Текст книги "Сталинские коммандос. Украинские партизанские формирования, 1941-1944"

Автор книги: Александр Гогун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 43 страниц)

* * *

После создания УШПД его сотрудники не забыли о проведении «ликвидаций» в тылу врага.

В ноябре 1942 г. курс занятий в партизанской школе включал в себя организацию разведки в тылу противника, боевую подготовку, организацию работы штаба партизанского отряда, административный режим. Общая продолжительность курса составляла 60 часов, среди перечня информационных блоков 5-м пунктом значилось: «Методы, приемы проведения террористическо-диверсионной деятельности – 2 часа»^[811].

Поскольку выполнение «задач по “Т”» было связано прежде всего с проведением кропотливой агентурной работы, то их реализация возлагалась на разведотдел УШПД. Первоначально он возглавлялся подполковником Красной армии Коваленко. С конца 1942 г. его сменил капитан ГБ Мартынов. И тут же отмечаются попытки проведения терактов. 19 декабря 1942 г. Строкач, очевидно, вследствие инспирации Мартынова, направил Сабурову радиограмму: «Немедленно примите меры активизации разведки по установлению лиц ставки Гитлера, их истребления. Результаты информируйте»^[812]. До засылки в «волчье логово» агентов дело так и не дошло.

Мартынову на местах подчинялись посланные в отряды и соединения в конце 1942 – начале 1943 г. заместители командиров по разведке, также в большинстве своем кадровые чекисты.

План работы второго (разведывательного) отдела УШПД по переброске спецгрупп и агентуры в тыл противника на декабрь 1942 г. содержал и IV пункт: «Подобрать и подготовить организаторов-террористов с задачей: 1. Проведение террористической деятельности – физического истребления руководящего состава тайной политической полиции, националистических формирований, городского управления, войсковых подразделений. 2. Насаждение агентуры по террору на предприятиях, учреждениях, ж[елезно] д[орожных] станциях, войсковых подразделениях и других органах…»^[813] на территории Ворошиловградской, Запорожской, Днепропетровской, Киевской, Винницкой и Одесской областей – в первую очередь в областных, а также крупных районных центрах. В каждую из шести областей предполагалось заслать по одному организатору-террористу. Замыслы воплотить не удалось, очевидно, в силу объективных сложностей периода битвы за Кавказ и Волгу.

Реализацию террористических актов пытались проводить партизанская агентура и боевики партизанских соединений. Например, посылаемый в Черниговское соединение на должность заместителя командира по разведке одного из отрядов младший лейтенант госбезопасности Александр Волошинов, среди прочего, обладал следующим заданием: «Насадить агентуру в районе действий отряда по проведению террористической деятельности над руководящим составом гестапо, националистических формирований, городского управления, войсковых подразделений»^[814]. Аналогичные установки получил и направленный в Сумское соединение на должность заместителя Ковпака по разведке лейтенант ГБ Яков Коротков^[815], а также организаторы разведработы, направляемые в другие отряды и соединения^[816].

Резкая активизация подготовки к этим операциям в основных украинских соединениях началась весной 1943 г. По всей видимости, директивы по активизации терроризма были переправлены Пономаренко в УШПД 11–12 мая 1943 г. В частности, 12 мая 1943 г. глава ЦШПД просил срочно выслать все имеющиеся данные на гауляйтера Украины Э. Коха^[817]. Возможно, глава ЦШПД решил перехватить инициативу у конкурирующих ведомств – НКГБ и Красной армии. По свидетельству врача медведевцев, задачу убийства Коха их отряд получил также весной 1943 г.^[818] Поскольку покушение на Коха подготавливалось «Победителями» как минимум с осени 1942 г., то воспоминание Цессарского можно интерпретировать как сведения о получении директив по интенсификации подготовки покушения. Не исключено, что сам Сталин поставил подобную задачу сразу перед тремя реструктурированными с разницей в 3 дня организациями, проводившими борьбу за линией фронта: НКГБ (выделен из НКВД 14 апреля 1943 г., задачи определены совместным приказом Берия и Меркулова № 232/3 от 11 мая 1943 г.), ЦШПД (воссоздан 17 апреля 1943 г.), РУ ГШ КА, в которое приказом НКО от 18 апреля 1943 г. были переданы из ГРУ отряды и агентура на оккупированной территории СССР.

