Текст книги "Сталинские коммандос. Украинские партизанские формирования, 1941-1944"

Автор книги: Александр Гогун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 43 страниц)

На следующий день Бонацкая вновь пришла к доверчивым столярам и сапожникам и под предлогом осмотра их семейных фотографий проникла в спальню: «Обернулась – не видно ли им, что я делаю, и быстро раскрыв коробочку с вшами, я раструсила все их по одежде, которая висела на вешалке. Потом выхожу, а они говорят: “Гут, гут, фрау”. Говорили также, чтобы я взяла крем [для лица] себе. Потом я поблагодарила, и, взяв туфли, ушла».

Через несколько дней Федор Михайлов поблагодарил агента: «Молодец! Немцы от нас вчера вечером уехали, доктор Козийчук обнаружил у них случай заболевания тифом»^[869].

После войны Одуха свидетельствовал, что аналогичную задачу он получил через две недели после описанных Бонацкой событий, т. е. в конце февраля 1942 г.: «Заражение тифозными вшами и отравление немецких летчиков-офицеров и изменников родины. Тифозных вшей собирали в пробирки в лагерях военнопленных (вероятно, в Шепетовском лагере. – А. Г.) и через медицинский персонал и других передавали по назначению. Я тоже получил 4 пробирки вшей, цианистого калия, сулемы в пилюлях, морфия и другие отравляющие вещества»^[870].

В автобиографии Одуха с гордостью сообщал о выполнении поручения: «Группа под моим личным руководством до апреля месяца 1942 г. занималась диверсией по немецким гарнизонам, т. е. индивидуальный террор (в данном случае биотерроризм. – А. Г.) на немецких офицеров и солдат немцев, заражали тифом немцев путем пуска тифозных вшей»^[871].

Кроме того, дочь Иустины Бонацкой Лидия Щербакова (1924 г. р.), свидетельствовала, что весной 1942 г. завхоз славутской больницы также снабдил ее тайным оружием: «Дядя мой – Бонацкий Роман, поручал мне “кое-что” делать. Один раз дядя принес какой-то стеклянный тюбик.: “Это вши тифозные. Вот ты собираешься на танцы, возьми и повтыкай их немцам на танцах”.

Я шла на танцы с Галей Лыс. Мы разложили вши в бумажечки по одной-по две в каждую, помногу в бумажечки жалели класть, чтобы побольше хватило для фрицев, и во время танцев и в перерыв там, где было больше немцев, старались вложить бумажечку со вшами в карман или на ворот и так их и пораскидали. Это было весной 1942 г.»^[872]

Игнат Кузовков, сидевший в 1941–1942 гг. в славутском лагере, вспоминал об исполнении приказаний: «Я подобрал группу надежных товарищей и через них проводил работу по подготовке к выводу всего состава лагеря, а также по заражению тифом немецкого гарнизона. Первую задачу выполнить не удалось. А вторая была выполнена неплохо с помощью тифозных вшей, доставлявшихся в ампулах из Славутской больницы. Таким образом, был уничтожен один фельдфебель, два унтер-офицера и 9 солдат»^[873].

Помимо этого, по словам Одухи, «Славутской группой было отравлено несколько предателей Родины – служак немцев. Заражены тифом 16 немецких летчиков.»^[874]

Прецедент использования сыпняка против оккупантов подтвердила в телефонном интервью и бывшая подпольщица, находившаяся под началом Ф. Михайлова и лично знавшая его еще до войны, врач-уролог Галина Войцешук^[875].

В справке ЦК КП(б)У о руководителе Славутскоо межрайонного подпольного комитета приводится результат его «спецопераций»: «Организовал физическое истребление немцев и изменников Родины путем культивирования “сыпного тифа и специальными методами лечения”. Таким образом уничтожено свыше сотни врагов»^[876].

