и прошу принести ему от меня извинения. Да, такие вот изменения в моём учебном статусе. После того, как я познакомился со своим профессором, он решил проверить, а достаточно ли я соответствую своему диплому оперного дирижёра и буквально завалил меня работой по разбору музыкальных произведений. Очень уж его смутил мой юный возраст.

Но спасибо Григорию Арнольдовичу Столярову и Николаю Николаевичу Вилинскому, я с честью разгрёб эти завалы и не посрамил своих педагогов. В конце года Поль Дюка́ пригласил меня на беседу и долго расспрашивал о моём увлечении музыкой и чем я планирую заниматься в будущем. Естественно, я почти не врал, когда рассказывал ему о своей любви к музыке, об обучении в Одесском Муздрамине, о своей работе в Филармонии и планах написания оперетт и мюзиклов. Опера меня не привлекает, а вот музыкальные постановки с песнями и танцами – это именно то, ради чего я приехал во Францию.

Этот седой, «бровастый» и усато-бородатый по моде этого времени, но с удивительно ясным взором и подтянутой кожей, шестидесяти шестилетний Мэтр, сам начал писать свои первые произведения в двенадцать лет. И видимо я чем-то напомнил ему его собственную юность и молодость, так как он проявил ко мне и к моему творчеству неподдельный интерес, посетовав на то, что не может прямо сейчас ввести меня в театральный оркестр консерватории, чтоб проверить мои практические навыки дирижирования. Вот тут и дёрнул меня чёрт за язык пригласить профессора на репетиции моего оркестра в кабаре в любое удобное для него время.

Вначале профессор просто посмеялся над моим предложением, мол, где кабаре и где музыка, но потом неожиданно согласился, когда узнал, что приглашаю его в «Жернис». Видимо профессор уже слышал о нашем кабаре, но не подозревал что там выступает его студент. Вот в конце января он и приехал к нам вначале на репетицию кордебалета и оркестра, а затем остался для просмотра всего Шоу в моём кабинете.

Попросил Лепле оказать моему профессору особое внимание и занять его в алькове, пока буду выступать на сцене. И Луи постарался не ударить перед именитым Мэтром в грязь лицом, как и наш Шеф-повар. Не знаю, что уж там мой компаньон обо мне нарассказывал профессору, хотя Лепле позже и клялся, что ничего кроме «дозволенных речей» он не вёл, но на следующий день все мои планы чуть не рухнули.

Профессор торжественно мне заявил, что моё обучение закончено и он готов подписать все мои бумаги и даже вернуть часть оплаты обучения, так как не видит, чему ещё можно меня научить. Обрадовал… Блин! Оказывается, профессор настолько впечатлился моими режиссёрскими способностями в постановке Шоу и дирижированием всем представлением на протяжении десяти часов, что готов хоть сейчас заключить со мной контракт о преподавательской работе в их консерватории.

Его останавливает только то, что советские дипломы о высшем образовании во Франции недействительны. Но он готов взять меня в свои ассистенты-аспиранты, чтоб за год подготовить для professeur associé, и вот тут я даю маху. Не то чтоб неправильно понял его предложение о подготовке к получению учёного звания доцента, но просто не просчитал сразу, чем это может для меня закончиться.

Просто с облегчением перевожу дух, что могу задержаться на законных основаниях во Франции ещё на год. А не собирать «в темпе вальса» свои манатки, чтоб «вечерней лошадью, галопом» возвращаться в родную Одессу. И вот с четвёртого февраля официально приказом по консерватории я закреплён за профессором как аспирант его кафедры. Учёба продолжается, мои планы не отменяются.

