Текст книги "Сталинские коммандос. Украинские партизанские формирования, 1941-1944"

Автор книги: Александр Гогун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 43 страниц)

Об установках на проведение партизанского террора из разнообразных источников получала информацию и немецкая сторона. Например, на допросе пленные 1-го партизанского полка НКВД УССР показали, что «их задание было различным. Они должны были, с одной стороны, вести диверсии на шоссе и железных дорогах, по которым следуют немцы, с другой – актами террора (поджогами населенных пунктов, отдельных хозяйств и расстрелами всех членов украинской милиции [на немецкой службе]) запугать украинское население или принудить его к сотрудничеству»^[586].

Первой относительно масштабной и известной акцией террора против коллаборационистов можно считать проведенный по Полтавщине в октябре-декабре 1941 г. карательный рейд партизанского отряда им. Буденного под командованием Ивана Копенкина, до войны занимавшего должность оперуполномоченного Татарбурнарского райотдела НКВД (Измаильская область, сейчас входит в Одесскую). Согласно детальному рассказу Копенкина, его партизаны расстреливали мирных жителей, лояльно настроенных к немцам, агентов германских спецслужб, старост, «церковников» (очевидно, глубоко верующих людей или служителей религиозных культов), дезертиров из Красной армии, а также солдат, отпущенных немцами из плена. Расстреливаемые были в возрасте от 14 лет и старше^[587]. Любопытно, что сам Копенкин откровенно рассказывал о том, что убивал и членов семей указанных граждан – в том числе жену, мать и дочь одного старосты (бывшего кулака), мотивируя это тем, что они «активно распространяли антисоветские слухи».

Сведения об этом рейде дошли до руководства НКВД СССР: «За время деятельности партизанских отрядов Копенкина в тылу немецких захватчиков истреблено более 50 старост и других фашистских ставленников. В отряде имеется партизан по имени “Саша”, истребивший один 25 немецких ставленников и предателей родины»^[588]. Рядом с этими словами на документе, возможно, заместителем Л. Берии Иваном Серовым сделана рукописная пометка: «Заслуж[ивает] награды».

В той же сводке сообщалось: «За время с 25 октября по 25 декабря 1941 года партизанский отряд Тесленко, действующий в Изюмском районе [Харьковской области], задержал 1026 дезертиров Красной армии, передав их командованию наших частей»^[589]. По рассказам жителей Корюковского района Черниговской области, партизаны не только передавали дезертиров в Красную армию, но и убивали бывших пленных солдат и командиров, отпущенных немецкой властью по домам^[590]. Жительница с. Рудня Мария Петренко вспоминала, что в их деревне ходили легенды о судьбе бывших военнопленных: партизаны «привязывали [их] к двум деревьям и разрывали надвое»^[591]. Бывший красный партизан Василий Ермоленко, утверждал, что «в первый год войны партизаны расстреливали тех, кто бежал из плена и дезертировал. Замучают, а потом убьют. Воевать надо, а не бежать»^[592].

Как уже говорилось, партизанами уничтожалась агентура немецких спецслужб. Поэтому крайне тяжело приходилось, в частности, лесникам – красные рассматривали их как потенциальных или действительных агентов немцев^[593] или же как пособников, имеющих для оккупантов важное хозяйственное значение. Периодически данные об уничтожении лесников встречаются в отчетах как партизанских отрядов^[594], так и бандеровцев^[595]. Немецкие документы дают более масштабную картину: до мая 1943 г. включительно на территории генерального комиссариата Волынь-Подолье были убиты «1 немецкий особый руководитель [лесопромышленности], 191 местных сотрудников лестного хозяйства и служащих, из них в мае 1943 г. – 38… Уведено: 70 местных сотрудников лесного хозяйства и служащих…»^[596]