Более того, существуют косвенные указания на то, что группа Михайлова, чтобы вызвать эпидемию, проводила заражение советских военнопленных в славутском лагере. Похоже, что тем самым достигалось сразу несколько целей. С одной стороны, в глазах немецкого начальства повышалась значимость врачей группы Михайлова, как возможных борцов с напастью, угрожавшей окрестному населению и даже самим оккупантам. С другой стороны, у подпольщиков появлялась возможность среди заболевших выявить «полезных» и лояльных им людей, прежде всего все тех же врачей, и либо перевести их на бесконвойный режим, либо под видом «умерших» переправить в лес.

В опубликованном в Москве в 1969 г. М. Кузьминым сборнике «Медики – герои Советского Союза» эта версия подкрепляется следующей недвусмысленной фразой: «Ф. М. Михайлов поддерживал связь с “гросслазаретом” (славутским лагерем. – А. Г.), в результате чего среди военнопленных стали часто возникать заразные заболевания. Инфекционных больных из лагеря направляли в стационар к Ф. М. Михайлову, где большинство из них “умирало”, т. е. уходило в партизанский отряд»^[877].

После войны подпольщики по понятным причинам не хвастались такими «проказами», однако их показания, в общем, подтверждают правоту М. Кузьмина.

Во всех приведенных выше свидетельствах указывается, что вши доставлялись из Славуты в славутский лагерь военнопленных, где использовались для того, чтобы заражать охрану, т. е. сыпного тифа изначально в лагере не было, иначе было бы проще и, самое главное, безопаснее, собрать насекомых на месте.

Также Одуха сообщал, что «при славутской поликлинике инфекционное отделение было разделено на два отделения – одно отделение, где были инфекционные больные, и другое отделение, где скрывались наши работники под видом инфекционных больных, скрывались наши подпольщики. (…) Доктор Михайлов. большую работу провел по организации и пополнению партизанских групп, находящихся в лесу, за счет людей, выведенных из больницы и из лагерей»^[878].

Одним из таких людей стал военврач Ибрагим Друян, оставивший после войны мемуары с патетическим названием «Клятву сдержали», имея в виду клятву Гиппократа. По свидетельству Друяна, эпидемия сыпного тифа началась не ранее середины февраля 1942 г. Это совпадает по времени с проведением второго расширенного заседания межрайонного подпольного комитета Михайлова^[879], где, помимо него самого, присутствовало еще трое врачей, двоих из которых ему ранее удалось вытащить из слаувутского лагеря военнопленных. На этом совещании Одуха впервые узнал о начале «бактериологической войны» и получил свое первое, описанное выше, «медицинское» задание.

Как вспоминал Друян, против стихийного (?) бедствия ослабленные голодом бывшие красноармейцы ничего не могли поделать: «Санитарные нормы в бараках не поддерживались. Помещения не отапливались, белье никогда не менялось, от верхней одежды остались одни лохмотья. Скученность в блоках была огромная, дезинфекция там никогда не проводилась. Мы были буквально обсыпаны вшами.

С началом эпидемии сыпного тифа положение врачей еще более усложнилось. Единственное, что мы могли в этих условиях сделать, это наладить круглосуточное дежурство у каждой группы больных. Мы меняли им компрессы, поили водой.

Сыпняк перекинулся и на врачей. Первый заболел я. Как-то вечером я почувствовал, что меня начинает знобить, стала кружиться голова. Сразу понял, что болезнь добралась и до меня, и обратился к Симону с просьбой осмотреть. Он поставил диагноз – тиф.

Ночью мне стало еще хуже. Жар усилился, и я потерял сознание.

Болезнь длилась долго. Я пластом отлежал более трех недель. И все это время у моих нар находился Симон. Он делал все возможное, чтобы спасти мне жизнь. С помощью [завербованного Михайловым переводчика коменданта лагеря Александра] Софиева он достал немного сердечных лекарств»^[880]. Более того, Друян, вместе с группой других больных пленных, заботливо отобранных врачами-подпольщиками, был переведен из лагеря в больницу в г. Острог. Там всех их поставили на ноги, а потом вернули в лагерь с заданием бороться с эпидемией. В мае 1942 г. с помощью Михайлова Друян бежал в лес к Одухе.

