Текст книги "Тайна Дикой Розы"
Автор книги: Альберто Альварес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)
Не дожидаясь ответа, доктор Рамирес спешно покинул столовую.
На обратном пути Дульсина заглянула на кухню. Доктор Рамирес сидел, подперев голову руками. Услышав шум, он поднял воспаленные, измученные глаза. Дульсине захотелось подбодрить его.
– А вы, оказывается, прекрасный актер, доктор Рамирес, – игриво сказала она. – Не сменить ли вам профессию? Вы имели бы грандиозный успех, уверяю вас.
– Да-да, если бы еще пару-тройку репетиций, то, пожалуй, неплохой получился бы спектакль. А так чуть было с треском не провалился. – Слабая улыбка вспыхнула и быстро погасла в резко обозначившихся складках возле рта. Доктор неохотно принялся за еду, казалось, что каждое движение стоило ему большого труда.
Дульсина стояла рядом, но он ее как будто не замечал. Продолжить болтовню она не решалась, но уйти незамеченной ей не хотелось. Опомнившись, доктор поднял глаза на девушку.
– Извините, сеньорита, мне надо поторопиться, чтобы сменить Селию. Я был бы вам признателен, если бы вы ее не особенно загружали сегодня.
И он вновь продолжил трапезу.
Перед обедом, блуждая по дому, Дульсина увидела, как Селия старательно гладила костюм. Дульсина узнала неизменное облачение доктора Рамиреса.
– Сеньорите Кандиде лучше, – сказала Селия, – она сейчас спит. А доктор пошел отдохнуть, он еле на ногах держался. Я устроила его наверху, в угловой спальне. Ох, сеньорита Дульсина, что ночью-то было, – запричитала Селия.
От ее рассказа, прерываемого вздохами и горькими восклицаниями, у Дульсины похолодело внутри. Ее бедная сестра, оказывается, едва не отправилась к праотцам. То Кандиду сотрясали судороги, то она теряла сознание, то сердце отказывалось ей служить. И всю ночь над девушкой священнодействовал всемогущий доктор Рамирес.
– У него золотые руки, сеньорита. И золотая душа, – добавила Селия, бережно расправляя поношенный пиджак доктора. – Вот бы ему костюм поновее. Вы бы намекнули дону Леонардо.
Дульсина усмехнулась. Кто его знает, почему доктор не может позаботиться о новом костюме. Дульсине было известно, что сеньор Линарес платит врачу неплохо, да тот и в других местах подрабатывает. Наверно, Рамиресу просто не хватает женского глаза. Интересно, отчего он не женится?
Эти размышления прервал голос Селии.
– Теперь-то сеньорите Кандиде здорово полегчало, ее и не узнать. Только уж очень слаба. Сейчас закончу гладить и пойду загляну к ней. Так что теперь вам не стоит беспокоиться. Раз доктор сказал, что все будет в порядке, значит, так оно и есть.
ГЛАВА 26
Шторы были раздвинуты, утреннее солнце освещало чисто прибранную комнату. Кандида в вышитой белым шелком сорочке опиралась на подушки и уписывала завтрак, сервированный на подносе. За дни болезни она изголодалась и теперь дала волю своему аппетиту. Рядом в кресле сидела Дульсина и улыбалась, поглядывая на сестру.
Несколько дней доктор Рамирес неотлучно находился в доме Линаресов. Каким образом он договорился с клиникой, сказать было трудно. Но Дульсина случайно услышала телефонный разговор, в котором доктор по-свойски просил кого-то выручить его. Дон Леонардо, тронутый такой заботой как о нем самом, так и его дочери, не знал, как отблагодарить врача.
– Я, конечно, заплачу ему за услуги, – делился отец с Дульсиной, – но особый знак внимания был бы очень кстати. Посоветуй что-нибудь, дочка, вы, женщины в таких вопросах мудрее.
Дульсина была согласна, что в сложных поворотах недавних событий доктор Рамирес проявил себя больше чем просто врач. Но она уже начинала на него сердиться' Доктор в прошедшие дни распоряжался в доме почти как хозяин. Даже Селия подчинялась ему больше, чем Дульсине. Шофер Хаиме не раз выполнял его поручения – ездил за лекарствами, за инструментами, а однажды на пару часов возил в клинику и послушно ждал, пока доктор завершит свои дела. Кроме того, доктор Рамирес настолько ограничил посещения комнаты больной, что Дульсина почувствовала себя оскорбленной. «Этот Рамирес разлучил меня с любимой сестрой. Что он себе позволяет?» – говорила она себе.