* * *

К полпредству подъезжаю с шиком, с визгом шины тормозящей по брусчатке и громкой перегазовкой, знай наших! Третий день за рулём, почти профи… ёптить! Но мою весёлость как рукой снимает, когда вхожу в приёмную. От чего-то хмурый Александр сочувственно кивает на моё приветствие и дав раздеться сразу же проводит в кабинет. Где меня встречают ещё три пары хмурых взглядов. Довгалевского и Розенберга знаю уже хорошо, а вот этого дядьку лет сорока с модными усиками и бородкой вижу впервые, но что-то знакомое в его лице есть.

Не обращая внимания на недобрую тишину начинаю к нему присматриваться и мои брови непроизвольно ползут вверх. Мать моя женщина… Да неужели? Это же сам Артузов Артур Христианович! Легендарный начальник контрразведывательного отдела ОГПУ. Его ещё Армен Джигарханян сыграл в фильме «Операция «Трест»». Но вспомнил о нём, конечно, не по фильму.

Как-то на одном тематическом интернет-форуме ещё в том, «моём времени», зацепились языками по поводу провалов советской армейской разведки в тридцатые годы, вот кто-то и выложил фотки этого легендарного человека. Мол, при Артузове в ИНО ГПУ таких провалов не было, поздно его к армейцам перекинули, да и зря. Там его Ворошилов и «съел» при помощи Ежова.

Интересно, а что он сейчас в Париже делает? Хотя, вообще-то понятно «что». Или свою агентуру в РОВС инспектирует, или на Берлин нацелился. Там сейчас такой «фигурант» во власти проявился, что мама не горюй! Но из такой «крупнокалиберной пушки» по такому «мелкому воробью» как я стрелять не станут. Значит он не по мою душу приехал и можно расслабиться. Облегчённо вздыхаю и на моей физиономии расплывается довольная улыбка.

– Миша, а чего ты так лыбишься? Тебе что, весело? – в голосе Довгалевского слышатся грозные нотки, но его глаза улыбаются. Он явно собирается за что-то сделать мне выволочку, но у нас с ним очень хорошие личные отношения и видно, что ему не очень-то приятна его обязанность. Решаю сделать общение ещё более неформальным и рассказать анекдот из своего будущего, адаптировав его к местным реалиям.

– Да вот, вспомнил недавний случай. Есть у меня знакомый, частенько к нам заходит, но денег обычно хватает только на чашечку кофе, а тут смотрю, просто сорит деньгами. И шампанское ему подайте самое дорогое, и клубника чтоб прямо с грядки была, а икру чтоб принесли не в вазочке, но в ведёрке из-под льда к шампанскому. Подсаживаюсь к нему за столик и спрашиваю: – Николай Петрович, а по какому такому случаю эти именины сердца и праздник желудка? Неужели наконец-то Ваша тётушка благополучно преставилась и богатое наследство племяннику оставила? А он отвечает:

– Миша, иду я к вам и гадаю что лучше. Просто чаю взять или загулять напоследок и взять к чаю булочку? А тут гляжу, над кофейней новую вывеску повесили, «Английский клуб». Дай думаю зайду, хоть погляжу как лимонники живут. Вхожу, осматриваюсь. В одном углу шары в биллиард гоняют, во втором сигары курят и бренди пьют. А в третьем вроде как в карты играют. Подхожу ближе, точно, в двадцать одно режутся!

– Думаю, а почему бы и мне не сыграть? Присаживаюсь, сдают мне две карты, десятку и девятку. Девятнадцать, мне хватит. Тут банкир себе сдаёт, тоже две карты и объявляет, что у него двадцать! А я ему и говорю, так ты карты-то засвети? Покажи мне сколько у тебя там выпало! А он мне сквозь зубы надменно так цедит. – У нас, в Английском Клубе, Джентльменам на слово верят! Миша, ты не поверишь… Тут ко мне карта как попёрла!

Дружный хохот трёх глоток разорвал тишину. Ну чисто как дети! Или как жеребцы стоялые…

– Мишка, ну ведь врёшь ты всё! У Вас там чашка кофе стоит дороже чем бокал коньяка в ином ресторане, да и не зайдёшь к вам просто так!