Славутский лагерь, первые полгода своего существования бывший обычным лагерем военнопленных № 357, после разгула заразы был превращен немцами в «Гросслазарет 301», куда свозили больных, оставляя умирать. Подполье, тайно распределявшее медикаменты «среди своих», просуществовало за колючей проволокой до самого конца оккупации.

Вероятно, немцы все же заподозрили присутствие «чуждой силы». Один из обвинительных актов советской стороны в Нюрнберге содержал, среди прочего, следующие сведения: «В “Гросс-лазарете” периодически отмечались вспышки заболеваний неизвестного характера, называвшиеся немецкими врачами “парахолерой”. Заболевание “парахолерой” было плодом варварских экспериментов немецких (? – А. Г.) врачей. Как возникали, так и заканчивались эти эпидемии внезапно. Исход “парахолеры” в 60–80 процентов случаев был смертельный. Трупы некоторых умерших от этих заболеваний вскрывались немецкими врачами, причем русские врачи-военнопленные к вскрытию не допускались»^[881].

Согласно данным Чрезвычайной государственной комиссии, в «Гросслазарете» от эпидемий и голода умерло около 150 тыс. человек. Если гипотеза о заражении пленных агентурой верна, то ответственность за их гибель михайловцы делят с немцами, т. е. речь может идти об очередной советской фальсификации на Нюрнбергском процессе, по масштабности вполне сравнимой с Катынским делом, а то и превышающей его.

В конечном счете операции Михайлова были должным образом оценены Системой. В 1965 г. ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, именем руководителя подполья в Славуте назвали улицу, парк, швейную фабрику и Центральную районную больницу, рядом с которой бывшему главврачу установили памятник.

И очень похоже на то, что Михайлов действовал не по собственному почину, а по заданию спецслужб, причем не НКВД, а разведорганов Красной армии (с 16 февраля 1942 г. – ГРУ), точнее – разведывательного управления штаба Юго-Западного фронта.

Выглядит так, что завербован он был еще в годы Гражданской войны. С осени 1918 по начало 1919 г. Михайлов прошел подготовку командного состава флота в Петрограде, после которой в апреле-мае 1919 г. «участвовал в боях против Юденича в составе отдельного морского корпуса в качестве разведчика»^[882]. Далее – по октябрь 1919 г. – он служил радиотелеграфистом учебного отряда Кронштадтской базы РККФ, потом – до января 1920 г. – начальником команды связи при штабе обороны Ленинградского района. Далее, несмотря на изгнание из партии, бывший краснофлотец закончил институт и сделал успешную карьеру. Причем за 14 лет сменил 7 мест работы в разных регионах, к тому же в основном на руководящих должностях – главврачом, т. е. заведующим больницами^[883]. За это же время он 7 раз проходил военные сборы продолжительностью от 20 до 90 дней^[884]. Вероятно, что Михайлова держали в качестве «внутреннего» агента армейских служб, не исключая возможность его оставления на местности при отступлении РККА.

Вышедший в 1971 г. в Москве советский панегирик «Подвиг доктора Михайлова» написали не чекистские, а штатные военные борзописцы: Альберт Доманк и Максим Сбойчаков. Согласно этому очерку, из оккупированного Житомира в Славуту в 1941 г. Михайлова с поручением создать подпольную сеть направил некий таинственный «товарищ Константин»^[885]. Именно в армейских спецслужбах времен войны в качестве оперативных псевдонимов обычно использовались имена: «дядя Петя», «Ким», «Дора», «Рамзай» и т. д.