11 мая в беседе с командиром одного из польских партизанских отрядов Робертом Сатановским сотрудники УШПД спрашивали у него о том, знает ли он на Волыни местных специалистов «террористической работы»^[819]? Есть ли у него «на примете» толковые террористы?

Составленный полковником Стариновым документ под названием «План-программа занятий по минно-подрывной технике» с командным составом оперативного и разведывательного отделов УШПД включал в себя тот же 5-й пункт: «Террор против предателей, оккупационных военных и гражданских властей (2 часа)»^[820]. Расписание учебы было утверждено Строкачем 18 мая 1943 г.

20 мая 1943 г. разведотдел Украинского штаба создал папку «Т» № 2: «Материалы по совершенным террористическим актам»^[821].

Через неделю на территории Полесья прошло совещание командиров семи партизанских соединений Украины с сотрудниками ЦК КП(б)У и УШПД. Комиссар новосозданного Житомирского соединения под командованием С. Маликова Бугаенко заявил, что на анти-партизанские террористические меры оккупантов следует отвечать по принципу «хлеб за соль»: «Сейчас немцы усиленно стараются заслать шпионов в партизанские отряды с главной задачей – уничтожить руководство. Немцы говорят – нужно взять командиров, а бойцы потом сами разбегутся. Мы должны тоже усилить террор по отношению к немецкому командованию»^[822]. В тот же день предложения Бугаенко были приняты общим постановлением: «Предложить командирам, комиссарам, политработникам и партийным организациям усилить свою работу по разложению гарнизонов и резервных частей противника, особенно венгерских, чехословацких, румынских, казачьих частей, полицейских и националистических формирований. Для этого засылать к ним свою агентуру, забрасывать листовки и газеты, терроризировать командный состав.»^[823]

Как видно, намерения были довольно масштабные.

Например, уже 12 мая соединению им. Щорса было приказано подготовить истребление офицеров, отдыхавших в житомирском санатории, созданном оккупантами на базе бывшего дома Красной армии. Через две недели командир соединения Маликов запросил для проведения теракта «о[травляющие] в[ещества]», а Строкач запросил о правомерности их использования Хрущева^[824]. «Добро» первого секретаря ЦК КП(б)У было получено, но в итоге директива так и не была осуществлена.

Зато Степан Маликов донес в УШПД, что «20–22 мая» группой отряда им. Хрущева был «истреблен городницкий комендант», фамилию которого установить не удалось. Поскольку «погрешность» в дате ликвидации загадочного коменданта составляла 2 дня, то даже заинтересованный в раздувании успехов партизан начальник оперативного отдела УШПД Соколов запросил Маликова о фамилии убитого и о том, каким же образом тот был уничтожен. Вероятно, установление личности «потерпевшего» в тех условиях не требовало даже агентурных изысков: Маликову достаточно было послать в одно из сел Городницкого района группу войсковой разведки. Однако, судя по тому, что еще через две недели командиру Житомирских партизан пришлось отдельной радиограммой^[825] напоминать о необходимости узнать имя «уничтоженного объекта», партизаны не горели желанием сообщать (или выдумывать?) подробности. В составленный после войны итоговый перечень реализованных «задач по “Т”» имя этого коменданта так и не попало^[826].

22 же мая, согласно радиограмме того же Маликова, группой отряда «За Победу» на Житомирщине, точнее, на шоссе Овруч – Коростень была уничтожена легковая автомашина, в которой находился коростеньский гебитскомиссар Шмидт и два офицера. Поскольку в журнале учета УШПД в графе «Участие в теракте агентуры» стоит слово «нет»^[827], то случайное попадание гебитскомиссара, да еще и с двумя офицерами в засаду, к тому же прямо после получения партизанами директив по активизации «Т» оставляет много вопросов.

