Текст книги "Сталинские коммандос. Украинские партизанские формирования, 1941-1944"

Автор книги: Александр Гогун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 43 страниц)

Присутствовало неделикатное отношение к евреям и в советских отрядах, в том числе на уровне обвинений в бытовом фатализме.

Упомянутый врач Альберт Цессарский, издали наблюдавший массовый расстрел, в интервью спустя много лет полувозмущенно удивлялся «безмолвию»^[1056] жертв.

Согласно воспоминаниям бежавшего из гетто Льва Додика, при приеме в партизанскую кавалерийскую бригаду им. Ленина его «проинструктировали»: евреи «шли на убой, как стадо баранов», и Додик не должен быть таким же трусом^[1057].

Антон Бринский вспоминал, что под его началом оказался бывший варшавский предприниматель Гараскин, явно потерявший рассудок из-за пребывания в гетто и смертельной опасности. Он подбивал Н. Конищука бежать в Америку, использовав якобы припрятанные драгоценности. Партизаны были раздражены «антисоветскими разговорами» умалишенного, не смогли добиться от него раскрытия места расположения мифического клада: «Пришлось нам избавиться от варшавского капиталиста. А золото его так и лежит, наверное, до сих пор зарытое где-то в Волынских лесах»^[1058].

Более того, командир одного из отрядов, подчиненных Бринско-му – И. Насекин, вообще хотел совершить разбойное нападение на еврейский лагерь Н. Конищука, в том числе захватить там оружие. Впрочем, за недисциплинированность и иные проступки И. Насекин был расстрелян своим же командованием^[1059].

Дмитрий Медведев, в самом начале сентября 1942 г. запросил по рации своего руководителя – начальника 4-го управления НКВД СССР Павла Судоплатова о том, что делать с группами выживания: «Вокруг нас встречаются группы евреев, по 10–20 человек, которые сбежали из-под расстрела. Их жены и дети расстреляны. Они жаждут мести. Можно создать партизанский отряд. Необходимо оружие и боеприпасы»^[1060]. Судоплатов решил передать возникший «мобилизационный резерв» в другое ведомство, и передал сообщение в Центральный штаб партизанского движения. Пономаренко 7 сентября

1942 г. сделал пометку на сообщении коллеги: «Майору (слово неразборчиво). Установить связь с этими людьми, создать самостоятельный отряд». Однако отряду не суждено было возникнуть. Медведев, очевидно, получив от Судоплатова соответствующее распоряжение, решил послать евреев в Белоруссию в сопровождении группы бойцов. По свидетельству Альберта Цессарского, партизаны вместе со своими подопечными, немного отойдя от основной стоянки «Победителей», решили встать на отдых. Евреи отказались рыть канавы для обустройства стоянки, что вызвало недовольство конвоя. По словам ветерана, в походе вдруг выяснилось, что покидать Волынь эта группа также не захотела, т. к. не хотела оставлять припрятанное золо-то^[1061]. Рассказ врача выглядит сомнительным, особенно если учитывать, что евреи в большинстве своем по роду предвоенных занятий не были приспособлены к физическому труду, а также психологически травмированы нацистскими репрессиями. Именно это могло стать причиной отказа заниматься земляными работами. Так или иначе, по воспоминаниям Цессарского, партизаны, не дойдя до Белоруссии, отпустили евреев, что называется, «на все четыре стороны» и вернулись на базу.

Хотя с антисемитизмом командование соединений с большей или меньшей интенсивностью боролось. Например, по свидетельству капитана ГБ Короткова, 23 марта 1943 г. в 6-й роте Путивльского отряда Сумского соединения боец роты назвал женщину-бойца, еврейку по национальности, «жидовкой», после чего она пожаловалась комиссару соединения Семену Рудневу:

«Тот вызвал политрука роты и в присутствии моем и ряда других дал установку: “Соберите роту, в присутствии всех бойцов набьете ему морду, если он повторит – будет расстрелян. Завтра об исполнении доложите”»^[1062].