В выпущенной теми же авторами книге «Шепетовские подпольщики», рассказывается о сети, связанной с группой Михайлова. Причем возглавлялась эта группа человеком, носившим оперативный псевдоним «дядя Ваня». Ему подчинялся некий «дядя Жора». Именно врачам-агентам шепетовской организации первым пришла в голову мысль вывозить узников шепетовского лагеря военнопленных под видом умерших^[886].

На запрос в архив Службы безопасности Украины был получен ответ: никаких данных о Михайлове там нет, т. е. оперировал он не по заданию НКВД УССР.

В конце 1941 – начале 1942 г. представители группы Михайлова регулярно встречались с житомирскими «подпольщиками», у которых была связь с «подпольщиками» Киева. Последние, в свою очередь, поддерживали контакты «с Москвой». Антон Одуха, по его словам, весной 1942 г. поддерживал связь с киевскими «подпольщиками», о которых ему не было известно ничего^[887].

Информация о деятельности спецслужб Красной армии по советской традиции обладает куда большей степенью секретности, нежели чем сведения о «рыцарях щита и меча».

Поэтому в очерке о славутском враче члена партийной комиссии по изучению войны И. Слинько сквозило недоумение: «Никому неизвестными путями доктор Михайлов доставал советские газеты и листовки и с помощью Сокола и других участников подполья разносил правдивое слово Советской Родины среди населения в тылу врага»^[888].

В более позднем сообщении о поступках Михайлова заведующий Хмельницкого партийного архива указал на пути приобретения агитматериалов: «Была создана большая сеть подпольной агентуры, доходившей до линии фронта, откуда комитет получал литературу: свежие газеты и листовки»^[889].

Игнат Кузовков, в июне 1944 г. в справке о деятельности Михайлова также намекал на «органы руководства» славутской группой: «Нити подпольной организации тянулись в Житомир, Бердичев, Киев и к фронту»^[890].

И в воспоминаниях Одухи о Михайлове есть указание на то, что действовал врач не по собственной инициативе: «Он отрекомендовался мне, как представитель реввоенсовета»^[891]. Вероятно, Одуха оговорился, назвав реввоенсоветом, не существовавшим в 1941 г., военный совет Юго-Западного фронта.

В письме заместителя начальника 4-го Управления НКГБ СССР Наума Эйтингона начальнику отдела кадров управления НКВД по охране железнодорожных сооружений подполковнику Ажнину об упоминавшемся переводчике коменданта славутского лагеря «Со-фиеве» (Абраме Лихтенштейне) сообщается, что сразу после побега из плена в 1942 г. он «организовал партизанский отряд, который действовал по заданиям разведпура Красной армии»^[892].

Таким образом на роль спецслужб в этой истории указывает не только стилистика «проделок» описанной группы.

К сожалению, дальнейший поиск уперся в глухие стены архива ГРУ.

Так или иначе, если заражение михайловцами сыпным тифом собственно советских военнопленных пока что является предположением, то инфицирование ими немцев – факт.

Казалось бы, событие не ахти какое, произошедшее в захолустье и коснувшееся сравнительно небольшого количества людей.

Однако, казус Михайлова обладает едва ли не всемирно-историческим значением.

Во-первых, это единственный известный случай не экспериментального, как в японском отряде № 731, а оперативного применения оружия массового поражения во Второй мировой войне на европейском ТВД. Не должен смущать скромный масштаб – тиф в любом случае является бактериологическим оружием, т. е. одним из видов ОМП. Тем более, если учитывать его способность и даже склонность к самораспространению.

Во-вторых, это один из немногих задокументированных случаев оперативного применения бактериологического оружия вообще в истории человечества. Неслучайно во все времена в ходе даже наиболее жестоких конфликтов их участники крайне редко боролись с врагом именно таким способом, т. к. опасались бить «палкой о двух концах». Советский же врач, натасканный профессионалами, без колебаний орудовал в рамках тотальной войны на уничтожение.