В отчете о партийно-политической работе в соединении Маликова есть сведения о том, что завербованный партизанами фельдшер с. Охотовка по фамилии Лищук, псевдоним «Кушель», применил бактериологическое оружие: «Агент “Кушель” в г. Коростене отравил тифозными бациллами два колодца, расположенные в районе военного городка, где помещались немецкие солдаты.»^[828] Однако никаких данных о результатах этого теракта отчет не содержит.

С той же Житомирщины командование соединения им. Боровика доносило в УШПД о спецоперации «химического» свойства. В офицерской столовой Коростеня старшим лейтенантом Анатолием Николаевичем Захаренко (1911 г. р.) была завербована уборщица – «красивая девушка Мария». Для покупки яда у местных врачей ей выдали «20.000 карбованцев, 10 кг сала, 2 пуда хлеба». 27 мая агент высыпала в общие котлы лошадиную дозу цианистого калия, мышьяка и суле-мы^[829]. В результате отравилось 250 офицеров германских люфтваффе. Позже командир соединения Виктор Ушаков по запросу УШПД уточнил, что в результате операции умерло 57 человек, а на излечении находится 180^[830]. В сумме получалось 237. Но и к этой цифре следует подходить осторожно. Ведь цианид действует мгновенно, а сулема и мышьяк, если их использовать в количествах, необходимых для гарантированного умерщвления – в течение нескольких секунд. Пусть даже Марии и удалось незаметно бросить отраву в пищу – ее перед раздачей должны были попробовать повара. И если по какой-то причине кашевары пренебрегли этой вполне функциональной традицией, то вряд ли 236 летчиков продолжили есть с аппетитом в тот момент, когда кто-то первым продемонстрировал признаки недомогания. Несмотря на сомнительность отчета, начальник оперативного отдела УШПД Соколов, пожелав Ушакову «дальнейших успехов»^[831], объявил ему благодарность, а операцию приводил в пример пресловутому Маликову. Более того, лейтенант Захаренко был представлен к ордену Красного Знамени. На попытку же руководящих инстанций вручить медаль и исполнительнице, командир соединения им. Боровика отреагировал довольно резко: «.немецкую проститутку Марию к награде не представляю»^[832].

Известный житомирский краевед и историк Владимир Гинда также усомнился в целесообразности награждения реализаторов этого покушения, поскольку эта операция обязательно бы нашла свое отображение в немецких оккупационных документах, которые хранятся в Житомирском областном архиве, или в донесениях Житомирского генерал-комиссара Клема: «Однако в них ничего по этому инциденту нет. Советские подпольщики на Житомирщине после завершения военных действий однозначно должны были бы “увековечить” данный “подвиг” в соответствующей исторической литературе. Но и тут существует пробел, так как ни в местных мемуарах, ни в документальном сборнике “Житомирщина в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.”, где собрано 270 документов, не отображен эпизод с отравлением немецких офицеров.»^[833] Вероятно, составители сборника осознавали фантастичность данного эпизода, поэтому и обошли его, «от греха подальше», стороной.

Больше скромности, чем Ушаков, проявил командир Тернопольского соединения Иван Шитов. Согласно его радиограмме Строкачу от 2 июля 1943 г., «на лесоучастке Городница [на западе Житомирщи-ны]. агент заминировал столовую немецких солдат. Взрывом убито 6 и ранен 1 немец»^[834]. Через четыре дня начальник 1 отдела УШПД Соколов запросил описание деталей произошедшего, желая отметить исполнителя. Шитов посоветовал воздержаться от вознаграждения, поскольку «террористический акт. совершил некий Дедз Павел Леонович, лесник. До войны он был осведомителем НКВД, а при немцах был их агентом, выдавал партизан и националистов. Дедз был перевербован нашим оперработником и получил задачу совершить теракт, что он и сделал»^[835].