Украинский ученый Стер Елисаветский описал историю освобождения ковпаковцами на Тернопольщине Скалатского гетто, по какой-то причине взяв данные из советских мемуаров Вершигоры^[1063]. Якобы Ковпак предложил группе евреев добровольный выбор: кто хочет – идти с отрядом, а остальным – оставаться среди местного населения. По воспоминаниям Вершигоры, за ковпаковцами пошла только часть освобожденных. При этом здравый смысл подсказывает, что в июле

1943 г. любой узник гетто, поставленный перед таким выбором, заявил бы о собственной прирожденной пригодности к строевой службе и природной склонности к партизанской борьбе. Вероятно, сами ков-паковцы, не желая обременять отряд женщинами и детьми, произвели соответствующий отбор. Разведсводка АК говорила об отношении партизан Сумского соединения к евреям: «Встреченные еврейские лагеря распускают, однако относятся к ним [евреям] недоброжелательно и не забирают с собой»^[1064]. Далее, по сообщению информатора «Загорского», в соединении Ковпака в ходе похода в Карпаты утомленность вызвала обострение межнациональных отношений: «Некоторые партизаны желают скорого окончания войны. Очень не хотят нести службу евреи (возможно, как раз изможденные жители Ска-латского гетто. – А. Г.), за что их ругают партизаны. Дисциплина в отряде заметно пала, объясняется это усталостью в рейде»^[1065]. Неодобрительное отношение ковпаковцев к евреям отметили составители бандеровского разведсообщения от 23 июля 1943 г.: «Своих убитых партизаны хоронят, только евреев оставляют, не закапывая»^[1066]. Спустя две недели националисты обратили внимание на усталость партизан, внутренние неурядицы: «…(антисемитизм, напр[имер], не дают евреям (слово неразборчиво, возможно – «[ес]ть». – А. Г.), стреляют друг в друга)»^[1067].

В Черниговско-Волынском соединении проявлений юдофобии было куда меньше. Федоровцы часто оказывали помощь еврейским группам выживания. Например, в дневнике отряда им. Калинина есть запись: «28.8.42. В Парчевском лесу немцы совершили налет на евреев. Группы партизан в количестве 75 чел. пошли на помощь евреям. В результате боя убито 7 немцев, ранено 5 немцев. Отличились Колубснов, Бойченко»^[1068]. В конце октября 1943 г. на Волыни в отряд им. Сталина просилась группа евреев с семьями, на переговоры к ним выехал командир Григорий Балицкий, после беседы иронически-сочувственно записавший в дневнике: «Нужно сказать, что воины из них очень храбрые – один кривой, другой слепой, а третий – так и черту негодный. Ну, что же, нужно помочь. Только подумать – 13 месяцев они людей в глаза не видели, как дикари жили в кустах»^[1069].

Далеко не всегда отношение красных партизан к еврейским группам выживания было дружественным. Часто прятавшихся в лесах евреев разоружали без включения в советские отряды и оставляли беззащитными в лесу^[1070]. Вероятно, в первую очередь красные партизаны руководствовались личными интересами и императивом оперативной целесообразности, стремясь обеспечить собственный отряд и не обременять его какими бы то ни было семьями. Но и ксенофобские чувства в таких действиях играли определенную роль.

Одним из отличий евреев от поляков – в отношении участия в советской партизанской борьбе – было то, что УШПД выступал против создания отдельных еврейских отрядов: в этом не было политической потребности. Возможно также, что Строкач и кураторы штаба из ЦК КП(б)У опасались дать повод нацистской пропаганде и агитаторам украинских и польских националистов лишний раз выставить советских партизан орудием «иудо-большевизма». Евреи были более или менее равномерно рассредоточены по соединениям и отрядам УШПД, НКГБ СССР и ГРУ. 90 % евреев-партизан служило простыми бойцами, 8 % было выдвинуто на командные должности, и 2 % служили политруками или комиссарами^[1071]. В одном случае еврей возглавлял соединение – речь идет о Роберте Сатановском, командовавшем подчиненным УШПД польским соединением. В целом же в Украине была та же ситуация, что и на других оккупированных территориях СССР: «Еврейский элемент присутствовал в партизанских соединениях, но не был ни руководящим, ни очень многочисленным»^[1072].