– Вру! – тут же покладисто соглашаюсь и многозначительно поднимаю вверх палец. – Но вру талантливо! Даже сам себе иногда верю… – и снова хохот, а что я сейчас-то смешного сказал? Чистая правда.

Довгалевский вытирает носовым платком слёзы, берёт со стола конверт с граммофонной пластинкой и протягивает мне.

– Можешь это объяснить?

Хм, Лещенко? И что тут надо объяснять? Вынимаю из конверта пластинку читаю этикетку и довольно улыбаюсь. Всё-таки Пётр Константинович выбрался в Англию. Фирма «Columbia» выпустила пластинку с его песнями. Оп-пачки? Так вот оно в чём дело! «Утомлённое солнце». Слова: Михаил Лапин. Музыка: Михаил Лапин. Хм, всё-таки Лещенко не решился приписать себе авторство. Своих музыкантов застеснялся, что ли? Ну, это его право, навязываться не стану. Да и нагоняя за это танго не боюсь, сегодня же оно в кабаре прозвучит в моём исполнении, а дальше Люда петь будет.

– А что объяснять-то? Я же Вам Валериан Савельевич рассказывал, что встречался с Петром Константиновичем во время своего путешествия на лайнере.

– Да, рассказывал, но ты ни слова не сказал, что написал для него танго! И как это понимать, что советский композитор пишет песни для белоэмигрантского певца? Ты хоть понимаешь, что ты натворил и чем это может для тебя закончится?

Довгалевский похоже разозлился не на шутку. Одно дело слушать пластинки «запрещённого» певца и наслаждаться его пением, не афишируя этого прилюдно, и совсем другое писать ему песни и, следовательно, открыто поддерживать его творчество. По нынешним временам это попахивает предательством со всеми вытекающими последствиями. Да уж… удружил мне Лещенко!

– Ну во-первых, Пётр Константинович просто иммигрант, причём не по своей воле и никак не «белый». Насколько мне известно в гражданской войне он не участвовал. То, что его творчество не всем нравится, это тоже не беда. Большинство советских граждан ни разу оперу не слышали и о Чайковском или Мусоргском понятия не имеют, но это не делает классическую музыку антинародной. А песни Лещенко пользуются спросом и популярны как раз у простого народа. А Вам о танго не рассказывал по той причине, что не хотел раньше времени хвастаться, так как не был уверен в успехе.

– Хвастаться? Вот это ты называешь успехом? – лицо Валериана Савельевича побагровело, даже опасаюсь, как бы его удар не хватил. Но продолжаю гнуть свою линию, мне терять нечего.

– Да, это успех! Впервые за пятнадцать лет советской власти крупная капиталистическая звукозаписывающая компания с мировым именем выпускает на западе пластинку с песней и музыкой советского композитора. Да, песня пока одна, но надеюсь, что это первая ласточка, а ещё жду выхода пластинок Вертинского. Если и там окажутся мои песни, то можно будет с уверенностью сказать, что мы прорвали эту стену неприятия советского искусства. Всё-таки согласитесь, пластинки с русскими композиторами, и с советскими, это две большие разницы!

Похоже, что с такой точки зрения выпуск этой злосчастной пластинки никто не рассматривал. Увидели мою фамилию рядом с фамилией Лещенко и сразу возбудились, а мне теперь отбрёхиваться приходится, а оно мне надо? Но Довгалевский задумывается, видимо тоже понимает плюсы такой интерпретации. Плюсики конечно сомнительные, но они есть. Перевесят они негатив или нет судить не берусь. Поживём, увидим, но мне сегодня разноса похоже уже не будет.

– А ты чего так вырядился? Обычно одет как лондонский денди, а сегодня выглядишь словно парижский таксит, тебе только куртку, очки и краги осталось до полного комплекта прикупить. – это уже Марсель Израилевич свои «пять копеек» вставляет, давая Довгалевскому время остыть и прийти в себя.