Соколов направил Шитову дальнейшие указания: «Продолжайте развивать организацию терактов, поручите это специальному лицу».

В июле 1943 г. партизанами отряда Д. Николайчика, входившего в соединение Шитова, было совершено покушение на городниц-кого гебитскомиссара, следовавшего в автомашине по дороге Город-ница – Новгород-Волынский. Согласно итоговому послевоенному оперативному отчету разведотдела УШПД, шофер этого чиновника был завербован партизанами и получил псевдонимом «Михайлов». Дальнейшее повествование описывает выдающуюся ловкость агента: «В результате проведенной диверсии, гебитскомиссар был тяжело ранен и доставлен в Новоград-Волынский госпиталь, где умер. “Михайлов”, будучи в курсе предстоящей диверсии, своевременно выскочил из-под огня в откос шоссейной дороги, чем спас себя и остался вне подозрений. Даже наоборот, “Михайлов” был отмечен немецкой наградной ленточкой»^[836]. Поскольку имя нацистского чиновника даже после войны не попало в обильно цитируемый здесь итоговый отчет разведотдела УШПД, вся история с покушением выглядит отнюдь не непреложной, тем более что точная дата теракта также не указана.

Кроме того, поиск следов перечисленных выше терактов УШПД в низовых документах соответствующих соединений и отрядов не дал никаких результатов. Выглядит так, что все эти покушения были выдумкой.

Соединениям им. Берии и им. Щорса 3 июля 1943 г. УШПД был отдан приказ по уничтожению курсантов «школы гестапо» (гестапо не оперировало на территории РКУ), расположенных в Олевске и Житомире. Аналогичные задачи по гарнизонам, дислоцировавшимся в Киеве, ставились представителям разведотдела УШПД в Киевском соединении им. Хрущева под командованием Хитриченко, в украинском кавалерийском партизанском соединении Наумова. 24 июля 1943 г. Сабурову, Маликову, Шитову, Бегме и Федорову была послана ориентировка на проживающего в Сарнах подполковника Дедковского, командира коллаборационистских формирований, с предложением его убить^[837].

О выполнении подобной директивы свидетельствовал Иван Хи-триченко: «В Киеве у нас был штаб по руководству диверсионными группами, и этот штаб производил яды, чтобы травить летный состав, так как у них был свой повар. Кроме того, у нас по госпиталям работала группа людей, которые производили яды для отравления офицеров, лежащих в этих госпиталях. По общим подсчетам, было отравлено 200 человек в Киеве руководящего состава немцев путем применения отравляющих веществ, которые изготовлялись на месте»^[838]. В итоговом оперативном отчете^[839], равно как и в других документах Киевского соединения им. Хрущева сведений об этом «подпольном цехе смерти» найти не удалось.

С мертвой точки не сдвинулись попытки уничтожения главы РКУ Эриха Коха.

В сторону вожделенного Ровно взоры сотрудников УШПД, отвечавших за «Т», устремлялись еще как минимум с октября 1942 г.^[840] Но все это было маниловщиной. Подчиненные Строкача, с ноября 1942 г. оперировавшие в непосредственной близи от Ровно, к середине мая обладали весьма скудной информацией о коричневом сатрапе Украины:

«Приметы его: среднего роста, шатен, носит пенсне.

Сведения эти требуют проверки.

В данное время штаб-квартира Коха находится в г. Ровно, замок, барак № 2.

Другими данными в отношении него не располагаем»^[841].

Уже 30 мая 1943 г. Шитов донес, что обладает необходимыми агентурными связями для устранения главы РКУ, и затребовал для организации покушения личное оружие, 25 мин разных видов, 100 граммов мышьяка и стрихнина, а также гражданскую одежду и обувь. Наибольшие затруднения в тыловой Москве вызвал как раз последний пункт. 22 июня соответствующий рапорт составил заместитель начальника разведотдела УШПД по фамилии Мокров: «Для выполнения спецзаданий в тылу противника агентурой по “Т” разведотдела и партизанских отрядов необходимо приобретение гардероба: штатских костюмов и ботинок мужских – 10 и женских 10»^[842].