В разведсводках и сообщениях ОУН о советских партизанских отрядах периодически встречаются упоминания о наличии в рядах красных значительного количества представителей еще одного национального меньшинства Украины, беспощадно истреблявшегося нацистами – цыган (рома)^[1073]. Однако внутренняя документация соединений УШПД сколько-нибудь заметного участия цыган в коммунистических формированиях не фиксирует. Вероятно, бандеровцы, особенно представители низового звена ОУН, принимали некоторых уроженцев Кавказа и Средней Азии, а также татар, за цыган, привычных для западных украинцев.

5. ПРОБЛЕМНЫЕ ВОПРОСЫ ИСТОРИИ СОВЕТСКОЙ ПАРТИЗАНСКОЙ ВОЙНЫ

Тематика двух следующих глав отнесена к разряду «проблемных» по одному основанию – конфронтации советской и постсоветской историографической традиции с исторической памятью населения Восточной Европы. В работах ряда авторов партизаны питаются и одеваются в основном за счет противника, при всем этом воюют сталинские диверсанты не среди деревень и местечек, а как будто в пустыне. Нередко вся история советской зафронтовой борьбы рассматривается сугубо через призму оперативной необходимости или военной составляющей деятельности партизан. Между тем в сознании у переживших оккупацию свидетелей, а также у их потомков партизаны, как правило, выступают субъектами, обиравшими мирных жителей. Но наиболее сильный акцент в народной памяти делается на то, что красные навлекали на головы мирного населения карательные акции нацистов. Поэтому эти две внешне разные проблемы – материальное обеспечение партизанских формирований и вопрос о провоцировании террора – и рассматриваются в данной работе в одном разделе.

5.1. Обеспечение партизан продовольствием и одеждой

Любой, кто пытается изучать систему материального обеспечения красных партизан, прежде всего сталкивается с тем фактом, что этой системы не было. Центры подготовки партизан – будь то НКВД или партизанские школы УШПД и ЦШПД – обучали коммандос тому, как подрывать мосты, стрелять в противника, жечь скирды хлеба, вербовать агентуру, а вот о том, откуда будут брать еду и одежду партизаны, после того, как у них кончится сухпаек, а мундир износится – никакой сколько-нибудь подробной инструкции до настоящего момента историками не обнаружено. Сказывалось общее отношение советского начальства к человеку.

В документах высшего уровня в 1941–1942 гг., касающихся вопроса поставок продовольствия в партизанские отряды, бегло использовался расплывчато-загадочный термин «самообеспечение», или же фраза «партизаны существуют за счет местных ресурсов»^[1074].

Поэтому деятельность командиров по добыче продуктов питания и одежды для себя и своих подчиненных была с самого начала импровизацией. Незначительным исключением была закладка еще на советской территории партизанских баз и складов, от которых, впрочем, отряды вскоре отогнали немцы или полиция. Впоследствии часть продуктов питания партизаны выпрашивали у селян. Особенно этот метод был распространен там, где партизанские отряды оставались в районах своего создания. В этом случае до войны будущие партизаны были соседями мирных жителей, а нередко – родственниками или друзьями. В частности, жители Корюковского района Черниговской области довольно спокойно вспоминали о том, как ночами в их хаты заходили партизаны, просившие и получавшие от хозяев пропитание в достаточном количестве^[1075]. Уже упоминавшаяся Раиса Сидорчук, жительница расположенной на севере Ровенщины Старой Рафаловки, утверждала, что поначалу, т. е. во второй половине 1942 г., отношения ее односельчан с партизанами расположенного рядом советского отряда были дружественными: «Мы встречались с ними, вместе пели песни, помогали им продовольствием…»^[1076] Но большинство соединений УШПД было рейдовыми отрядами, а командное ядро групп НКВД СССР и ГРУ – даже стационарных – составляли люди, не укорененные в местном населении, присланные из-за линии фронта. Кроме того, немцы и полиция периодически предпринимали антипартизанские операции, вынуждая «местные» партизанские отряды уходить в малознакомую или незнакомую для них местность.

