Текст книги "Сталинские коммандос. Украинские партизанские формирования, 1941-1944"

Автор книги: Александр Гогун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 43 страниц)

1943 г. ощущался острый информационный голод: «Население особенно интересуется листовками с официальными материалами – сообщениями Совинформбюро. Приходят очень часто “ходоки” из сел за 8-10 километров с просьбой получить газету, листовку. Газеты и листовки зачитываются буквально до дыр»^[916].

К числу системных пороков агитации украинских партизан относится то, что подавляющее большинство печатных материалов выходило на русском языке. Это прежде всего было связано с отсутствием шрифтов. Доходило до того, что обращения к украинским националистам и населению Западной Украины нередко составлялись на русском языке. Этот изъян приобретал еще большее значение, если учитывать, что более 90 % газет, выходивших на оккупированной немцами территории Украины, издавалось на украинском языке. Более того, партизанские послания к чехам, словакам, польскому населению, и даже венграм, которые, как известно, не являются славянами, составлялись преимущественно на русском языке. Единственная же листовка к неукраинским формированиям УПА, которая была выявлена в ходе архивного поиска, наоборот, опубликована на украинском языке^[917]. А ведь он был не так-то легок для понимания тем гражданам Советского Союза, у которых какой-либо славянский язык не являлся родным.

Не только форма, но и содержание текстов было зачастую весьма специфическим.

По национальному вопросу – сильной стороне советской системы – периодически делались огрехи. В 1942 г. в составленной на русском языке листовке к населению Украины «О славе русского оружия», восхвалялось 26-летие Брусиловского прорыва, и в панегирических тонах воспевались победы русской императорской армии^[918]. Лектор ЦК КП(б)У Кузьма Дубина обнаружил в отряде им. Шевченко соединения Бегмы «политически вредную» листовку за июль 1943 г. «Воззвание к донским казакам»: «“Казаки! Мы предлагаем вам подумать о прошлом русского народа”. Дальше говорится о “русском государстве”, о борьбе “русского народа”, но не говорится ни слова о борьбе советского народа (русских, украинцев, белорусов и т. д.). Люди не учли, что они работают в районах, где действуют бульбовцы (Ровенская область), изливающие потоки лжи о “московских агентах” и проч. И такой тон листовки, безусловно, в данной конкретной обстановке кроме вреда ничего не дает»^[919].

Не совсем точным представляется и утверждение группы американских специалистов о том, что «в сущности, поведение немцев соответствовало стереотипам, распространяемым партизанской пропагандой»^[920].

Во-первых, был утрирован антиславянский расизм национал-социалистов. Это делалось для того, чтобы создать у мирных жителей впечатление, что все поголовно будут вскоре уничтожены захватчиками. В частности, главе Третьего Рейха партизанские агитаторы постоянно приписывали слова, которых он не говорил. Процитируем их по листовке соединения Алексея Федорова: «Бандит, кровопийца, людоед Гитлер в своей безумной программе писал: “Для того, чтобы создать великую германскую империю, чтобы завоевать весь мир, нужно самое главное: вытеснить и уничтожить славянские народы – русских, поляков, чехов, словаков, болгар, украинцев, белорусов. Для достижения этой цели необходимо врать, предавать, убивать”»^[921]. Спустя полгода аналогичная мысль приводилась в другом подобном материале – на сей раз Житомирского соединения: «Проклятый пес – Гитлер, приказал своей банде: “.Убивай русских, поляков, украинцев и других славян. За это несу ответственность я, а поэтому убивай, убивай и убивай”»^[922]. Через некоторое время сабуровские агитаторы конкретизировали мысль: «Гитлеровские гады выполняют чудовищный приказ своего взбесившегося кривого Гитлера о поголовном истреблении всего белорусского и украинского народов»^[923].

Во-вторых, партизанская пропаганда полностью игнорировала Холокост, несмотря на то, что количество жертв этой репрессивной акции в Украине значительно превышало число убитых в ходе «пацификации» сел в рамках «антипартизанских» операций оккупантов. Можно предположить, что «народные мстители» учитывали антисемитские настроения значительной части населения Восточной Европы и предполагали, что акцент на юдофобии гитлеровцев может выставить партизан в глазах украинцев и других славян «защитниками евреев». При этом, например, жестокость УПА в расправах над польским населением постоянно использовалась советскими агитаторами в антибандеровской пропаганде.