1 июля Шитов был запрошен о размерах одежды и обуви. Но старания интендантов УШПД пропали впустую – Кох бывал в Ровно редко и тщательно охранялся.

4 июня 1943 г. в Ровенское соединение № 1 под командованием В. Бегмы был выброшен самолетом организатор террористических актов «Брут»^[843]. Под столь многозначительным псевдонимом скрывался некто Кирилл Оголь. В отличие от Кузнецова, «Брут» не смог уничтожить в центральном аппарате РКУ даже кого-то рангом ниже, чем Кох.

В связи с этим интересен такой документ, как «Программа подготовки организатора “Т” Пеступского», утвержденная Строкачем в июле 1943 г. Обучение вел майор Орлов, и состояло оно из трех информационных блоков. Первый был посвящен ведению агентурной разведки. Второй представлял собой лекции, на которых рассказывалось о противнике, в том числе о германских спецслужбах. Третий блок – собственно осуществление теракта – включал в себя пять пунктов: исследование «объекта», изучение окружающих его лиц, вербовка исполнителя и агентуры, выбор места и средств проведения покушения, сокрытие следов^[844]. Как видно, индивидуальная подготовка была комплексной, разносторонней, а самое главное – крайне насыщенной, поскольку совокупное время занятий составляло 20 часов.

Вывод напрашивается сам собой: начатая УШПД в лучших традициях штурмовщины, аврала и показухи весенне-летняя террористическая кампания 1943 г. не принесла успехов. Более того, за весь период 1942–1944 гг. ни одного громкого покушения подчиненные Тимофея Строкача не совершили. Ведь поджоги свинарников или подрывы товарняков по своей сути и сложности отличаются, например, от «мероприятий» по расстрелу министра сельского хозяйства или, скажем, отравлению начальника имперского управления железных дорог.

* * *

В настоящий момент в распоряжении штатских исследователей есть лишь отрывочные сведения о «ликвидациях», устроенных армейскими спецслужбами в оккупированной Украине.

В принципе в качестве теракта можно квалифицировать и разрушение в конце сентября 1941 г. исторического центра Киева, коротко описанное в разделе об уничтожении хозяйственных объектов. Одной из целей этой операции было убить как можно больше представителей командного состава германской армии и чиновников оккупационного аппарата, разместившихся в удобных зданиях.

Подобной акцией, произведенной «хирургическими» методами, но достигшей большего результата, стал подрыв в Одессе заблаговременно заминированного областного управления НКВД. Как указывал в мемуарах упоминавшийся Аркадий Хренов, это сделали армейские саперы^[845]. После занятия города румынскими войсками здесь устроил штаб военный комендант Одессы, по совместительству командир 10-й пехотной дивизии Ион Глогожану (Ion Glogojanu). По некоторым данным, его предупредили о том, что строение может быть заминировано. Но после осмотра объекта румынские саперы заявили, что опасности нет. Вероятно, оставленная агентура сообщила в Севастополь по рации о времени оперативного совещания. 22 октября в 17.35 одной из радиостанций Крыма был послан смертоносный сигнал, в результате которого правое крыло и центральная часть здания были полностью разрушены. Потери составили 135 человек: 79 погибших, 43 раненых, 13 пропавших без вести. Было убито 16 румынских офицеров, прапорщик и 46 солдат, 9 гражданских лиц, а также 7 немцев, из которых 4 были офицерами ВМС^[846]. Посмертно Глогожану был повышен в звании – с бригадного до дивизионного генерала.

Представитель инженерного управления РККА Илья Старинов с помощью радиофугаса, активизированного из Воронежа, устроил аналогичный взрыв в Харькове, в доме первого секретаря обкома – ул. Дзержинского 17. 14 ноября 1941 г.^[847] погибло 2 офицера и 13 унтер-офицеров, а также командир 68-й пехотной дивизии Вермахта генерал-майор Георг Браун^[848], посмертно повышенный до генерал-лейтенанта.