Ну да, бриджи на широких подтяжках, заправленные в лётные сапоги и свободный свитер грубой вязки на мне смотрятся как-то непривычно. Но главное, что мне самому нравится мой наряд, в нём себя уже ощущаю как лётчик, временно спустившийся с небес на землю. Вот только не могу понять чьи это ощущения, раньше-то мечтал о море, а не о небе. Но теперь без неба себя уже не представляю. Новая жизнь, новые юношеские мечты… Эх! И когда только повзрослею?

– Так это всё у меня уже есть, в приёмной на вешалке оставил. Я же себе мотоцикл прикупил, теперь на колёсах, а то всё пешком да пешком… уже ноги до коленок стёр! – небрежно хвастаюсь своим приобретением и вижу удивление в глазах моих собеседников.

– Да ты что? – в голосе Розенберга звучат завистливые нотки обычного пешехода перед обладателем колёс. – Что за марка? У кого и почём брал? – еврей он и в Африке еврей. Нет чтоб о скорости или мощности спросить, так сразу «у кого? почём?»

Немного красуясь, рассказываю историю приобретения и то, что мотоцикл доставили до самого дома за счёт компании, как и было указано в договоре. Но услышав конечную стоимость покупки все трое приходят в состояние близкое к ошеломлению.

– Миша, дружочек, а на какие такие шиши ты его купил? – думал уж и не спросит никто, но Розенберг остался верен себе, и тема финансов мимо него не проскользнула.

– Так я ж не только в консерватории обучаюсь. Вы же знаете, что в свободное от учёбы время ещё немножко подрабатываю музыкантом в кабаре и зарплату за это получаю. На что-то мне жить надо, а кроме музыки я больше ничего не умею. Но у меня получается хорошо, и хозяин кабаре меня ценит! – в моём голосе звучит лёгкая гордость за свои успехи.

– Да? И сколько же тебе твой хозяин платит? – в голосе Розенберга слышна ирония.

– Тысячу франков. – огорчённо вздыхаю и начинаю перечислять свои «должности» по одному загибая пальцы на руке. – За дирижирование оркестром – раз! – и мизинец пригибается к ладони. – За хореографию кордебалета – два! За вокал – три! За пианино – четыре! За написание песен – пять! – смотрю на сжатый кулак и печально продолжаю. – За режиссуру спектакля – шесть! За конферанс – семь!

– Что-то совсем не ценит тебя твой хозяин! – в голосе Розенберга слышна уже неприкрытая насмешка над незадачливым музыкантом.

– Подожди! Если твоя зарплата тысяча франков в месяц, то откуда ты взял шестнадцать тысяч на мотоцикл? Ты же всего семь месяцев живёшь в Париже? – в голосе Довгалевского прорезаются металлические нотки и появляются прокурорские интонации.

– А кто Вам сказал, что я получаю тысячу франков в месяц? – поднимаю на Валериана Савельевича удивлённые глаза. – Во Франции на твёрдом окладе только госслужащие, а в частных компаниях платят ежедневно. Инфляция же!

Где-то я уже видел подобную картину под названием «три соляных столпа». Другими словами, эту замершую в изумлении «группу товарищей» и не назовёшь. Просто физически ощущаю, как у них сейчас в мозгу со скрипом прокручиваются шестерёнки механического арифмометра, калькулируя цифры и переводя их в рубли. Тихонько кашляю, привлекая к себе их внимание и смущённо произношу:

– Марсель Израилевич, считаете, что я продешевил? Надо было запрашивать больше? Но этот Лепле такой скряга! Никак добавить не соглашается. – и добиваю. – С Лещенко за двенадцать выступлений с его оркестром на пароходе получил тысячу долларов, так маэстро меня ещё и благодарил! – немного помолчав со вздохом добавляю. – Жозефина Бейкер за одно выступление берёт пятьсот баксов! Но она чернокожая женщина… и банановой юбочки у меня нет. Да и танцевать в ней голышом я ни за какие коврижки не соглашусь! И до таких гонораров я ещё не скоро доберусь…