В-третьих, несколько преувеличивался масштаб и жестокость колонизаторских планов Третьего Рейха. В одном из воззваний 1942 г. красные агитаторы договорились до того, что Гитлер решил послать на Украину 25 млн колонистов^[924], т. е. треть населения Германии. В листовке сабуровского соединения середины 1942 г. наличествовали явно сомнительные цитаты: «Министр фашистской германии Дарре заявил: “.Надо, чтобы культивируемые земли перешли в руки класса германских господ. На всем восточном пространстве лишь немцы имеют право быть собственниками имений. Страна, населенная чужой расой, должна быть страной рабов”. У одного убитого немецкого офицера было найдено такое письмо: “Дорогой Фриц! Сын господина Решмера уже закрепил за собой поместье – полторы тысячи га. Меня привлекает Подолия. Я бы хотела там свить гнездышко. Надеюсь, что и наше будущее имение будет не меньше. Заранее тебе благодарна. Твоя Эльза”»^[925].

Четвертым направлением «клеветы на немецко-фашистский строй» являлось принижение военного искусства германских полководцев путем баснословного раздувания потерь Вермахта. В частности, в 1942 г. во время летних поражений Красной армии сабуровцы заявили, что «за три месяца активных боевых операций этого года с

15 мая по 15 августа 1942 года немцы потеряли 1 миллион 250 тысяч солдат и офицеров, из них убитыми не менее 480 тысяч солдат и офицеров»^[926]. В ноябре 1942 г. в агитации «лесных солдат» можно найти такую «статистику»: «Дорогие братья и сестры. За 16 месяцев войны немцы потеряли свыше 12 миллионов солдат и офицеров. Германия истекает кровью, ее людские резервы иссякают»^[927]. Эта аляповатая ложь попадала и в листовки, обращенные к венгерским и словацким охранным частям^[928]. Понятно, что позитивно это не могло сказываться на результате агитации хотя бы с той точки зрения, что немецкие пропагандисты по крайней мере до конца 1942 г. сообщали в целом корректные данные о потерях Вермахта и Красной армии.

Ну, и, конечно, немцам приписывали преступления советской стороны. Хрестоматийным примером является дело Катыни. Вторым подобным случаем можно считать утверждение партизанских пропагандистов о том, что знаменитые винницкие расстрелы, о которых много писала оккупационная печать, – дело рук гитлеровцев^[929].

С мирными жителями партизаны в основном стремились наладить диалог.

Но применялось и откровенное запугивание населения. В частности, известен приказ черниговского «генерала Орленко» (А. Федорова) ноября 1941 г. о запрете сдачи продовольствия немцам под угрозой расстрелять крестьян за неповиновение партизанам. 29 июля

1942 г., обратившись к населению Черниговщины повторно, Федоров несколько снизил репрессивный накал установок: «Лица, которые нарушат этот приказ, – повезут хлеб, скот и другие продукты немецким оккупантам, будут наказаны суровой революционной рукой – все их имущество будет конфисковано»^[930]. Аналогичное требование не сдавать продовольствие, сочетаемое с «предупреждением»: ослушавшиеся будут рассматриваться «как предатели», было заявлено в листовке партизанского отряда Червоного района Сумской области к населению в августе 1942 г.^[931] Помимо жестокости этих приказов, вряд ли их можно назвать целесообразными – партизаны были явно не в состоянии обеспечить выполнение обещаний, а пустые угрозы обычно не добавляют уважения угрожающему.

Агитация красных партизан была пропагандой ненависти и отличалась в этом смысле крайней выразительностью, экспрессивностью. Листовок к солдатам Вермахта почти не выпускалось, зато мирному населению о немцах было сказано очень много «крепких» слов. Гитлера описывали «бесноватым», «кровожадным гадом», «подлым людоедом с прусской тупостью», «лютой змеей». Руководство Третьего Рейха именовалось «фашистскими главарями и главарятами», начальник Восточного министерства А. Розенберг удостоился эпитета «фашистский гаденыш». Командный состав Вермахта называли «германским офицерьем». В целом немцы получали целый список нелестных характеристик: «немецкие сволочи», «мерзавцы», «фашистские подлецы», «гитлеровские выродки», «немецкие варвары», которым присуща «садистская немецкая аккуратность». Доходило и до уподобления германцев обитателям мира животных. Немцы именовались «поганцами», которым «уготована собачья могила», «сворой», «саранчой», а вдова убитого партизанами офицера называлась «прожорливой фашистской самкой». Апогеем ярости коммунистических пропагандистов являлась демонизация противника – собирательный немец определялся в качестве «упыря» и «вурдалака» и, в конечном счете, величался «сатаной».