Действуя вполне в духе традиции ленинско-сталинского классового террора, красные партизаны уничтожали кулаков – очевидно, предполагая, что они наиболее враждебно настроены к советской власти. На Черниговщине Алексей Федоров в первом приказе по созданному им отряду Мало-Девического района 30 октября 1941 г. в перечне лиц, предназначенных для уничтожения, указал на «недобитых»: «в) село Стрельники – уничтожить всех кулаков, которые заняли бывшие свои хаты»^[597]. Ветеран Красной армии Иван Шарый рассказывал, что в их селе Рейментаровка (Черниговская область) партизаны из отряда Бориса Туника разрубили топором на куски кулака Даниила Ивановича (интервьюируемый, к сожалению, забыл фамилию убитого), на следующий день такая же участь постигла и жену крестьянина^[598]. В ходе Карпатского рейда партизаны Сумского соединения вынуждены были относиться более или менее корректно к выжидательно настроенному мирному населению Галиции. Однако даже в этом случае проявлялась их классовая ненависть. Как сообщал бандеровский подпольщик, среди партизан «заметен рост враждебного отношения, до настоящего момента скрытого, к кулакам…»^[599] В другом аналогичном донесении значилось, что в районе деревни Нивочини Коломийского района Ивано-Франковской (тогда – Станиславской) области «партизаны… сильно грабят население и говорят, что вскоре возьмутся за всех националистов и кулаков»^[600].

Но все же основным объектом партизанского террора в 1941 – 1942 гг. оставались полицейские и гражданские коллаборационисты, которых нередко убивали вместе с семьями. Например, группа партизан Злынковского партизанского отряда соединения А. Федорова 2 ноября 1941 г. «по поручению командования отряда произвела налет на дома немецких шпионов в с. Дубровка Злынковского района [Новозыбковского района Орловской, сейчас Брянской области РФ]: Николаенко Сергея Даниловича, управляющего, и Коткова Григория Ивановича с целью уничтожения их как выдавших ряд партизан немецкому командованию. В результате действия указанной группы произведено следующее: спален дом Николаенко, сам [он] ранен и уничтожено трое его членов семьи, разрушено внутреннее состояние квартиры Коткова Г. И.»^[601]

По воспоминаниям Михаила Наумова, полицейско-партизанское противостояние приобретало характер братоубийственной войны: «Полицейский [Козеха] сжег хату брата-партизана и его семью, которая состояла из трех человек детей. [Партизан] Козеха напал на семью брата – того полицейского и уничтожил его хату и семью… Такая жестокая борьба происходила на Сумщине в 1942 году между партизанами и полицаями»^[602]. Отчасти эту брутальность можно пояснить тем, что по обе стороны оказывалось множество людей, психологически травмированных режимами. Среди полицаев до ¹/₃ составляли люди, чьи родственники были уничтожены коммунистами, или они сами побывали «в местах не столь отдаленных». Да и в рядах партизан было немало бывших жителей сожженных нацистами сел.

Харьковским партизанским отрядом, входившим в соединение А. Сабурова, за 10 месяцев 1941–1942 гг. в основном на прилегающих к УССР районах РСФСР было «расстреляно 28 человек изменников родины (полицейские, старосты, шпионы и т. д.)… Ликвидировано семей изменников с изъятием имущества – 30…»^[603] На 16 июня 1942 г. в Харьковском отряде состояло 38 человек.

Периодически даже в партизанских отчетах результат террора партизан превышал эффект их боевой деятельности: например, за одну неделю ноября 1942 г. – во время Сталинского рейда – отдельная рота в составе соединения Сабурова разогнала отряд (20 казаков и 7 немцев), охранявший лесопилку, при этом ранив 4 человек, и расстреляла «старост, полицейских, ответственных станционных работников и других изменников – 10 человек»^[604]. Житель села Реймента-ровка Федор Разстольной свидетельствовал: из-за того, что его отец был в полицаях, партизаны убили не только его, но и его племянницу, проживавшую в с. Гуриновка в Черниговской области. Двоюродную сестру Федора партизаны убили, несмотря на то, что ее брат был лейтенантом Красной армии, а ее сын – партизаном^[605].