Да… Такого гомерического хохота этот кабинет, наверное, не слышал за всю свою долгую историю. Взрослые, солидные дядьки, а чуть ли не со стульев падают. Облегчённо про себя вздыхаю. Кажется, гроза мимо прошла, моя «официальная» зарплата озвучена и надеюсь теперь ко мне по этому поводу глупых вопросов не будет. А траты предстоят большие, не сразу прямо чтоб завтра, но в ближайшее время точно.

Автомобиль покупать всё равно придётся. До аэродрома и частной школы лётчиков Анри Фармана в Мурмелон-ле-Гран от Парижа около двухсот километров, на мотоцикле каждый день туда-обратно не наездишься. Есть ещё вариант обучения у Луи Блерио, во французском городе По. У него там тоже есть частная школа. Но от Парижа почти восемьсот километров, там только жить, но где на это взять время? Чем меня привлекают эти частные школы? В них нет ограничения по возрасту при приёме. Ребёнка конечно не примут, а вот шестнадцатилетнего юношу возьмут не колеблясь. Лишь бы платил за обучение.

И само обучение тоже построено интересно. Если есть деньги на аренду самолёта, летай с инструктором хоть каждый день с утра до вечера. Получив свидетельство гражданского пилота можешь летать в одиночку также с утра до вечера, лишь бы денег на бензин и аренду самолёта хватало, но механику за каждый обязательный осмотр перед вылетом придётся платить отдельно. В общем, меня это устраивает со всех сторон. Жаль только самолёт себе купить не могу. Точнее, не могу купить тот, что нужен мне. Новенький истребитель в Европе мне сейчас никто не продаст, это не Америка. Да и там с этим тоже есть определённые сложности.

Немного поговорили о моей работе в кабаре, Артузова больше всего интересует «контингент» посетителей. Кто, откуда, много ли приходит белоэмигрантов и о чём они говорят. В ответ только плечами пожимаю, я с ними вообще не общаюсь и разговоров не веду. Все мои встречи с белоэмигрантской богемой происходят только на вечерах у Лопато. Там да, встречи есть, но в основном с молодёжью, что обучаются вместе с Людмилой.

Иногда встречаюсь и знакомлюсь с гостями Ильи Ароновича, но они похоже до сих пор уверены, что я из Цюриха. Теперь вот в связи с выходом пластинки Лещенко могут начать интересоваться мною всерьёз. Что им говорить пока не знаю, но то, что я из Союза рано или поздно наружу выплывет. Так что особенно «шифроваться» смысла не вижу. Эксцессов для себя лично пока не опасаюсь, вряд ли кто-то станет сводить счёты с парнем, которому в гражданскую войну было от силы два года.

Но даже если начнут бойкотировать наше кабаре, нам с Лепле это не страшно. Столики на Шоу бронируют уже за две недели вперёд, так что небольшой отток посетителей нам сильно не повредит. К тому же «русскоязычные эмигранты» ходят в основном послушать Людмилу и посмотреть Шоу, какой-то там пианист и конферансье публику не очень-то интересует. Может известие о том, что в кабаре играет и поёт «советский шансонье» наоборот привлечёт любителей «пикантного».

Но в зале у нас хорошая охрана и на «фейс-контроле» тоже. Парни из местных, проверенные, крепкие и боевые. Из бывших военных и с Лепле с самого открытия ещё того, первого кабаре «Жернис». Практически ближние друзья и ничего не боятся. Так что беспорядки вряд ли ожидаемы, тут мы с Луи подстраховались. Имидж «добропорядочного заведения» не должен пострадать ни в коем случае, и охрана тщательно бдит за посетителями.