В этом случае партизаны прибегали в основном к реквизициям.

В первую очередь нужные для партизан вещи изымались у коллаборационистов – полицейских, старост, сотрудников различных учреждений и агентуры немецких силовых органов. Еда и одежда у семей этой категории лиц забирались полностью. Как уже упоминалось в главе «Террор», Центр приказывал уничтожать имущество «нацистских пособников». Неудивительно, что все, что партизаны в этих случаях не разрушали, портили или сжигали, они присваивали себе.

По мнению немецких разведчиков, глава Черниговско-Волынско-го соединения использовал направленные против коллаборационистов «хозяйственные операции» в качестве своего рода материального поощрения партизанам: «Оставшись один, [Алексей] Федоров стал подбирать выходящих из окружения офицеров и солдат, многих ему удалось завербовать под силой оружия, многих задержал при себе, спаивая водкой и обещая личную наживу за счет грабежей представителей оккупационных властей, назначенных на службу из числа русских и украинцев. Он убивал старост и членов полиции, а их ценности: одежду и имущество, раздавал своим бандитам»^[1077].

Записи дневника командира одного из отрядов этого соединения Григория Балицкого показывают, что обобщение немецких разведчиков было не лишено основания: «15 сентября 1942 г… Я принял решение проучить полицию с. Корма [Белоруссия]. В 19.00 двинулись в село по разгрому полиции. На эту операцию взято 55 чел. и вот часовые стрелки показывают 22.30, партизаны в селе. В это время все улицы были охвачены народными мстителями. Пошли дела. Полицейские хозяйства уничтожались с кодлом (т. е. вместе с семьями. – А. Г.). Необходимые вещи для партизан изымались. В селе Корма провозились до утра. Эта операция дала возможность пополнить базу продуктов питания. Хлеба, мяса и яиц в достаточном количестве. Ребята зажили по-настоящему.

16 сентября 1942 г. Настало утро дележки, делили хлеб, яички и свиней. Много неприятностей через товарищей из группы автоматчиков тов. Ковалева. Было решено, чтобы все вещи и продукты после операции делить пропорционально между группами, но вышло так, что сам Аллах не разберет. Ковалевцы еще в деревне разобрали почти все вещи, забранные у полицейских»^[1078].

Аналогичная ситуация наблюдалась в Сумском соединении: «Согласно приказа № 200 по отряду [от 15 ноября 1942 г.], все изъятое имущество полицейских, бургомистров со складов немцев поступает в распоряжение хозяйственной] части и затем распределяется. Но не так получается, вещи поступают в хоз[яйственную] часть, а оттуда не получишь, куда девается это все – неизвестно»^[1079].

При проведении реквизиций применялся классовый подход. Зажиточные крестьяне и состоятельные жители небольших городков основательно ограблялись, а то и убивались. Причем, как правило, вопрос о том, проявляли ли они какую-то ненависть к коммунистам, или были лояльными советскими гражданами, при этом не стоял. Речь шла, прежде всего о западных областях УССР, поскольку в советской Украине не так уж и много представителей «мелкобуржуазного элемента» пережило события 1918–1921, 1929–1933 и 1937–1938 гг. Разведсообщение АК говорило о том, что красные на Тернопольщине в августе-сентябре 1943 г. «обеспечивают себя провиантом по деревням, где часто за питание платят… В местечках грабят магазины и склады немецкие и украинские… В паре случаев отнимали у крестьян премию, полученную за выполненные поставки сельхозпродуктов [немцам]»^[1080]. Согласно документам того же польского националистического подполья, на территории западной части Львовской области в начале 1944 г. появились «снова мелкие партизанские отряды. Грабят [государственные] имения и богатых хозяев, не исключая поляков»^[1081].