Единственная антивенгерская листовка партизан к населению, которая была найдена в ходе архивного поиска, отличалась другим тоном – в ней присутствовала изрядная доля презрения. Представители мадьярских охранных частей именовались «бродягами», «проходимцами», «тряпочниками», «пугливыми, как воры»: «С первого дня мадьярская погань расползлась по нашим селам, как вши на их паршивом теле. Тащат, что попадет под руку, начиная с молока, яиц, несозревшего картофеля в огороде и кончая бельем, женским платьем, чулками». Описывались случаи бессмысленного глумления гонведов над мирными жителями, после чего давалась рекомендация сообщать о мадьярах партизанам или самим оказывать сопротивление: «Гоните мадьяр со своего двора, как паршивых собак. Кипятком заливайте им глаза!»^[932]

Агрессивный настрой советских агитаторов выражался в нелепых истошных призывах к вооруженному неорганизованному индивидуальному сопротивлению: «Зверя-немца надо убивать. Бей его в доме, бей на улицах твоего села, взрывай гранатами, коли штыками, вилами, руби его топором, убивай колом, зарежь его ножом – бей всем, чем можешь, НО УБЕЙ! Бей немца-разбойника везде. Когда он остановится на ночлег – зарежь его спящим. Дави, руби, коли его в лесу, на поле, на дорогах, уничтожай его везде – на земле и на воде.»^[933]

Специальное обращение к женщинам сабуровского соединения также рекомендовало использовать инструменты в оперативных целях: «Имея в своем распоряжении сельскохозяйственные орудия, вы можете убить немца топором, вилами, молотком, камнем, кирпичом, зарезать ножом, косой и т. д. Женщины, будьте организованнее, бейте проклятых фашистов»^[934]. Для наглядности на послании была нарисована картинка, изображающая немецкого солдата в окружении различного инвентаря.

Концентрируясь на пропаганде ужасов, красочно расписывая, буквально смакуя проявления изуверства со стороны захватчиков, советская партизанская агитация теряла человечность. Крайне редко можно найти как в листовках, так и газетах, стихи спокойного патриотического содержания, литературные очерки, с любовью описывающие «мирный труд советских людей» и эстетику повседневности. Ведь именно подобный материал мог найти самый живой отклик в сознании людей, уставших от перманентной оргии насилия. Лектор ЦК КП(б)У Кухаренко, проведшая с партизанами четыре с половиной месяца, отмечала: «Юмор и сатира, а также красочные плакаты, которые совершенно отсутствуют в нашей печатной пропаганде, имели большой успех среди населения и партизан. Большое желание кроме этого у партизан посмотреть комедии и картины из бытовой жизни. Неоднократно приходилось выслушивать просьбу “прислать что-либо веселое” (с целью отвлечься от напряженной обстановки в тылу)»^[935].

Лишь отчасти можно согласиться с утверждением группы американских историков о том, что «советский подход к проблеме воевавших на стороне немцев военнослужащих, осуществлявшийся при “посредничестве” партизан, отличался поразительной тактической гибкостью»^[936].

Пожалуй, наиболее знаменитая листовка: «Ты скажи мне гадина, сколько тебе дадено?», изображавшая полицейского, вылизывающего зад немца, вряд ли оказывала разлагающее воздействие на коллаборационистские формирования. Скорее, оскорбленные бойцы и офицеры охранных формирований могли обозлиться такой карикатурой.

Партизаны, особенно в первые два года войны, угрожали расправой семьям людей, оказавшихся на службе немцев. Например, в январе 1943 г. пропагандисты одного из отрядов агитировали полицейских к переходу на свою сторону: «Ведь вашим нынешним хозяевам вы не нужны будете. Они вас бросят. Неужели вы не задумались над тем, что тогда будет поздно раскаиваться. Тогда вашу измену народ не простит, не простит вашим семьям, вашим детям и родственникам»^[937]. Рядом с этими словами на листовке сделана пометка, очевидно, одним из сотрудников УШПД или ЦК КП(б)У: «Это неправильно». Однако прямая угроза была повторена сабуровцами в аналогичном материале 25 февраля^[938] и 13 апреля 1943 г.: «Всех изменников Родины и их семьи ожидает смерть»^[939].