Жительница с. Сопыч Глуховского района Сумской области Евдокия Лаукина рассказывала, что во время нападения на их село местная полиция в течение двух дней в феврале 1942 г. оборонялась в церкви, а партизаны в это время убивали членов семей полицаев – женщин, детей, стариков^[606]. По ее словам, партизаны в ходе бесплодных атак на высокое и прочное каменное сооружение потеряли 150 человек, а полицейских погибло только два. В оперативном же отчете командир Червоного отряда Иванов утверждал, что партизанами в ходе этого боя было убито 83 полицая^[607]. В приказе по отряду по итогам боя за Сопыч отмечалось, что общие потери партизан составили 13 человек убитыми и 9 ранеными. «Уничтожено путем сожжения более 50 домов полицейских»^[608].

Сожжение жилья отвечало приказаниям руководящих центров об «уничтожении имущества изменников родины». Партизаны старались если не ликвидировать семейства полицейских и старост, то обречь их на страшные материальные лишения – зимовку в землянках. Заместитель Федорова Николай Попудренко 17 января 1942 г. записал в дневнике, что в ходе нападения на полицейский гарнизон в с. Орловка (Холменский район Черниговской области) партизаны сожгли 20 домов^[609]. Информация о деятельности отряда А. Федорова доходила до высшего руководства НКВД СССР: «13. 3. 42 партизаны напали на расположившийся в с. И[вановка] венгерский карательный отряд и полицейских. В результате боя истребил 160 фашистов, из них: 92 солдата, 4 офицера и 64 полицейских… Партизаны… сожгли 10 домов, в которых проживали полицейские»^[610].

Дневник партизана одного из отрядов соединения А. Федорова демонстрирует некоторые красноречивые подробности рейда на Черниговщину, проведенного летом 1942 г. После захвата села Перелюб в Корюковском районе федоровцы узнали о том, что часть партизанских семей уничтожена: «Кровью облилось наше сердце, хотя не было приказа сжигать построек полицейских, но партизаны бросились сжигать звериные гнезда. При этом из горящих строений часто выскакивали люди, которых мы давно искали. Расправа с ними была короткая»^[611]. Спустя пару дней в том же отряде: «Командир… тов. Ба-лабай приказал выпустить три мины из батальонного миномета по райцентру Холмы. От взрыва мин возник пожар»^[612]. Далее в дневнике описывается ряд операций против сельской полиции, после чего подводился итог: «По селам вились дымки пожаров, происходящих в результате боев»^[613]. Немецкий документ сообщает о том, что 5 сентября 1942 г. в Севском Рейне Сумской области партизанский отряд в количестве 250 пехотинцев и 50 кавалеристов, имеющий на вооружении, среди прочего, 76-мм орудие, напал на с. Марчихина-Буда: «Гранатами повреждено 4 дома, из которых один сгорел. 2 других дома членов вспомогательной полиции были подожжены. 1 полицай погиб, 2 тяжело ранены. Кроме этого, 2 мирных жителя расстреляны, 1 ранен»^[614]. В дневнике ведения боевых действий одного из отрядов соединения А. Сабурова упоминания о сожжении жилья полицейских только за период с 3 января по 29 октября 1942 г. встречаются 5 раз^[615].

По рассказу жителя с. Землянка Глуховского района Сумской области Ивана Чогуна, сабуровцы в 1942 г., применив зажигательные пули, одновременно спалили 42 двора, убив десятки человек. Партизаны во время операции были пьяны^[616]. Мотивом карательной акции послужило то, что местные полицейские убили одного сабуровского партизана. Сведения о том, что в тот день было сожжено более сорока дворов, подтвердил другой житель Землянки, ветеран Красной армии Алексей Кульша. По его словам, жертв было куда меньше -3-5 человек, но убиты они были неорганизованно: «Отряд заходил, а люди бежали, не знали, что он был, бежали люди из села, так их нагоняли, шашками рубили – понял? А некоторых, которые бежали, так забирали снова в партизаны»^[617].

Корреспондент «Правды» Л. Коробов свидетельствовал: «Сабуров воюет жестче Ковпака. Полицию он выжигает буквально пламенем. Он говорит так – почему полиция выжигает партизанские семьи, почему же мы должны щадить ее? Где прошел Сабуров – там полиции нет»^[618].