Но полицейских, старост и кулаков в любых областях было сравнительно с остальным населением немного, к тому же, партизанам в каком-то крупном селе не всегда было удобно и безопасно их искать, да и время на такие поиски партизаны не всегда хотели тратить. А партизанские отряды насчитывали сначала десятки, а потом сотни и тысячи человек. Поэтому и реквизиции, то есть насильственные изъятия провианта, одежды и другого необходимого для ведения партизанской борьбы имущества у мирных жителей приобрели значительные масштабы.

Сведения об этом стали поступать немцам сразу же после начала войны. В сообщении СД о ситуации на Житомирщине в июле-августе 1942 г. подчеркивалось: «Здесь население постоянно жалуется на то, что оно ночами под угрозой насилия подвергается разграблению и вымогательствам бандами и разбитыми войсками [Красной армии]»^[1082].

Через год в аналогичной сводке германских спецслужб партизаны представлены вообще как простые криминальные элементы, хотя масштаб описываемых событий говорит о том, что это были подчиненные многочисленных штабов и других инстанций «Большой земли»: «Во всех занятых восточных областях грабительские нападения в ежедневном порядке вещей… Одиночки многократно пытаются – сначала прося или воруя – получить продукты питания. Собираясь же в группы, и сумев получить оружие, они угрожают насилием и безоглядно расстреливают на месте несговорчивых, или тех, кто вообще сопротивляется. (…) В Белоруссии и Украине особенно растет число грабительских нападений. (…) Из округа Ровно сообщается о дальнейших 12 грабительских нападениях, служащих для самообеспечения бандитов продовольствием. При столкновениях с жандармерией и представителями службы порядка некоторая часть бандитов застрелена… Количество грабительских нападений в округе Житомира за несколько дней достигло 46… (…) В районе Куликовки [в Черниговской области] около 150 уличных бандитов вошли в деревню Переходовка и собирали на протяжении трех часов продукты питания у населения, в то время как остальные 150 грабителей, которые были вооружены автоматическим оружием и пулеметами, окружали деревню»^[1083].

Но далеко не всегда партизаны, особенно из небольших отрядов, были столь предусмотрительны, как в последнем случае. Нередко «хозяйственные операции» приводили к потерям в рядах советских коммандос. Развернутая аналитическая записка охранной дивизии Вермахта, описывая ситуацию на правобережной Украине, отмечала, что «помощь сельского населения является необходимой, так как партизаны должны прибегать к реквизициям продовольствия в деревнях, в остальное время они находятся преимущественно в непроходимых для нас лесах»^[1084]. Стандартное описание действий местной полиции 1941–1942 гг.: партизаны пришли за провиантом в деревню, и, получив отпор, ушли обратно в лес, либо остались на месте проведения «хозяйственной операции» – бездыханными. Например, 22 сентября на севере Сумской области (район Ямполя) в село Олино «вошли 3 партизана и собирали продукты питания. Одним полицейским и вооруженными жителями они были неожиданно атакованы и бежали, оставив продукты и 1 винтовку»^[1085].

Партизан Винницкого соединения Василий Ермоленко вспоминал о том, что в отряде Якова Мельника не было специальной заготовительной команды: «Вот сегодня этот взвод едет за едой, а завтра – другой взвод. Выделяются подводы – на них людей… А потом заходишь в хату: “Пожалуйста, что можете дать?” Чем разживутся, то и привозят… Ну, я с автоматом приду, кто мне чего не даст?.. [Бывало, что] прятали от нас еду, в землю закапывали»^[1086].