С другой стороны, всем коллаборационистам постоянно обещали помилование при оставлении ими немецкой службы: «Кто перестанет быть немецким холопом. – красные партизаны, командование Красной армии, Советское правительство и весь советский народ с момента провозглашения этого приказа, дают полную амнистию – все прощают.»^[940] Тема коммунистического милосердия приобретала все большее место в агитации на коллаборационистов с конца 1942 г. Однако эта пропаганда партизан была ложью. «Чистки» охранных частей, переходивших на сторону «лесных солдат», проводили партизанские особисты. А после войны все бывшие коллаборационисты подвергались аресту и, в зависимости от деятельности на службе у немцев и «заслуг» в рядах партизан и Красной армии, либо тюремному заключению на сроки от 10 до 25 лет, либо расстрелу.

Нередко откровенную чепуху писали партизанские мастера психологической войны в посланиях к сателлитам германской армии. В частности, в листовках сабуровцев к мадьярам были допущены следующие пассажи: «Там, на родине у вас, немецкие палачи грабят ваши семьи, отбирают хлеб, скот, насилуют ваших жен, сестер и матерей»^[941]. «Гитлеровские палачи завоевали твою страну. А твой народ поставили на колени. (…) Немецкие палачи обрекли их (членов твоей семьи. – А. Г.) на голодную и мучительную смерть»^[942]. Все это не могло вызвать у мадьярских солдат ничего, кроме недоумения.

Схематизм проявлялся, в частности, в том, что обращения к венграм «под копирку» повторяли обращения к бойцам словацких частей^[943] и чехам, служащим Вермахта. Огромная разница в политическом, экономическом и военном положении Чехословакии и Венгрии не учитывалась: «Венгерский хлеб вывезен в Германию, а народ голодает. Немцы установили норму выдачи хлеба в Венгрии – 125 граммов в день на человека. Трудоспособное венгерское население немцы угоняют в Германию на каторжные работы. Немцы обращаются с вами, как со скотом. Что вам принес сумасшедший Гитлер, кроме пыток, виселиц и голода?»^[944] Часть гонведов, особенно румыны или славяне, служившие в венгерской армии, все же переходила на сторону партизан. Это было вызвано тем, что политические цели хор-тистской Венгрии в войне против СССР были понятны и близки далеко не всем, но самое главное – победами Красной армии на фронте и упомянутым избирательным милосердием советской стороны к пленным.

Несмотря на то что украинские партизаны в противоборстве с УПА представляли собой явно сильную сторону, никаких особенных успехов в пропаганде против оуновцев они не достигли.

Хотя подобные попытки и предпринимались. Основная цель была перетянуть рядовой состав Повстанческой армии на сторону красных, одновременно мотивировав рядовых на убийство повстанческих командиров и политических лидеров.

Степана Бандеру агитаторы Ровенского обкома КП(б)У, т. е. соединения Бегмы, презентовали в обращении к населению Волыни как «верного холопа немецких фашистов». Подчеркивалось изуверство «хозяев» лидера ОУН(б), в тот момент находившегося в Заксенхау-зене: «Нет предела жестокости двуногих гитлеровских скотов»^[945]. В этом воззвании Бандеру наградили такими эпитетами, как «блудливый политикан», «прожженный политический авантюрист», «довоенный агент гестапо», который издавна занимался шпионажем и организовывал диверсии. Подчеркивалась брутальность бандеровцев в их борьбе против советских партизан и «партсовактива», а также членов семей людей, симпатизировавших советской власти.

Мельнику, как не столь влиятельному деятелю, подопечные Бег-мы уделили меньше эмоций, всего лишь окрестив его «иудой» и «гитлеровским янычаром», зато пошли на такой неэтичный шаг, как публичное обсуждение размера его гонорара. По словам партизан, глава ОУН(м) продался нацистам «за кусок гнилой колбасы»^[946]. Очевидно, что Мельника ровенский обком стремился выставить в глазах украинцев никчемной личностью, «отставной козы барабанщиком».