Не исключено, что уничтоженная СД сеть, по сведениям германских спецслужб совершившая в Киеве в июле-августе 1942 г. 6 убийств, подчинялась ГРУ. На это косвенно указывают псевдонимы жены резидента – «Броня», а также одного из ведущих членов группы Фалькова: «Саша», «Андрей»^[849].

В мемуарах воевавшего на Волыни Антона Бринского есть упоминание о ряде терактов «локального значения», совершенных в 1943 г. «Начали рваться в поездах минированные чемоданы Острого. Комсомольская группа Лаховского-младшего бросила гранату в окошко гестапо. Были убитые и раненые, а бросившие гранату скрылись. В Рафаловке партизаны установили связь с неким С. – переводчиком начальника станции. В один прекрасный день начальник взялся за телефон у себя в кабинете, и вдруг телефонная трубка взорвалась у него в руке, разорвав его и полуразрушив стены комнаты»^[850]. 23 мая 1943 г. на осмотре построенных оборонительных сооружений взрывом были оторваны ноги шефу горынской жандармерии Гасману^[851]. Позже подобным образом на станции Видибор был уничтожен офицер 36-го венгерского полка^[852]. На сорокалетие начальника станции Горынь агенты партизан бросили ему в окно две гранаты: «Взрывами были убиты два немецких офицера, трое немцев и пять предателей отделались более или менее серьезными ранениями. А когда хоронили убитых. партизаны успели заминировать кладбище. Снова были убитые и раненые»^[853]. Нагрузив подводу продовольствием и заминировав, посланцы ГРУ отправили ее без лошади в Олевск, к зданию Олевской жандармерии. Когда немцы стали разбирать воз и открыли сундучок, он взорвался^[854]. «Ковельская комсомолка Оля Кошелева. бросила гранату в окошко здания гестапо. Последнее Олино дело – мина, подброшенная в барак, где помещались гитлеровские каратели. Четырнадцать фашистов было убито взрывом. Гремели взрывы в Луцке и в Киверцах – их подготовили луцкие подпольщики»^[855]. Воспоминания – ненадежный источник, но важно, что подобная деятельность была партизанам ГРУ не чуждой.

Одна же история столь своеобразна, можно даже сказать, по-своему уникальна, что заслуживает подробного описания.

Но сначала необходимо сказать несколько слов о главном герое этих событий.

Федор Михайлов родился 30 июня 1889 г. в расположенном на берегу реки Мста селе Перелучи (сейчас – Боровичский район Новгородской области РФ) в семье крестьянина. В 1915 г. учился в Кронштадте в школе юнг. Служил на Балтфлоте, активно принимая участие в революционных событиях, в том числе состоял членом Кронштадтского совета матросских и солдатских депутатов, а также участвовал в боях с белогвардейцами. После тяжелого ранения в колено демобилизовался, но еще несколько месяцев оставался на должности начальника связи при штабе обороны Петроградского района. В 1919 г. Михайлова направили на партийную работу в глубинку, откуда он самовольно уехал в Петроград поступать в медицинский институт, за что был исключен из рядов РКП(б). Получив образование, Михайлов работал врачом в больницах разных областей РСФСР. В 1940 г. он был переведен в Каменец-Подольскую, сейчас – Хмельницкую область, где получил место заведующего Славутского роддома. Помимо выполнения административных функций, он практиковал как гинеколог.

В преддверии «священных боев» Михайлова в 1941 г. призвали на переподготовку в РККА, где его и застала война, причем его семья успела эвакуироваться в глубокий тыл. По официальной советской версии, Михайлов, уже будучи военврачом, попал в составе одной из частей в «киевский котел» (бориспольское окружение), но выбрался оттуда.