Методы убеждения крестьян были различны. Командир отряда им. Сталина Григорий Балицкий вспоминает, что в Брянских лесах встретился с партизанским отрядом под командованием Коконы-хини (комиссар – Калимуня): «Бойцы этого отряда стали рассказывать, как они в эту ночь били крестьян шомполами, которые говорили, что нет хомутов. Били шомполами не только за то, что говорили, что нет хомутов, а и тех, которые просили, чтобы у них не забирали одежду»^[1087].

Как правило, в «советских» областях у крестьян забирали лишь часть продовольствия, чтобы не обострять отношения с местным населением. Например, в немецких документах описывается случай, когда на севере Сумщины «в ночь на 17.09.[1942] бандиты вломились в Дедовчину и, угрожая, требовали у жителей продукты питания и предметы одежды. Еда была дана, одежда, впрочем, нет»^[1088]. И даже в Галиции в ходе Карпатского рейда при изъятии материальных ценностей у простых жителей ковпаковцы проявляли определенное милосердие. Бандеровский документ описывает случай, произошедший в Станиславской (сейчас – Ивано-Франковской) области: «В селе Пасечная зашел в одну хату партизан и хотел забрать лошака (помесь кобылы и осла. – А. Г.), тогда старая баба, которая была в хате, начала кричать и проклинать, чтобы он лошака не брал. На ее плач партизан оставил лошака, а просил, чтобы она дала ему есть, так как был голодный, а во время еды рассказал такое, что они очень подробно проинформированы»^[1089] о ситуации на указанной территории. Отряд действовал среди враждебного населения, поэтому Ковпак перед возвращением из рейда издал приказ: «Основное в предстоящем марше – самое строгое соблюдение конспирации. Ни один боец не должен появляться среди населения, продукты питания у населения необходимо воровать»^[1090].

С конца 1942 г. УШПД как-то корректировал – в основном, с помощью директивных радиограмм – систему приобретения партизанами материальных ценностей. Но все равно указания Центра оставались противоречивыми. В частности, 23 мая 1943 г., после проведенного на Полесье совещания нескольких партизанских командиров с представителями ЦК КП(б)У и УШПД, была принята пространная резолюция, один из пунктов которой был посвящен «хозяйственным операциям»: «Заготовку продуктов у крестьян проводить только организованно, через существующие хозяйственные команды, которые нужно укрепить наиболее сознательными, передовыми бойцами и командирами»^[1091]. Пока не известны документальные свидетельства о том, что в 1943–1944 гг. командование соединений стало наиболее преданных партизан посылать на заготовку провианта. Вожаки партизан знали, что поощрения и взыскания они будут получать за грамотно проведенные диверсионные и боевые, а не хозяйственные операции.

В этой же резолюции 23 мая 1943 г. «одергивались» и некоторые партизанские вожаки, поступавшие, с точки зрения ЦК КП(б)У и УШПД неправильно:

«Осудить и запретить вредную, непартийную практику натуральных налогов на крестьян в тылу врага, проводимую отдельными партизанскими отрядами, которая вызывает недовольство у местного населения и устанавливает неудачные, несоветские взаимоотношения с ним».

Ответственные партийные работники в силу своей удаленности от капиталистической системы производства и потребления не могли понять, что, наоборот, продуманная и четкая система взимания своеобразного «оброка» в пользу партизанских соединений и могла быть воспринята крестьянами как закономерное проявление государственной политики, а не как спонтанные и самовольные реквизиции.