Обращения к бандеровцам и бульбовцам с призывом сдаваться в плен распространялись даже от имени Хрущева^[947]. Воспевалась мощь Красной армии, а дело УПА представлялось безнадежной авантюрой. Агитационный материал, как обычно, одновременно являлся пропуском к партизанам, и заканчивался словами: «Выбирай честную жизнь и славу в борьбе против немцев, или холуйскую службу фашистской собаке. А потом позорная смерть предателя, которая поставит черное пятно на твою семью, твоих детей, на весь твой род»^[948]. Эти предупреждения были воплощены в реальность, но не столько партизанами, сколько частями НКВД и НКГБ в 1944–1952 гг.

В целом, несмотря на недостатки пропаганды красных партизан, ее шаблонность и топорность, какой-то урон немецкой стороне она приносила. Дело в том, что агитация приводила к росту так называемой волынки. Руководитель диверсионной службы Вермахта на южном участке советско-германского фронта Теодор Оберлендер уже 28 октября 1941 г. отмечал опасность этого «спокойного врага»:

«Куда большей угрозой, чем активное сопротивление партизан, тут [в Украине] является пассивное сопротивление – трудовой саботаж, в подавлении которого мы имеем еще меньше шансов на успех»^[949].

Это мнение вполне справедливо, т. к. оперирующих в тылу вооруженных диверсантов можно уничтожить или нейтрализовать с помощью военной силы. Если же рабочие делают вид, что не понимают инструкций и приказов руководства, трудятся неохотно, «случайно» устраивают производственные аварии, разворовывают заводское имущество, то в этом случае вряд ли поможет и самая изощренная система корпоративного менеджмента. Когда крестьяне портят поля, скот и сельхозмашины, скрывают урожай, а сельский староста усердно жалуется попеременно на холода, дожди, засуху и жару, недород и разруху, вызванную военным лихолетьем, то с такой ситуацией едва ли возможно совладать даже с помощью прилюдных повешений или материальных поощрений. Очевидно, что простое присутствие партизан, а также их вооруженная деятельность заметно влияли на психологическое состояние населения. Убийство старосты производило больший эффект на сознание мирных жителей, чем многие сотни листовок. Но и силу агитации, устной или печатной, также следует учитывать.

С другой стороны, пропаганда красных партизан, обладавших куда большими техническими возможностями, чем бандеровцы, существенно уступала агитации националистов по интенсивности, качеству и занимательности печатного материала, охвату населения, яркости стиля, хлесткости иронии, образности повествования. Эти различия еще более разительны, если учитывать, что образовательный уровень советских «лесных солдат» был куда выше, чем в УПА: в Западной Украине значительным был процент вообще безграмотного населения.

Парадокс можно объяснить тем, что красные партизаны вышли из сталинской системы, к 1941 г. закостеневшей и потерявшей порыв дорвавшегося до власти тоталитарного движения. Безыдейность своих противников постоянно отмечали украинские националисты^[950]. Однако лояльность советскому государству и уверенность в его победе все же позволила агитаторам «лесных солдат» оказать определенное влияние на сознание населения оккупированных нацистами территорий.

4. ЛИЧНЫЙ СОСТАВ ПАРТИЗАНСКИХ ФОРМИРОВАНИЙ

4.1. Социальный состав отрядов

Принципы набора и социально-психологический портрет партизан

Изначально советские партизанские отряды формировались НКВД, обкомами и армейскими структурами на основании директив вышестоящего партийного и государственного руководства. Поэтому в партизанских отрядах оказывались милиционеры, чекисты, представители партноменклатуры, реже – военные, а также подобранные этими категориями лиц другие бойцы – комсомольцы, коммунисты, а также беспартийные рабочие, крестьяне, служащие и интеллигенты – чаще всего прошедшие первоначальную военную подготовку либо в свое время в армии, либо в истребительных батальонах НКВД, призванных бороться с «вредителями» и диверсантами в тылу советских войск. Любопытно отметить, что в момент создания УШПД был составлен «Список сотрудников НКВД УССР, бывших тюремных работников, находящихся в партизанских отрядах»^[951]. Перечень включал 464 фамилии, преимущественно тюремных охранников, на жаргоне называвшихся вертухаями.

В условиях военного времени отказ служить в рядах партизан или Красной армии приравнивался к дезертирству, что в Советском Союзе влекло за собой соответствующие последствия. Репрессии в том или ином виде ожидали и родственников «нестойких элементов». Например, житель села Нижний Карагач Измаильской области УССР Куприян Головатый 9 июля 1941 г. оставил НКГБ типовое обязательство: «Я обязуюсь хранить в строгой тайне все то, что будет происходить в моем доме, всех, кто будет приходить, и об их деятельности так же обязуюсь хранить в строгой тайне и не выдавать при любых обстоятельствах. За нарушение настоящей подписки я предупрежден, что я буду расстрелян со всем моим семейством. В чем и расписываюсь»^[952].