В общем ничего интересного для разведки я рассказать не смог, «дрючить» вроде бы пока тоже не за что и меня промурыжив почти час всё-таки отпускают восвояси. На встречу с профессором я уже опоздал, но для очистки совести всё-таки сгонял в консерваторию и не зря. Профессора застал, и мы с ним обсудили наши «творческие» планы на совместную работу. А работа предстоит большая. Для защиты учёной степени мне необходимо подготовить «дипломную работу» и профессора интересует, готов ли я взяться за написание крупного музыкального произведения.

Профессор объясняет, что обычно соискатели этого звания пишут Фугу. Чаще всего четырёхголосную и «коротенько так, минут на сорок-шестьдесят», почти как доклад у товарища Огурцова из «Карнавальной ночи». Осторожно интересуюсь у профессора, а нельзя ли мне написать что-либо другое? Объясняю своё желание тем, что «Фуга», конечно вещь хорошая, но кому она будет интересна кроме специалистов? Сколько таких фуг уже написано, но так и лежат никем не востребованные, за редким исключением произведений выдающихся классиков.

Мне до классиков как до луны, а вот музыкальный спектакль на классическое произведение французского автора несомненно привлечёт внимание не только музыкальных специалистов и критиков, но вызовет интерес у широкой публики. Профессор задумывается и немного поразмышляв соглашается, что такое может случиться. И в том случае, если кроме сценической составляющей у произведения музыка тоже будет соответствующей то, как «дипломный проект» будущий спектакль может быть мне зачтён.

– Только Мишель учти, второго шанса произвести «первое впечатление» у тебя не будет. Музыкальные критики камня на камне не оставят от твоего произведения и от тебя самого, если ты с первого раза не покоришь их чёрствые сердца. Я даю тебе три месяца на то, чтоб ты смог меня убедить в том, что твой спектакль будет иметь будущее. Ко мне можешь приходить в любое время, если у тебя возникнут вопросы или трудности с написанием, а пока будем считать, что ты в творческом отпуске. – на этом мы с профессором и расстаёмся.

* * *

В среду как обычно сижу за столиком в своём кабинете, пью кофе и отдыхаю перед финальным выступлением. На часах почти пять утра и на сцене выступает наша вторая солистка Микки с партнёрами и своим скетч-шоу. В основу её скетчей положены небольшие новеллы из «Декамерона» Джованни Боккаччо и публика с восторгом принимает эти коротенькие спектакли, «адаптированные» мною к показу в кабаре. С музыкальным сопровождением, эротическими танцами и фривольными песенками, высмеивающими ханжество и показную набожность обывателей.

Остаётся минут двадцать до моего выхода, когда моё внимание привлекает разговор за соседним столиком. Четверо изрядно нагрузившихся клиента, не обращая внимания на действо происходящее на сцене, довольно громко обсуждают свои дела. Разговор происходит на немецком языке и подвыпившие посетители видимо совсем не опасаются, что кто-нибудь их услышит или поймёт. Но до стенки моего «кабинета» от столика не более метра и немецкий язык я знаю очень хорошо.

Трое провожают четвёртого, и помимо обычных напутствий советуют тому в Берлине не особенно церемониться «с красной сволочью». Передают приветы «Карлу» и сожалеют, что «старина Эрнст» не позвал «на вечеринку» всех своих старых друзей. Из их разговора я понимаю, что группенфюрер СА Карл Густав Эрнст отзывает в Берлин своих верных и проверенных товарищей из штурмовых отрядов. По обрывкам разговора становится понятно, что в Берлине готовится провокация против немецких коммунистов.

Какой-то чокнутый голландец собирается поджечь Рейхстаг, о чём по пьяному делу проболтался в баре. А так как он бывший коммунист, то есть очень хорошая возможность наконец-то свалить «Рот Фронт» к «свиньям собачьим». Заодно насолить этому «тупому художнику» и показать, что на страже интересов нации по-прежнему стоят только штурмовые отряды. Их рано списывать в запас, а заигрывание НСДПА с аристократией верхушки рейхсвера до добра не доведёт.