Секретарь Каменец-Подольского обкома КП(б)У Степан Олек-сенко косвенно указывал на недомыслие УШПД в отношении обеспечения партизан: «На так называемые “хозяйственные операции” никто особого внимания не обращает, даже в самих отрядах смотрят на них, как на положенное. А ведь при добыче продуктов питания были крупные операции. Когда весной 1943 г. в июне и в июле месяцах у нас не было хлеба, четыре наших отряда три раза ходили на штурм городов Рокитно и Городница, чтобы отбить себе хлеба. (…) Ну разве можно считать такие операции чисто хозяйственными? Конечно, если бы не надо было ни хлеба, ни соли, то, возможно, и не ввязывались бы в бой. Но, раз надо жить, надо и воевать. Вот так и жили: воевали, отбивали и питались. К партизанам прямо относился лозунг: “Кто не работает, тот не ест”»^[1092].

Партизан Василий Ермоленко, находившийся летом 1943 г. на излечении в Каменец-Подольском соединении им. Михайлова под командованием Антона Одухи, утверждал, что в отряде продовольственное обеспечение было очень хорошим:

«И белый хлеб дают, а я белого хлеба вообще до этого в жизни не видел. Рассказывали, что хлеб – немецкий. Из немецкой пекарни. Те, кто работал там, те давали. Через агентуру Одуха получал там хлеб. Ему старосты возили. Если получат сто буханок, то – пятьдесят туда, пятьдесят – сюда»^[1093].

Воровство продовольствия нередко осуществлялось также по довольно оригинальному методу: НКВД УССР информировал партийные органы, что партизаны одного из действующих на Киевщене отрядов весной 1942 г. «под видом немецкого обоза заехали в село и забрали продукты, приготовленные для немцев»^[1094]. Проведение тех же «продовольственных представлений» периодически фиксируется и в немецких документах, в частности, конца 1942 г.:

«Известны случаи использования партизанами немецкой военной формы. В последнее время неоднократно выступали банды, обеспеченные повязками организации Тодта или вспомогательной охраны, которые грабили и притесняли ничего не подозревающее население»^[1095].

Реквизиции оставались крайне важной составляющей партизанского обеспечения до конца войны. Немецкий документ описывает довольно яркую хозяйственную операцию партизан на территории Каменец-Подольской (сейчас – Хмельницкой) области, проведенную в декабре 1943 г.:

«В 35 километрах юго-восточнее Шепетовки бандой численностью 200 человек [совершено] нападение на населенный пункт. Население ограблено, важнейшие здания разрушены»^[1096].

На территории Люблинского, Краковского, Жешувского и Варшавского воеводств Польши советские партизаны – очевидно, настроенные руководством на исполнение особой политической роли, – проводили довольно организованные изъятия продуктов:

«Маленькие большевистские отряды появляются в разных местностях для реквизиции живности. Там, где у них есть контакты с АК, получают живность от руководителей местных команд АК, в других случаях грабят»^[1097].

Петр Вершигора вспоминал о рейде по территории Польши:

«За все услуги, которые нам оказывало мирное население, за фураж, продукты питания платили деньгами по ценам, в несколько раз выше существующих немецких цен… Единичные случаи мародерства немедленно карались расстрелом на месте перед собранием населения»^[1098].

Свои особенности имело продовольственное обеспечение красных партизан в Западной Украине. С одной стороны, в этом регионе бандеровцы сорвали немцам абсолютное большинство реквизиций 1943 г. Поэтому уже с весны на руках у крестьянства оставалось большое количество продовольствия, которое националисты частично стремились сберечь у себя для грядущей схватки с НКВД. Как писал язвительный политический оппонент бандеровцев Тарас «Бульба» (Боровец), это удавалось не всегда:

«Все поставки насильно собирались с населения и “тайно” среди бела дня прятались по выкопанным среди поля и в лесах ямам… На другой день туда набегали большевистско-польские партизаны… все спрятанное имущество выкапывали и вывозили на свои базы в Белоруссии. Таким образом, Украина стала главной базой поставок для массового большевистского партизанского движения в белорусских лесах, где оно испытывало большой недостаток продуктов питания, одежды и обуви…»^[1099]

На Полесье красные партизаны часто и охотно разоряли бандеров-ские схроны с целью поживиться запасами УПА. Например, о таком случае сообщали в УШПД радисты Волынского соединения им. Ленина: «Вскрываемые богатые продсклады националистов, которые могли бы быть перепрятаны и переданы РККА, расходуются без всякой пользы, ибо ни население, ни соединение в них не нуждаются»^[1100].