Меры поощрения, например, зарплата^[953], начислявшаяся партизанам «Большой землей» на протяжении всей войны, играли второстепенную роль. Но даже угроза жизни, особенно в первый год войны, убеждала далеко не всех связать свою судьбу с борьбой за сталинизм в тылу немцев и румын. Начальник 8-го отдела политуправления Южного фронта (Южная Украина и Молдавия) полковой комиссар Ильинский в конце сентября 1941 г. отмечал рост отказов со стороны вербуемых в партизанские отряды, и, более того, отказы со стороны людей, ранее принявших предложение участвовать в зафрон-товой борьбе: «Одной из главнейших причин. является длительная волокита с момента вербовки до момента отправки завербованного на место работы. В течение этого промежутка времени люди, будучи предоставленные сами себе, морально слабнут. На этой почве по Молдавской ССР завербованному, вследствие его отказа был предложен выбор или ехать по месту назначения, или пойти в трибунал, он (Щербаков) согласился выбрать последнее»^[954].

Подавляющее большинство созданных таким образом отрядов в 1941–1942 гг. самоликвидировалось (разбрелось), было уничтожено или вышло в советский тыл, но путем своеобразного «естественного отбора» в местности, пригодной для партизанской борьбы, остались люди, более или менее видевшие для себя целесообразность борьбы в немецком тылу и способные к жизни и деятельности в лесу. Николай Шеремет писал, что прежде всего речь идет о представителях партсовактива: «Основное ядро партизанских отрядов составляют коммунисты и советские работники районов, оставленные в тылу по решению партии. Это, так сказать, цемент. Из них состоит командный и политический состав партизанских отрядов»^[955].

На своеобразный «костяк» была нарощена «мышечная масса» за счет следующих категорий граждан:

– солдат-окруженцев и беглых советских военнопленных;

– мобилизованных партизанами крестьян и добровольцев из числа местного населения;

– перебежчиков, т. е. бывших служащих вооруженных вспомогательных формирований на немецкой службе;

– кадров, засылавшихся из-за линии фронта (радистов, офицеров РККА и НКВД, диверсантов, медперсонала, партфункционеров и политработников и т. д.).

В ряде случаев, как, например, с группами НКВД СССР и ГРУ, за фронт посылались целые отряды, насчитывавшие десятки человек.

Отдельно стоит остановиться на причинах вступления в партизанские отряды добровольцев из числа мирного населения. Какая-то часть действительно вступала в отряд из-за желания бороться против немцев. Однако своей политикой оккупанты сами создали для партизан своеобразный «кадровый резерв». Начиная с 1942, и особенно с 1943 г., многие крестьяне прятались по лесам, не желая уезжать на работы в Германию. Кроме того, в ходе антипартизанских карательных операций нацисты жгли деревни, причем части селян удавалось спрятаться в естественных укрытиях. Изначально недоверчивое отношение у нацистов было к коммунистам и сотрудникам советского аппарата, и, хоть аресту и расстрелу подвергались далеко не все, некоторые бывшие «хозяева жизни» предпочитали быть так далеко от новой власти, насколько это вообще возможно. Крестьянин Василий Ермоленко, к которому в дом пришли партизаны с предложением вступить в отряд, дал свое согласие. По его собственным словам, после такого визита германская полиция автоматически рассматривала его, до войны бывшего комсомольцем, как «бандпособника», т. е. альтернативой партизанскому отряду для 17-летнего человека стала немецкая тюрьма или виселица^[956]. Иными словами, в добровольности мирных жителей, шедших в ряды партизан, был очень высок элемент вынужденности, сильнейшего давления обстоятельств, как правило, связанных с прямой или опосредованной опасностью для жизни.

Однако представляется, что основой для комплектации партизанских отрядов служила даже не такая «добровольность». Выглядит так, что большинство партизан составляли крестьяне, покинувшие теплые хаты из-за прямой угрозы расстрела при мобилизации в отряды. К сожалению, с цифрами точно выяснить это невозможно, однако ряд прямых документальных свидетельств позволяет это предполагать.