Подслушивая разговор, чуть не опаздываю на своё выступление. Но слава богу успеваю на сцену вовремя и еле дожидаюсь финального Кан-Кана. После чего поручаю Мишель провести разбор выступления без меня и сославшись на неотложные дела, едва смыв сценический грим быстро переодеваюсь, прыгаю на мотоцикл и в полседьмого утра уже звоню в дверь охраны полпредства. Сообщаю что у меня есть срочные новости для Довгалевского, в приёмной присаживаюсь в его ожидании на стул и неожиданно засыпаю. Видимо это нервное.

– Миша, что произошло, что за спешка? – возле меня стоят с озабоченным видом Розенберг и Довгалевский, спустя минуту входит и Артузов. Они что, все трое тут ночуют?

Собравшись с мыслями, коротко пересказываю разговор в кабаре. От себя добавляю, что в одиночку такое большое здание поджечь проблематично. Наверняка штурмовики, заранее зная о поджоге подсуетятся и «добавят огоньку», чтоб происшествие вышло резонансным. Арест поджигателя, хоть и бывшего коммуниста, нанесёт непоправимый удар по репутации компартии Германии, чем обязательно воспользуется Гитлер, давно мечтающий расправится с оппозицией. Этого допускать никак нельзя.

Артузов вновь пытается выяснить у меня личности посетителей, на что опять только пожимаю плечами. Этих немцев вижу впервые, да и опознать говоривших в полумраке не представляется возможным. Отмечаю только то, что по всей видимости они не относятся к военной касте. Выправка сугубо штатская, а военнослужащие даже бывшие и в гражданской одежде выглядят как в мундире. Все трое переглядываются и отпускают меня домой отсыпаться. Ну да, у меня специфический режим дня и по утрам глаза сами закрываются.

Засыпаю в полной уверенности, что теперь-то я точно немного «подтолкнул» Историю в нужную сторону. На сто процентов уверен в том, что Артузов сейчас уже на дороге в Берлин и готовит какую-нибудь каверзу «коричневорубашечникам». В том, что у Артура Христиановича в Германии есть своя агентура и связи с немецкими товарищами, я ничуть не сомневаюсь. И даже немного горжусь своей причастностью, хоть и минимальной, к тому облому что ожидает штурмовиков Эрнста Рёма. Да уж… было бы чем гордиться.

В воскресенье в полпредстве играю очередной концерт и с горечью вспоминаю слова Фаины Раневской: – «Что-то давно не говорят, что я блядь. Теряю популярность.» – первая фраза явно не про меня, а вот вторая – сто процентов. Это мой седьмой концерт в полпредстве и хорошо вижу, что интерес публики к моим концертам ощутимо упал. Честно говоря, они и мне уже набили оскомину, что уж тут говорить о зрителях.

Всё хорошо в меру, но если в первый раз концерт посмотреть и послушать интересно, во второй ещё терпимо, то в третий он вызывает одну скуку и раздражение. А многие зрители, особенно живущие в Париже, у меня уже в пятый, а то и в шестой раз. И репертуар практически не меняется, но это не от меня зависит. И мне не разрешают приглашать подтанцовку из кордебалета и нашу пианистку, а это уже просто обидно. К тому же играя на рояле не особенно и попоёшь-то. Жаль, что Марсель Израилевич этого никак понимать не хочет.

Каждый раз одно и тоже, «революционные, патриотические, народные». Никаких «жестоких романсов», никакого танго, фокстрота, чарльстона. В пору с тоски повеситься. Ещё пара таких концертов и в полпредство никого сдобным калачом не заманишь. После окончания концерта получаю свою долю вежливых аплодисментов, но не раскланиваюсь и ухожу, а поднимаю руку обращая на себя внимание зрителей.