3.6. Пропаганда

Нацистский режим изначально уделял огромное внимание «просвещению» своих подданных. Неслучайно исследователь Роберт Герцштейн назвал сражение на германском пропагандистском поле «войной, которую выиграл Гитлер». Гигантский агитационный аппарат, в котором динамизм молодой экстремистской партии сочетался с немецкой традицией исполнительности и результативности, в 1941 г. был перенесен на территорию Восточной Европы. Это не значит, что как сама машина убеждения, так и ее работа была идеальной. Глава нацистской политической разведки Вальтер Шелленберг свидетельствовал, что специалисты нацистского института исследования Восточной Европы в Ванзее полагали: немецкая агитация «льет воду»^[893] на мельницу партизан. Однако это было явное преувеличение. Как отмечалось в аналитической записке ЦШПД, партизанам и ГЛАВПУРу противостояла целая армия матерых профессионалов, нашедших бесчисленных помощников среди советских людей:

«Немецко-фашистская пропаганда. носила и носит разносторонний характер. Она исходит из обстановки на фронте, отношения населения к немецким порядкам, мобилизации внимания населения к земельной реформе, клеветы на государственное устройство СССР, на неизбежность поражения Красной армии, воспитания у населения оккупированных районов веры в то, что немцы принесли им “свободу и хорошую счастливую жизнь”.

На протяжении всего периода оккупации. немцы применяли все возможные средства для того, чтобы пропаганда получила наибольшую доходчивость до сознания масс. Путем вербовки разного рода изменников нашей родины немцы создали немалую сеть провокаторов среди населения, целью которых являлось разъяснить (затуманивать головы) то или иное обращение, приказ, распоряжение, рассказать о быте и жизни в Германии, о “новом порядке в Европе”. К таким провокаторам относятся кулаки, уголовники, духовенство и ряд других изменников из числа русских военнопленных.

К деятельной пропаганде, как правило, привлекались сельские старосты, бургомистры. Весь этот аппарат тщательно инструктировался, получая одно задание за другим.

Фашистская политика лжи и обмана не могла ограничиваться только кадрами устных провокаторов. Немцы в оккупированных районах, особенно в тех, где действовали партизаны, развернули радиосеть. (…)

За малым исключением во всех оккупированных районах немцы организовали печатную пропаганду – газеты, журналы, листовки, плакаты. Путем подписки стремились обеспечить каждого, особенно городских жителей, газетами.

Специальным распоряжением сельским старостам и городским управам немцы обязали ежедневно проводить среди населения коллективные читки газет.

Вся система лживой фашистской пропаганды, располагая достаточными средствами и кадрами, в отдельных случаях имела свои результаты»^[894].

Наиболее часто «отдельные случаи» наблюдались в первый год войны. Сколько-нибудь централизованного аппарата управления партизанской пропагандой со стороны НКВД УССР или ЦК КП(б)У в этот период не существовало. Украинские партизаны, занятые сначала выживанием, а потом первыми значимыми военными операциями вроде рейдов, ограничивались устной пропагандой среди населения и не могли многого противопоставить агитаторам со свастикой, называвшим обитателей леса не только разбойниками, но и «двуногими сталинскими шакалами».

Основное количество пропагандистского материала было направлено в тыл авиацией РККА. Согласно сведениям ЦК КП(б)У, только в Украину за первые полтора года войны было заброшено 251 млн листовок, а 26 млн листовок было оставлено в тайниках для распространения при отступлении Красной армии. Помимо этого, в тыл к немцам было доставлено 25 млн газет^[895]. Таким образом, на каждого украинца приходилось по 6 единиц печатной продукции. Однако даже если верить приведенным цифрам, доставлялись эти тонны бумаги преимущественно не в глубокий, а в прифронтовой тыл, плюс к тому, многое просто терялось во время выброски. Как писала партизанский пропагандист Кухаренко в середине 1943 г. из Черниговско-Волынского соединения, на стыке Украины, Белоруссии и России «население сел, через которые мы проезжали (соединение прошло пять областей до мая) почти с начала войны не видело советской газеты и не знало правды о советской жизни и событиях на фронтах. Листовки с самолета только изредка бывают у них; иногда местные партизаны заносят листовки, но и у них они редко бывают»^[896].