Гибель лояльно настроенных к немцам граждан, членов местной администрации и полицейских в 1941–1942 гг. на северо-востоке УССР и прилегающих территориях вызвала беспокойство оккупантов тыловых органов группы армий «Б», 9 августа 1942 г. отмечавших:

«Активность партизан остается неизменной. Они внезапно вламываются сильными группами в села, утаскивают с собой пригодных к военной службе мужчин, убивают бургомистров и других лиц, считающихся дружественно настроенными к немцам, принуждают население к сдаче продуктов питания. Население запугивается для готовности к сотрудничеству. В ночь с 12 на 13 июля около 40 вооруженных партизан ночевало 11 км северо-западнее Крупца (Орловской, сейчас Курской области. – А. Г.). В соседней деревне Ко-маровка они оставили написанные от руки плакаты: “Смерть немецким оккупантам, смерть предателям родины, не вставшим на борьбу, и смерть семьям, из которых дочери и сыновья завербовались на работу у немцев”.

Убийства многих бургомистров, руководителей районов и большого количества членов вспомогательной полиции настоятельно требует регламентации обеспечения семей, кормильцы которых погибли или стали нетрудоспособными во время выполнения своего задания…»^[619]

По немецким данным, в декабре 1942 г. партизанские отряды, дислоцировавшиеся в Хинельских лесах и оттуда выходившие на стык Сумской области и приграничных районов РСФСР, истребляли полицию и старост, а также «после тяжелых истязаний» (т. е. пыток) – членов их семей: «765 человек, в особенности старосты и полицейские, убиты или уведены (в том числе мобилизованы в отряды. – А. Г.). В этом отношении больше всего пострадал район Эсмани»^[620].

Если в 1941–1942 гг. партизаны в основном расстреливали пленных полицейских, в ряде случаев все же проявляя к ним милосердие, разоружив отпуская восвояси, то с зимы 1942/43 г. в основном старались перетянуть на свою сторону. Это отметила сводка СД, описавшая ситуацию в Украине, и, очевидно южных областях БССР, входивших в РКУ: «В увеличивающихся объемах банды выступают сейчас также против членов семей участников охранных формирований. Только на протяжении одной недели около 120 человек, у которых родственники были участниками охранных формирований, были убиты или уведены. Этим предпринимается попытка принудить охранные формирования к оставлению их службы при немецких полицейских органах. Листовка с содержанием: “У всех, кто идет против славянских народов, кто помогает немецкому врагу, будет расстреляна семья” показывает централизованное руководство этими действиями»^[621].

Очевидно, специалисты СД несколько ошиблись, принимая довольно-таки широкую инициативу «на местах» за указания за-фронтовых органов управления. УШПД и ЦШПД в целом выступали против расстрела семей полицаев, а инструкция по разложению коллаборационистских формирований предписывала через местное население широко распространять сведения «о хорошем обращении с перешедшими на сторону партизан»^[622].

Но террористические меры в отношении «антисоветских элементов» не ушли в прошлое. Та же инструкция требовала «строгого» контроля: «В целях проверки честности подобных намерений требовать от групп, подразделений, соединений, намеревающихся перейти к партизанам, предварительного проведения операций по разгрому и истреблению местных немецких гарнизонов»^[623]. Житель села Купи-ще Коростеньского района Житомирской области вспоминал, что зимой 1942/43 г. местные партизаны (вероятно, один из отрядов вновь созданного соединения под командованием С. Маликова), снабдив 12 местных полицейских взрывчаткой, дали им задание разрушить расположенный поблизости железнодорожный мост. Немцы тщательно охраняли объект, поэтому полицейские в течение двух дней не выполнили требование партизан – последние всех их разоружили и расстреляли^[624].