Например, по сведениям немецкой полевой комендатуры № 194, на северо-востоке Черниговской области в мае-июне 1942 г. оперировал партизанский отряд численностью около 30 человек: «Эта банда убила бургомистра [села] Ферубкин (возможно, Воробьевка. – А. Г.), юго-западнее Костобоброва, награбила в различных селах большую массу продуктов питания и скота, утащила многих жителей деревень в возрасте между 20 и 30 годами, и улизнула в близлежащие леса»^[957].

Как сообщала комендатура № 270, расположенная в райцентре Кролевец Сумской области, в одном из местных отрядов мобилизации проводились по профессиональному принципу: «Необходимые специалисты, врачи, ветеринары, мостостроители, медсестры и т. п. рекрутировались насильственно и подвергались особому надзору»^[958].

В другом документе немецких тыловых органов описывается еще больший радикализм вербовки партизан Сумщины летом 1942 г.: «На телеграфном столбе деревни Дьяковка, вост[очнее] Бурыни, был найден призыв, обращенный к 10 жителям. Содержание этого приглашения: указанные жители приходят к партизанам, при неисполнении они будут расстреляны и их дома сожжены»^[959].

По свидетельству Александра Сабурова, в начале сентября 1942 г. на совещании представителей штабов партизанского движения и командиров отрядов Сталин согласился с предложением принудительно привлекать к партизанской борьбе военнообязанных людей, проживающих на оккупированной территории, заявив: «Всех нужно поднимать, хотят или не хотят идти воевать. В крайних случаях расценивать тех, кто не хочет воевать, как дезертиров»^[960].

Периодически данные о проведенном насильственном рекрутировании встречаются и в партизанских документах. Например, в дневнике командира одного из отрядов соединения Сабурова за октябрь-ноябрь 1942 г. упоминания о мобилизациях встречаются дважды^[961]. Согласно оперативному отчету отдельной роты того же соединения, за неделю ноября 1942 г. в ходе Сталинского рейда было «мобилизовано и принято в отряд добровольных военнообязанных 140 человек»^[962].

Весной 1943 г., уже после Сталинградской битвы, писатель Николай Шеремет утверждал, что без насильственного рекрутирования красные не могли решить «кадровый вопрос»: «Добровольность вступления в партизаны дает малый эффект и полностью положиться на нее слишком мало… Нужно смелее перейти к мобилизации в партизаны населения призывного возраста. Этим мы спасем нашу молодежь от кровавых когтей Гитлера, который такую мобилизацию проводит под маркой “добровольности” в так называемую РОА…»^[963] О записке Шеремета было доложено Хрущеву, ее своевременно прочитали работники УШПД, о чем свидетельствуют сделанные на ней пометки. В частности, процитированные слова подчеркнуты респондентом. Вероятно, это послание также повлияло на руководящие центры, призывавшие «поднять всенародное партизанское движение». В 1943 г. отмечается наибольший рост украинских партизанских отрядов, и с начала 1943 г. противники и союзники красных чаще всего фиксируют массовый призыв в ряды отрядов советских коммандос.

Например, в обзоре СД от 26 февраля 1943 г., очевидно, выявлено соединение Сабурова: «В округе Столина в настоящее время господствует интенсивная деятельность банд. Жители многих деревень отбираются, проходят медицинское обследование и при пригодности зачисляются в банды»^[964].

Подпольщик АК в конце лета – начале осени 1943 г. писал, что северными районами Полесья «овладели советские партизаны, которые проводят здесь формальный призыв с помощью медицинско-призывных комиссий, терроризируют население в случае необходимости не хуже немцев»^[965].

Декабрь 1943 г., бандеровское разведсообщение: «За польско-большевистской границей (т. е. в Житомирской области. – А. Г.) красные партизаны проводят насильственную мобилизацию, [призывников] годов [рождения с] 1910 по 1925. С каждого села обычно попадает от 20–60 персон. Все, кто подлежит мобилизации, прячутся, где только могут. Красные, поймав такого дезертира, расстреливают его вместе с семьей. Выезжая в село проводить мобилизацию, красные организуют гулянки… Ведут пропаганду против ОУН…»^[966]

Начальник Каменец-Подольского штаба партизанского движения Сергей Олексенко вспоминал, что особое внимание уделялось набору квалифицированных специалистов: «Где мы брали врачей? Принимали тех, которые сами приходили, и мобилизовывали тех, кто попадался под руку. Раз врач или фельдшер – без разговоров иди к нам на службу»^[967].