Что касается качества агитационного материала, то, например, глава ЦШПД считал его вполне удовлетворительным. 31 августа 1942 г. на совещании с участием Сабурова и Ковпака Пантелеймон Пономаренко заявил, что сколько он ни прочел листовок «с мест», не видел ни одной неправильной^[897].

С одной стороны, многие листовки, написанные в 1941–1942 гг. от руки, да еще с грамматическими ошибками, демонстрировали ограниченные возможности, т. е. слабость партизан, особенно если учитывать, что появлялись они рядом с немецкой пропагандистской продукцией: «Гитлеровцы, особенно в 1942 г., даже глухие села наводняли красочными журналами и плакатами.»^[898]

С другой стороны, содержание ряда партизанских листовок заставляет задуматься о квалификации их составителей. Очевидно, обратное воздействие имело воззвание к колхозникам и колхозницам одного из подпольных обкомов компартии, выпущенное в начале 1942 г. в связи с немецкой земельной реформой. Напомним, мероприятие привело к ощутимому увеличению частных наделов. В этом опусе восхвалялась коммунистическая экономика: «Если помещичье-кулацкая система, существующая в Германии, так хороша, а колхозная система в СССР так плоха, то почему вымирает от голода народ в Германии, а колхозное крестьянство и весь советский народ имеет обилие всех продуктов? (…) Под руководством. великого Сталина на основе сплошной коллективизации ликвидировано кулачество как эксплуататорский класс, а бедняцко-середняцкое крестьянство вышло из нужды и разорения, обеспечено обилием продуктов и зажиточной колхозной жизнью»^[899]. Аналогичный пример приводится и в коллективном труде американских специалистов: «Поля и луга навсегда были отданы в свободное пользование колхозному крестьянству. Счастливый крестьянин выходил за деревню, оглядывал засеянные поля и восклицал: “Все это мое, все это наше.” Теперь немцы лишили крестьян земли»^[900].

Листовки 1941–1942 гг. сохранились в архивах в ничтожном количестве, поскольку в большинстве отрядов их выпуск не был налажен.

Например, в соединении Сабурова печатная пропаганда началась только на второй год войны – первая листовка была выпущена 2 июля 1942 г.^[901] До этого партизаны ограничивались устной пропагандой, которая далеко не всегда была эффективной. Более того, Алексей Федоров полагал, что результат от встреч с крестьянами мог быть противоположен ожидаемому: «Ведь беседы, собрания не всегда можно провести с населением, да я считал, что в настоящий отрезок времени и не нужно их проводить. Мы имеем целый ряд фактов, которые говорят, что проведение собраний себя не оправдывает. Вот, например, сегодня провели собрание, а на следующий день приезжают немцы и начинают издеваться над населением, избивать народ и т. д. Беседы с небольшим количеством народа, в особенности на поле, это неплохая форма проведения политико-воспитательной работы. Главное все же это распространение нашей советской литературы, листовок.»^[902]

Немногим лучше обстояло дело и в других базовых украинских отрядах.

Ковпак сам признавал в конце августа 1942 г., что в его соединении «отсутствует партийно-массовая работа»^[903]. И хотя весной 1942 г. соединение обзавелось типографией, но агитация велась в ограниченных масштабах: «Правда, тут нужно откровенно сказать, что мы печатали сообщения информбюро и распространяли среди населения, отпечатали первомайский приказ товарища Сталина, отпечатали много документов и в большом количестве распространили их среди населения»^[904].