На заседании политбюро ЦК КП(б)У 3 апреля 1943 г. Никита Хрущев заявлял о результатах террора: «Рейды [партизан] дают положительные результаты и в том смысле, что вселяют страх у неустойчивых элементов из украинцев и русских, проживающих на оккупированной территории, которые бы хотели пойти на сговор, но боятся расправы со стороны наших отрядов»^[625]. Опасения были небезосновательными. В листовке сабуровцев к жителям Житомир-щины содержались прямые угрозы родственникам коллаборационистов: «Всех изменников Родины и их семьи ожидает смерть»^[626]. Согласно сообщению главы 4-го управления НКГБ СССР Судоплатова в ЦШПД, 25 июля 1943 г. соединение Сабурова разгромило Давид-Городок (БССР): «Когда ночью отряд ворвался в местечко, немецкие солдаты и полиция вышли из местечка в казармы, захватив с собой оружие и боеприпасы. Все они остались невредимы. Тов. Сабуров отдал, якобы, приказ дома жителей местечка разграбить, а само местечко сжечь. Бойцы тотчас же бросились по квартирам и, разграбив их, местечко сожгли»^[627]. Разгром Давид-Городка выделял из других акций сабуровцев лектор ЦК КП(б)У Дубина: «Операция преследовала, кроме разгрома гарнизона, – хозяйственные цели: обуться, одеться и пр. В свое время немцы в Давид-Городке ограбили и уничтожили все еврейское население, а городок заселили полицаями и прочим холуйским сбродом. Поэтому отношение здесь [к] “населению” имело специфический характер»^[628]. Ковпак так описывал возвращение своего соединения из Карпатского рейда в августе-сентябре 1943 г.: «Вся Станиславская и Тернопольская область, часть Каменец-Подольской (сейчас Хмельницкой. – А. Г.) и Львовской областей исхожены партизанами, которые, проходя по селам, оставляли после себя следы, агитируя против сдачи хлеба, уничтожая и раздавая запасы, расстреливая ненавистных народу немецких служак»^[629]. Истребление коллаборационистов оставалось одним из значимых заданий партизан до самого конца войны.

Периодически партизаны совершали убийства этнических немцев. Например, в районе скопления соединений УШПД в Полесской области БССР, в районе Мозыря 12 мая 1943 г. «женщина-фольксдойче и ее сын были жестоко убиты»^[630]. Об ограблении и убийстве ковпа-ковцами крестьянина Йозефа Либерзбека 17 августа 1943 г. в Галиции сообщал бандеровский документ^[631]. Начальник Каменец-Подольского штаба партизанского движения Сергей Олексенко писал, что «фольксдойче-колонисты полностью пошли на службу» к нацистам^[632]. Но, поскольку в районах действий украинских партизан фольксдойче проживало сравнительно мало, то массового масштаба истребление этнических немцев не приняло.

Несколько слов стоит сказать и об отношении партизан к военнопленным из вооруженных сил Германии и ее сателлитов.

Убийства захваченных немецких солдат красноармейцами – самовольные или совершенные по приказу начальства – стали обыденным явлением на советско-германском фронте с первого дня войны^[633]. Американский историк Джон Армстронг полагал, что это было вызвано неразберихой: «Несомненно, расстрелы и жестокое обращение с немецкими солдатами были вызваны отчасти стихийным стремлением отомстить, а отчасти отсутствием строгой дисциплины»^[634]. В столь категоричном утверждении не учитывается суть советской системы.

Тезис современного германского исследователя Андреаса Хиль-гера также неоправданно упрощает ситуацию времен войны:

«Мы с полной уверенностью можем утверждать, что советское руководство не поощряло уничтожения немецких военнопленных…»^[635]

Установки на выборочное убийство бывших врагов исходили с самого верха.

Например, 4 сентября 1941 г. во время переговоров со Сталиным командующий Резервным фронтом Георгий Жуков рассказал, что даже не пленный, а перебежчик сообщил ценные разведданные. Сталин ответил: «Вы в военнопленных не очень верьте, спросите его с пристрастием (эвфемизм пыток. – А. Г.), а потом расстреляйте»^[636].