В октябре 1941 г., вернувшись в Славуту, он получил у немцев разрешение работать по специальности. Как опытного руководителя Михайлова вскоре назначили заведующим, т. е. главврачом местной больницы. С этого момента он стал разворачивать подпольную деятельность, тем более что условия позволяли надеяться на успех – рядом находился Славутский лагерь военнопленных.

Воспользовавшись тем, что в больнице не хватало врачебного персонала, бывший краснофлотец добился разрешения отобрать среди пленных «лояльных» врачей. Михайлов отличался несвойственной советским штатским людям военно-политической инициативностью и наталкивающим на размышления профессионализмом. Уже к концу 1941 г. он подчинил себе ряд подпольных групп, в том числе небольшую сеть боевиков, организованную бывшим командиром НКВД Антоном Одухой. Михайлов также успел создать ячейки в своей больнице, Славуте, славутском лагере, а также в ряде других населенных пунктов, в том числе в Шепетовке, Изяславле и Остроге. В подполье вовлекались и дети^[856].

По словам Одухи, Михайлов умел завоевывать доверие: «Человек твердого нрава, энергичный, старый партизан Гражданской войны.

Товарищ Михайлов среднего роста, рыжеват, с назад зачесанными волосами, со строгими чертами лица. Фигура его коренастая, прихрамывал. По возрасту выглядел свыше 50-ти лет, чисто выбритый, одет элегантно – был в сером костюме и желтых ботинках. и всегда с папиросой в мундштуке. Он произвел впечатление на меня человека твердого характера, настойчивого, требовательного и решительного»^[857].

В описании подпольщицы Иустины Бонацкой Михайлов предстает собранным и немногословным человеком:

«Невысокого роста, рыжий, некрасивый на вид, одетый в какое-то странное широкое, клешное пальто, в кожаной шапке.»^[858].

Одуха, вскоре ставший «правой рукой» Михайлова, свидетельствовал, что в конце декабря у предприимчивого медика было проведено конспиративное совещание: «Прибыв к нему на квартиру, у него застал врачей: Захарова, Козийчука и врача из Шепетовки, фамилии которого я до сих пор не знаю. Врачи были в халатах, обстановка была создана – консилиума врачей, сам тов. Михайлов тоже был в халате»^[859].

Как сообщал тот же Одуха в итоговом отчете о деятельности своего соединения, на совете был намечен ряд задач, отличающихся размахом и дерзостью:

Создание крепких конспиративных подпольных организаций на местах.

Проведение широкой советской пропаганды среди местного населения.

Подготовка населения к вооруженному всенародному восстанию.

Подбор и подготовка кадров руководителей восстания.

Усиленная добыча оружия и боеприпасов.

Развертывание диверсионных и террористических действий в тылу противника^[860].

И план начал осуществляться, не в последнюю очередь благодаря тому, что ветерану Гражданской войны хватало изощренной хитрости и железной выдержки, т. е. умения спокойно реагировать на угрозы. По неосторожности во время прослушивания радио часть его подчиненных провалилась, о чем сообщалось в сводке СД от 15 мая 1942 г.: «10.4.42 в Славуте… арестовано 8 участников партизанской группы, находившейся в стадии создания. Они договорились напасть и прикончить наряды охраны лагеря военнопленных, расположенного в Славуте, и освободить содержащихся военнопленных. Совместно с ними впоследствии должны были быть созданы партизанские группы»^[861].

Подполье было настолько глубоко законспирированным, что и после этого провала продолжало успешно функционировать. По словам Одухи, «доктор Михайлов для конспирации себя, как подпольного работника, к тому же зная хорошо немецкий язык, заводил связь с немецкими руководителями, с немецкими врачами, выдавая себя за ярого противника советской власти, и создавал видимость преданного служителя немцев – и это удавалось ему неплохо. Вся жизнь доктора Михайлова проходила в очень напряженном состоянии, ему вынужденно приходилось устраивать у себя на квартире обеды, на которые приглашал видных немецких врачей и этим он отводил от себя подозрения немцев»^[862].