На том же совещании с участием Пономаренко Сабуров жаловался, что психологическому воздействию на коллаборационистские формирования мешает нехватка бумаги: «У нас почти в каждой группе есть типография, мы можем печатать листовки, но с бумагой дело обстоит плохо. У нас бумаги почти нет. Если отсюда подбрасывать, то это будет связано с доставкой грузов. Но писать нужно. Кроме того, выдумывают много: один отряд одно пишет, другой – другое. Здесь получается неувязка»^[905].

Спустя два месяца командир Черниговского соединения Алексей Федоров на заседании подпольного ЦК КП(б)У признавал, что «политико-воспитательная» работа партизан имеет недостатки: «Мы не всегда могли обеспечить издание литературы в таком количестве, которое могло бы обеспечить полный разворот политико-моральной работы среди населения. Мы были лишены возможности также пользоваться советской литературой, которая забрасывалась из нашего советского тыла. Я сам лично последнюю газету читал 22 марта. Чисто случайно по дороге мы нашли несколько листовок. В этих листовках речь шла о зимней кампании. Конечно, для нас это тоже была новая литература. По вопросу снабжения нас литературой дело обстоит очень скверно, а ведь литература – это основное подспорье в проведении политико-воспитательной работы. (…) Сами же мы выпустить в достаточном количестве листовок также не имеем возможности. Нас регламентирует бумага, не говоря уже о том, что типографии у нас очень примитивные. За сутки наша типография может выпустить максимум 300–400 листовок»^[906].

После получения разнообразных сведений о недостатках партизанской пропаганды, осенью 1942 г. ЦШПД и УШПД обратили внимание на ведение не только диверсионной, но и психологической войны.

19 октября 1942 г. начальник 1-го управления ЦШПД Сивков в записке Пономаренко сообщал, что ЦК ВЛКСМ с целью улучшения партизанской пропаганды направлял: в Россию и Карелию – 70 человек, в Белоруссию – 10, в Украину – 15. Всего в течение последних трех месяцев 1942 г. для политической работы на всей оккупированной территории СССР готовилось 300 человек из комсомольского актива^[907]. Их задачами была не только агитация, но и расширение комсомольской прослойки в отрядах и соединениях, а также среди местного населения. Все предложения были Пономаренко приняты.

Постепенно и партизаны на местах, оправившись от шока 1941

1942 г., начали уделять внимание агитации. Они либо обзаводились трофейными типографиями, либо получали их из-за линии фронта. Благодаря этому был налажен регулярный выпуск печатных изданий. Всего на оккупированной территории СССР к концу 1942 г., по данным ЦШПД, партизанскими отрядами и группами издавалось

14 газет^[908]. В начале 1943 г. только украинские партизаны издавали 9 газет^[909]. К этому же периоду относится и выпуск первых партизанских журналов.

Следует учитывать, что в ЦШПД существовал отдел пропаганды, именуемый политическим отделом. В УШПД же, руководимом не партийным аппаратчиком, а пограничником-чекистом, отдел пропаганды отсутствовал. Усиление агитации на рубеже 1942–1943 гг., ведение которой было возложено на комиссаров отрядов, а также подотчетные им партийные и комсомольские ячейки, сочеталось с упорядочением деятельности последних, «укреплением коммунистической прослойки». Из-за линии фронта партизанской пропагандой в виде отдельных указаний эпизодически руководили разные отделы УШПД или сам Строкач, а кадры пропагандистов, журналистов, литераторов и печатные материалы по согласованию с Украинским штабом высылали коммунистические и комсомольские организации УССР. Для координации пропагандистских усилий была создана рабочая группа отдела пропаганды и агитации ЦК КП(б)У по работе среди населения оккупированных районов Украины, возглавлявшаяся Л. Палмарчуком.

С начала 1943 г. в украинские соединения начинают поступать киноустановки. Например, в Черниговско-Волынском соединении среди партизан и населения в течение 1943 г. было устроено 70 киносеансов, на которых демонстрировались фильмы «Разгром немцев под Москвой», «Суворов», «Салават Юлаев»^[910].