6 ноября 1941 г. в ходе знаменитого выступления на заседании московского городского совета Иосиф Сталин открыто заявил: «Отныне наша задача, задача народов СССР, задача бойцов, командиров и политработников нашей армии и нашего флота будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. Никакой пощады немецким оккупантам!»

На совещании с рядом партизанских командиров 30 августа 1942 г. эти установки «вождя» были повторены Пономаренко:

«Лучше всего их [немцев] использовать, как говорится, на том свете. Немцы должны дрожать от одного имени партизан… А [пленных] словаков и венгерцев тех, очевидно, следует использовать»^[637].

Писатель Николай Шеремет, проведя четыре месяца в соединении А. Федорова, весной 1943 г. свидетельствовал, что партизаны действовали сообразно этим указаниям. Даже он рассматривал бывших врагов только как источник информации или потенциальных коллаборационистов: «В условиях партизанской борьбы нет возможности беречь пленных, вести уход за ними. Иногда ценного врага, которого бы на фронте сохранили и использовали, в партизанском отряде приходится расстрелять. Немцев партизаны до одного на месте уничтожают. Других национальностей часть убивают, а некоторых отпускают на волю, чтобы рассказал правду про партизан»^[638]. В раз-веддонесении подпольщика АК о поведении ковпаковцев в Галиции летом 1943 г. речь идет об «избирательной пощаде»: «Немцев убивают. Установлено, однако, что девушек-немок отпускают, наказав им рассказать в Германии, что [партизаны] не борются с безоружными, так как они солдаты»^[639]. УШПД безразлично относился к судьбе пленных немцев и их союзников. 15 августа 1943 г. Тимофей Строкач послал в Черниговское партизанское соединение им. Коцюбинского под командованием Николая Таранущенко радиограмму: «Вопрос с пленными решайте на месте, исходя из обстановки»^[640]. До конца войны отношение партизан к немцам не изменилось. Иногда, если пленный был особенно значимым, его оставляли в живых, особенно если фронт был близок, а в остальных случаях уничтожали. В июне 1944 г. в бандеровском разведдонесении о соединении Шукаева у партизан отмечено то же поведение, о котором за год до этого писал Николай Шеремет:

«Немцев ненавидят прямо органично. Всех без разницы убивают. Мадьяров разоружают и отпускают домой»^[641].

Весьма вероятно, что установки на убийства военнопленных и их реализация были вызваны желанием усилить брутализацию войны, увеличить влияние наиболее экстремистских сил в Рейхе, и, таким образом, снизить возможность компромисса между немцами и населением СССР, а также повысить лояльность красноармейцев.

Отношение коммунистов к пленным было одной из причин того, что немцы не хотели сдаваться в плен партизанам и дрались со смелостью отчаяния. Командир кавалерийского соединения Михаил Наумов описал показательный случай, произошедший в январе 1944 г. в Ровенской области: «Киевскому отряду на шоссе Березне – ст. Моквин удалось убить 22 жандармских офицеров и эвакуированных из Житомирской области комендантов… Бронебойщик выстрелил в машину почти в упор. Пуля пробила мотор, прошла в кузов, где находились офицеры и запасной бензобак. который, взорвавшись, обрызгал пламенем офицеров. Они выскакивали из машины под градом пуль, объятые пламенем. Но не растерялись. Один офицер прямо с машины долго стрелял из пулемета по партизанам, в то время, как вся одежда на нем горела. Так и сгорел с оружием в руках… Немцам все же удалось ранить 5 наших партизан»^[642].

Проведение репрессий и расстрелы военнопленных нередко сопровождалось пытками – с целью устрашения остальных врагов, получения сведений при допросах, а также из-за обыкновенного садизма.