Более того, Михайлов, чтобы отвести подозрение, инсценировал «налет бандитов» на свою собственную квартиру, в ходе которого был ранен в шею.

По всей видимости, руководитель агентурной сети все-таки перестарался.

В итоговом оперативном отчете Каменец-Подольского партизанского соединения ответственность за гибель врача возлагалась на него самого: «В своей подпольной деятельности тов. Михайлов был чрезвычайно смел и последователен. Он обладал исключительной способностью с первого взгляда распознавать людей. И в этом у него почти не было ошибок. Но в то же время он был неосторожен. Имея солидный опыт одурачивания тупоголовых немецких администраторов, он зачастую шел на опасную игру с ними, направлял на ложные следы. Но всему бывает конец»^[863].

Один из участников сети – Козийчук – через четыре месяца рассказал немцам о существовании агентурной сети. Сводка СД № 19 от 4 сентября 1942 г. подвела черту под биографией руководителя подпольной группы: «В Славуте. удалось ликвидировать банду заговорщиков-интеллектуалов, возглавлявшуюся главврачом тамошней больницы Михайловым. В общей сложности арестовано

15 человек. Военнопленным, которых Михайлов пользовал, он помогал бежать, и создал из них вооруженную банду. Неподкупных командиров полицейских он собирался убрать с дороги с помощью убийств. В одном случае он сам попытался ядом устранить командира полицаев»^[864].

Арестованных, в том числе главврача, повесили. На смекалку и хладнокровие Михайлова указывает то обстоятельство, что большая часть сети осталась нераскрытой и активно действовала как минимум до конца 1943 г. Более того, судя по немецким документам, сам руководитель подполья умудрился скрыть от следователей то, какими методами его подчиненные боролись с оккупантами.

В характеристике, данной Михайлову еще в 1939 г. заведующим тагайского районного отдела здравоохранения Куйбышевской области значится, что врач-хирург Языковской больницы особенную заботу «проявляет в недопущении эпидемических заболеваний на территории своего медучастка»^[865], т. е. зараза всегда привлекала пристальное внимание врача.

В итоговом отчете Каменец-Подольского партизанского соединения им. Михайлова скупо описывается предприимчивость славут-ских врачей: «В январе 1942 года подпольный комитет поставил задачу вывода в полном составе Славутского лагеря военнопленных. В лагере было организовано радиослушание, коллективная читка советского агитационного материала, свежих газет, истребление немецкой охраны с помощью культивирования среди немцев сыпного тифа. Ампулы с тифозными вшами, предназначенные для немцев, регулярно поступали из Славуты в [славутский] лагерь»^[866].

Иустина Бонацкая, работавшая в годы войны сестрой-хозяйкой венерологического отделения Славутской больницы, провернула «медицинскую» операцию в январе 1942 г. Рядом с городской больницей располагались ремесленные мастерские, где работали и жили немецкие солдаты. «Федор Михайлович берет, коробочку с вшами и дает ее мне, говоря: “В этой коробочке тифозные вши, собранные с белья тифозных больных. На тебе ее, и пойди разбросай вши по немецким постелям. Немцев отсюда нужно выжить, чтобы они нам не мешали”»^[867].

С просьбой сделать скалку и отремонтировать туфли Бонацкая появилась на объекте: «Постучала, захожу. Они встретили меня весело с возгласами: “Фрау, фрау пришла.” В комнате у них стояло 4 кровати, посредине – верстак. Я присела на кровать и стала им рассказывать мимикой, зачем я к ним пришла, что мне, мол, нужна качалка тесто качать. Я вынула коробочку из ваты [в кармане] и держу ее в руках. Продолжаю с ними смеяться, говорю с ними, и одновременно приоткрыла немножко коробочку и выпустила не знаю сколько вшей, на рядом лежавшую со мной на кровати шубу. А сама боюсь, чтобы они не заметили. Закрыла коробочку и снова спрятала в карман»^[868].