– Уважаемая публика! Не знаю как Вы, но я уже устал от одного и того же репертуара. На пятое марта у меня запланирован очередной концерт на этой сцене, посвящённый нашим любимым женщинам. И пусть он называется днём женской солидарности, одно другому не мешает. В этот весенний день я хочу устроить праздник для наших верных подруг и соратниц. Приглашаю всех Вас на своё выступление с новым репертуаром, поверьте мне, Вы не пожалеете! – вот. Таких бурных аплодисментов я давно не слышал. Так что буду наслаждаться, пока жив.

* * *

– Это что ещё за демарш? Что ты о себе возомнил и что ты себе позволяешь? Ты кто такой? Что молчишь? Отвечай!

Кажется что Розенберга сейчас хватит удар. Таким взбешённым я его ещё не видел. Его просто трясёт от негодования. Какой смысл мне сейчас что-то ему отвечать? Пусть сначала проорётся. Концерт давно закончен, публика в предвкушении следующего концерта разошлась, по дороге обсуждая эту новость. А я остался и теперь внешне спокойно выслушиваю наезды своего «куратора».

О том, что надо менять репертуар, начал говорить буквально после третьего концерта. Но меня никто не захотел слушать и пока шла «ротация» публики ситуация была ещё терпимой, но судя по сегодняшнему выступлению свой «лимит интереса» уже исчерпал. Необходимо или срочно менять репертуар, или вообще прекращать концерты. Ко второму варианту я тоже готов.

В кабинете Довгалевского мы вдвоём. У Валериана Савельевича после моего сообщения о готовящейся провокации в Берлине обострилась язва и его положили в больницу. У врачей есть большое подозрение, что у него не язва, а рак. Теперь готовят к операции и остаётся надеяться, что всё пройдёт удачно. Хотя врачи в это время… Есть конечно и хорошие хирурги, но как мрачно шутил один знакомый из моего «прошлого»: – «Я поражаюсь нашим врачам. Не успели спасти одного больного, как тут же не успевают спасти другого».

Марсель Израилевич человек-то хороший, с этим я спорить не стану, но вот «идеологическая составляющая» у него развита чересчур. Это такие шоры на глазах, что мама не горюй! Я мало что знаю и помню о нынешних советских и партийных деятелях «второго эшелона», только то, что в школе нам преподавали или то, что сам случайно где-то прочёл. Но много ли мы знаем о нашем прошлом?

Вот то, что Артузов под репрессии попадёт, знаю точно. Но попробуй ему сейчас об этом рассказать, так он тебя же самого если и не «шлёпнет лично», так всю душу в застенках ОГПУ вынет, а потом скажет что так и было. «Жестокое время, дикие люди» © О Розенберге как-то читал, что он был первым официальным представителем от СССР в Лиге Наций. Сейчас ему тридцать шесть лет, но об его участии в ВОВ или послевоенном СССР ничего не слышал.

Скорее всего в конце тридцатых годов тоже попал под репрессии, но попробуй ему об этом намекни, где только собирать будут мои кусочки… Сейчас он остался «на хозяйстве» один и ему приходится сложно, а тут ещё я со своими амбициями. Но надо, иначе сам себя уважать перестану. Лучше бы, конечно, договариваться с Довгалевским. Но когда такая возможность теперь представится?

– Как ты мог делать такое заявление перед советскими гражданами, не посоветовавшись со мной? Ты забыл, что направлен в распоряжение полпредства и все твои выступления должны согласовываться и утверждаться? Кто тебе позволил заниматься анархией и махновщиной? Ты работник идеологического фронта! Весь твой репертуар тщательно отобран, согласован с Валерианом Савельевичем и утверждён мною! Никаких отступлений от утверждённого репертуара я тебе не позволю! – что ж, пора отвечать «куратору», а то он сейчас повторяться начнёт.