Одна из полевых комендатур доносила командованию тыловой зоны группы армий «Юг» о том, что 11 марта 1942 г. на украинско-русском пограничье в ходе упомянутого нападения на деревню Ивановка подчиненные первого секретаря черниговского обкома отрубали руки детям полицейских^[643]. Можно было бы посчитать это выдумкой, если бы другие источники не сообщали о чем-то похожем. Жительница села Рудня Корюковского района Черниговской области Александра Шевченко рассказывала, что ее соседу партизаны федоровского соединения «повыкалывали глаза, страшно над ним издевались». Убитый был столяром, в начале периода оккупации сделавший для партизан отряда под командованием Балабая землянки. А потом немцы заставили его пойти в полицию, и за это его партизаны убили. Федоровцы, расстреляв в июле 1942 г. 12 человек в с. Рудня, «зубы [им] повыбивали. Сперва намучают, а потом убьют»^[644]. По словам жителя села Рейментаровка того же района, действовавший в их местности командир партизанского отряда Борис Туник «был варваром. По разговорам – солили людей, шкуру отдерут – солят»^[645]. О распространенности партизанских пыток писал Хрущеву литератор Николай Шеремет: «Полицейских, старост, бургомистров, которые сопротивляются, партизаны перед тем, как расстрелять, хорошо “проучат”. Особенно жестокостью отличились партизаны Федорова. Я был свидетелем, как полицаев били до крови, резали ножами, поджигали на голове волосы, привязывали за ноги и на аркане конем волочили по лесу, обваривали горячим чаем, резали половые органы»^[646]. В дневнике Григория Балицкого, командира отряда им. Сталина Черниговско-Волынского соединения, можно найти подтверждение того, что и спустя несколько месяцев в этом отношении ничего не изменилось: «4 апреля 1943 г…Привели бургомистра (верного слугу немцев). Вечером его привели в штаб соединения, здесь его докончила партизанская рука. Били этого мерзавца кто чем мог, кроме этого поливали кипятком. Обед в штабе соединения. Пили водку, еще немного попало партизанской водки, которая имела крепость 96 градусов. Настроение после этого было исключительно хорошее. Поздно вечером в штабе соединения был организован небольшой концерт. Выступали партизаны с песнями и рассказами, были танцы. (…)

21 июля 1943 г… Немцев привели в расположение лагеря с тем, чтобы некоторые партизаны посмотрели на этих зверей. Сначала допросили всех… После всех разговоров я распределил немцев по ротам: там их били до смерти, а тогда закопали»^[647].

Ветеран Каменец-Подольского соединения им. Михайлова Алексей Артамонов свидетельствовал о том, что партизаны сделали с бывшим немецким агентом, в свое время подставившим группу Артамонова под удар противника: «Ну, сразу, допрос, допросили как следует, так, по-партизански… Ну, после допроса, все, когда мы все узнали, мы… У нас было отхожее место, яма такая была, куда ходили по нужде, мы его туда связали – и кинули. Так он там двое суток в этом дерьме и погибал. Вот такая была концовка у него»^[648].

Бывший партизан Винницкого соединения Василий Ермоленко описывал случай, когда во время боя с чехословацким подразделением в плен был захвачен 16-летний партизан. Через некоторое время он вернулся, принеся записку, объявляющую о намерении чехословаков перейти на сторону красных: «Командиром [нашего] отряда был Манюков (офицер-окруженец), ну и отдал [он этого молодого партизана] в контрразведку. А через день его расстрелял собственноручно глава контрразведки – вроде Сенцов его была фамилия. Ну, наши хлопцы пошли, его разведали: страшно было смотреть на человека, изуродованный, избитый: его там мучили, пытали… Чтобы не мудо-хаться, не тянуть, расстреляли»^[649]. Позже несколько чехословаков попали в плен в указанный отряд, где на допросе свидетельствовали, что действительно хотели перейти на сторону партизан, т. е. посланец, расстрелянный мельниковскими контрразведчиками, говорил правду. В другом случае, вспоминал Василий Ярмоленко, «[немецкого] бургомистра взяли в Белоруссии – в райцентре. Так я видел, как ему горячую воду за шиворот лили при допросах. Особый отдел Мельника. А потом выяснилось, что он был советским разведчиком».