С другой стороны, как уже отмечалось в главе о противостоянии красных с ОУН-УПА, националисты стремились вытеснить партизан со «своей» территории, нападая на их мелкие группы, в том числе «заготовительные команды».

Действия бандеровцев и негативное отношение западноукраинского населения к советским формированиям привело к тому, что, во-первых, большинство красных озлобилось на народ, во-вторых, не видело возможности склонить местных украинских жителей на свою сторону.

Поэтому реквизиции партизан в Западной Украине, если красным позволяла оперативная ситуация, в основном носили характер тотального грабежа (правда, почти не касавшегося внешне лояльного коммунистам польского населения).

Приведем несколько типичных описаний бандеровцами действий их коммунистических коллег.

Юго-западные районы БССР, август 1943 г.:

«Красные стараются грабить те территории, которые находятся под контролем УПА, и это приводит к враждебности жителей к красным, а еще больше тяжелая доля – населения из УПА»^[1101].

Та же территория два месяца спустя:

«10.10.43 г. в Дивини. Религиозный праздник, на который сошлось много людей. Во время Божей службы со стороны Ягвиново приехало 4 телеги красных, оцепили церковь и у присутствующих в церкви снимали шубы и обувь…»^[1102]

Стык Ровенской и Каменец-Подольской областей, сентябрь 1943 г.:

«Заметно красных партизан, которые взрывают железные дороги, грабят села, уничтожают зерно, мобилизуют молодежь в партизаны. Через район 3 раза проходили советские партизаны с востока на запад. По селам все забирают: последнюю соль из солонок, одежду, даже соленые огурцы и мед из ульев»^[1103].

Волынская область, тот же период: «Большевистские партизаны. Действуют в лесах Цуманского района. В этом месяце также начали свои действия в южной части Колковского района… Их работа сведена к беспощадному грабежу. Каждого задержанного обдирают дочиста – из одежды и обуви – и голого отпускают, при этом не обходится без побоев. (…) 14.09. Большевистская банда ограбила с. Бере-стяны (Цуманский район). Даже сдирали с людей башмаки и одежду на улицах. И все искали членов ОУН»^[1104].

Во Львовской области в апреле 1944 г. действия красных носили столь же беспощадный характер: «Первой жертвой этой банды пали с[ела] Товмач и Дальнич. Голодная банда в хатах грабила все, что попало… Забирают буквально всю одежду, даже детскую. Из еды берут хлеб, масло, яйца и сахар; готового и солонины обычно не берут (боятся, чтобы не было отравлено)»^[1105].

В первую очередь имущество забиралось у семей подпольщиков ОУН и бойцов УПА даже в тех случаях, если они оставлялись в живых.

Некоторые командиры все же были озабочены, если так можно выразиться, «сохранением лица» даже на территории Западной Украины.

Например, в письме 10 декабря 1943 г. командир Ровенского соединения № 2 Иван Федоров предлагал командиру Черниговско-Волынскогого соединения Алексею Федорову произвести раздел «податных деревень»: «Вижу, что ни хера не получится, если мы не наведем порядок, хотя и нежелательный, но практика показывает, что необходимый в части территорий. Нет того дня, чтобы не докладывали мои люди о встречах в одних и тех же селах с твоими. Результат от этого таков, что тянем от одного же дядьки в день несколько раз. Ясно и справедливо народ обижается. Прошу, давай договоримся и закрепим так, чтобы знал весь личный состав, территорию для заготовки продовольствия, одежды и одновременно разведки и работы с населением… Почему я этого хочу, потом чтобы не пачкали на нашу работу с народом»^[1106].