Кроме того, рост обеспеченности радиосвязью позволял партизанам все чаще принимать передачи с «большой земли». «Для трудящихся оккупированных районов и эвакуированного населения [Украины было] организовано радиовещание двух радиостанций: им. Т. Г. Шевченко в Саратове и “Радянська Україна” в Москве»^[911].

Увеличивалось и количество печатной продукции. Пропагандистская деятельность приобретала все больший размах и организованность.

Однако даже к концу второго года войны в трех «образцовых» украинских соединениях наличествовала масса недостатков «воспитательных мероприятий». По свидетельству капитана ГБ Я. Короткова, у ковпаковцев весной 1943 г. наблюдалось «отсутствие политической работы»: «Руднев как комиссар занимается операциями и фактически выполняет роль командира соединения, политработой занимается постольку-поскольку»^[912]. Лектор ЦК КП(б)У Кухаренко описывала состояние Федоровского отряда в похожей тональности: «Сейчас в соединении, после моего отъезда, лекционная работа прекратилась. Руководства политико-массовой работой со стороны т. Дружинина, комиссара соединения, и т. Герасименко, начальника пропаганды – абсолютно не чувствуется. С политруками и комиссарами никакой работы по повышению их квалификации не ведется. Вся работа политруков ограничивается читкой сводки Информбюро. За 4,5 месяца моего пребывания в соединении было только одно совещание по пропаганде. С активом никто не работает и не руководит их политическим ростом. За время моего пребывания в соединении ни разу не выступал ин комиссар, ни секретарь партийного комитета, ни начальник [отдела] пропаганды. Секретарь партийной организации т. Кудинов сам не участвует в политико-воспитательной работе и ею не интересуется. За 4,5 месяца в соединении только один раз было партийное собрание. Отдельной работы с молодыми коммунистами никакой не ведется. Плохо поставлена и комсомольская работа. Только последний месяц были проведены собрания и доклады по отрядам»^[913]. В сабуровском соединении, по свидетельству лектора ЦК КП(б)У К. Дубины, в середине 1943 г. секретарь партийной комиссии т. Цыпко не справлялся со своими обязанностями: «Эта работа ему явно не под силу. Его совершенно не чувствуется. Он выполняет обычную инструкторскую работу, причем торопливо, безо всякой инициативы. (…) В отрядах, за небольшим исключением, как правило, ограничиваются чтением сводок Совинформбюро и бесед. Командиры, комиссары, политруки не делают обобщающих лекций-докладов. Часто можно было слышать от бойцов, после прочитанных мной лекций, что “это была первая лекция за два года”. А ведь временами отряды имеют хорошую связь с “большой землей”, получают газеты и журналы. В каждом отряде есть квалифицированные пропагандисты, бывает предостаточно времени, чтобы обобщить материалы и подготовить хороший доклад. Но этого не делается»^[914].

Да и «внешняя пропаганда», т. е. среди населения, коллаборационистов, частей сателлитов Германии, а также украинских националистов была отнюдь не всесторонней.

Несмотря на то что партизанские отчеты пестрят сообщениями о сотнях тысяч единиц распространенной агитационной продукции, объемы печати были неудовлетворительными. Командир Винницкого соединения, весной 1943 г. прошедшего через ряд областей Украины, России и Белоруссии, Яков Мельник, заявил на совещании командиров в конце мая 1943 г.: «Население просит больше советских газет, чем листовок. Это объясняется тем, что не все листовки – на интересную тему. Население эти листовки называет “Брати та сестри”. Кроме того, даже эти листовки доставляются с большим опозданием»^[915]. При этом на территории «партизанского края» на стыке Полесской и Пинской областей БССР, Ровенской и Житомирской областей Украины, по сведениям лектора ЦК КП(б)У Кузьмы Дубины, летом