Донесение СД сообщало о факте, когда двое полицаев, захваченных партизанами на Черниговщине, спустя десять дней после пленения были найдены с отрубленными руками и головами^[650]. Недалеко от Корюковки при нападении на поезд глава охранного персонала – жандарм – был живьем кинут в паровозную топку^[651]. Возможно, именно об этом случае свидетельствовал, «хвастаясь» делами подчиненных, на заседании у заместителя начальника УШПД полковника Старинова комиссар Черниговского соединения им. Коцюбинского К. Таранюк^[652]. По сведениям бандеровцев, один из отрядов Сумского соединения 18 июля 1943 г. в селе Розсульная Станиславской (сейчас – Ивано-Франковской области) вступил в бой с немцами: «Во время боя попал в руки партизан немецкий капитан. Его партизаны порубили на куски и кинули в бочку местного священника»^[653].

Упомянем также о взятии партизанами заложников. Какой-то системы в этом не прослеживается, однако подобные факты периодически встречаются в различных документах.

На пограничье Сумщины и РСФСР 6 сентября 1942 г. группа партизан заняла село Подивотье. Венгерскими гусарами и полицаями партизаны были выбиты из села, 21 человек был взят в плен. Ночью в село вошли 15 партизан, расстреляли 3 полицейских и «утащили в лес 10 жителей, известных как дружественно настроенных к немцам. Бандиты направили послание охранной команде, что 21 взятых в плен должны быть тотчас отпущены, в противном случае 10 жителей Подивотья будут расстреляны»^[654].

Воевавший на Волыни командир польско-советского отряда Николай Куницкий («Муха») вспоминал, что когда партизанам потребовалось вести переговоры с венграми, они взяли в плен старосту села (фольксдойче) с женой и детьми. Послав старосту к венграм, они предупредили гонца, что расстреляют семью в случае, если он не вернется или вернется не один. В мемуарах Куницкого значится, что староста корректно выполнил задание партизан^[655].

В мемуарах воевавшего в тех же местах полковника Антона Брин-ского описывается комбинация: в начале 1943 г., решив выманить противника из райцентра, партизаны взяли в близлежащем селе в заложники старосту, заставили написать лживое письмо, с которым отправили его супругу к немцам. Оккупанты поверили перепуганной женщине и бросились на поиски партизан, которые тем временем захватили райцентр и разжились там сахаром^[656].

Террористические эксцессы со стороны бывших партизан продолжались даже после окончания оккупации, что вызывало раздражение представителей партийных органов. В Черниговской области в Иваницком районе в сентябре 1943 г. бывший командир партизанского отряда Парченко самочинно арестовал 25 полицейских, старост и других бывших коллаборационистов, которых вывел в лес и расстрелял. В другом случае в с. Яблуновки Яблуновского района группа бывших партизан пришла в дом священника, не застав его дома, увела его жену и ее сестру в лес, где последние были убиты. 18 октября 1943 г. в с. Заудайки Ичнянского района бывшие партизаны Владимир Ющенко, Николай Порш и Гавриил Мозговой ночью подошли к хате, в которой проживала семья полицейского, бежавшего с немцами, бросили на крышу дома две гранаты и произвели несколько выстрелов в окно дома, в результате чего был убит отец жены полицейского, старик Павел Майдан. «В Холмском районе 25 октября с[его] г[ода] бывшие партизаны, 1-й секретарь РК КП(б)У тов. Гузяр Ф. К. и председатель райсовета депутатов трудящихся, вызвали к себе в кабинет начальников р[айонного] о[тдела] НКВД и РО НКГБ и потребовали от них выдачи бывшим партизанам целого ряда находившихся под стражей лиц для расстрела, а когда начальники РО НКВД и РО НКГБ отказались выполнять это незаконное распоряжение, секретарь райкома тов. Гузяр стал возмущаться, заявив: “Я хозяин района, я знаю, что делаю и кто вам дал право не выполнять моих распоряжений”. Тов. Гузяр также дал партизанам распоряжение – оружие органам НКВД не сдавать…»^[657] Советским силовым структурам стоило определенных усилий привести в норму бывших партизан, привыкших к «лесной» жизни.