– Папа, подари ему приличный костюм, – сказала Дульсина отцу в ответ на его вопрос. Она прекрасно понимала, как будет воспринят такой «подарок», но желание выместить свою досаду оказалось сильнее.
– Что ты, Дульсина! Это же неприлично!
– Не более неприлично, чем ходить в таких обносках, – горячо возразила Дульсина. – Может быть, это заставит его призадуматься о том, что в почтенных домах принято появляться в пристойном виде. Ведь он не нищий, ты же ему неплохо платишь.
– Но что мы можем знать о его финансовых проблемах? – пытался возражать дон Леонардо.
– По-моему, он просто не придает значения одежде, – сказала Дульсина. – Но ведь в конце концов это может повредить его карьере.
– Пожалуй, ты в чем-то права, но как это сделать, чтобы не оскорбить его? Он ведь гордый парень, – задумчиво произнес дон Леонардо.
– Ах, папа, нет ничего проще, – отозвалась Дульсина. – Он же сейчас днюет и ночует у нас, ему некогда съездить домой переодеться. Селия каждый день дает ему свежее полотенце, почему она не может предложить ему свежий костюм?
Стараниями Дульсины костюм был приобретен. Селии было приказано отправить старый костюм в чистку, чтобы у доктора не было выбора. Явление обновленного доктора Линаресам состоялось за завтраком.
Тайное желание Дульсины продемонстрировать изысканный вкус сыграло с ней злую шутку. Костюм годился для торжественных случаев, но никак не для визитов домашнего врача, да еще такого нескладного. Оба мужчины не знали, куда девать глаза, даже Дульсина промолчала. Доктор сдержанно поблагодарил за внимание и твердо попросил вычесть стоимость костюма из его жалованья. На следующий день он вновь облачился в свой старый костюм, который – Дульсина была вынуждена это признать – портил его внешний вид гораздо меньше.
Как только Кандиде стало лучше, доктор почти перестал появляться в доме. Надо было наверстывать упущенное в клинике, да и частная практика Рамиреса расширилась. Доктор уехал, а «особый знак внимания» остался. Когда Селия доложила сеньору Линаресу о «забывчивости» доктора, тот сказал: «Спрячь его подальше, с глаз долой», после чего костюм был отправлен в кладовую с хламом.
– Я словно вернулась с того света, – говорила Кандида сестре, глотая горячее какао.– Иногда мне казалось, что я уже умерла. Даже ангелы мерещились. Но каждый раз ангелом оказывался доктор Рамирес.
– А крыльев ты у него случайно не видела? – спросила Дульсина. Но, заметив восторженный взгляд сестры, саркастически добавила: – Кандида, ты, часом, не влюбилась в своего благодетеля?
Кандида неожиданно посерьезнела:
– Мне кажется, что да. Глупо, наверно, а?
Дульсина, никак не ожидавшая подобного ответа, лишилась дара речи. Она уставилась на сестру, пытаясь понять, не ослышалась ли она. Придя в себя, Дульсина пробормотала:
– Ты еще нездорова. Ты определенно нездорова.
– Когда он осматривал меня, – говорила Кандида, будто не слыша сестру, – я не просто стеснялась... Я скажу тебе правду: его прикосновения меня волновали.
– Так вот в чем дело, – заговорила Дульсина. – Он никого не допускал до тебя, а сам...
– Не смей! – крикнула Кандида.– Ты во всем видишь одну грязь! – Она всплеснула руками. На ее ложевых сгибах темнели точки уколов.
Дульсина вспомнила, при каких обстоятельствах она помогла доктору делать внутривенную инъекцию и прикусила язык.
– Успокойся, Кандида, тебе нельзя волноваться, – уже мягче сказала она. —Ты благодарна ему за свое спасение, и именно чувство благодарности говорит в тебе. Не обманывай себя, сестренка!
– Мне хотелось, чтобы он поцеловал меня, – продолжала исповедоваться Кандида. Слова Дульсины вновь прошли мимо ее сознания.
– И он сделал это? – Насторожившись, Дульсина взяла сестру за руку.
– Если бы! – вздохнула Кандида. – Успокойся, ничего он такого не делал, лечил меня, и только.
– Ты уже практически поправилась, – заговорила Дульсина. – Мы будем часто выезжать из дома, и вся эта дурь уйдет из твоей головы. Ты просто засиделась в четырех стенах, где никого, кроме него, не видишь, вот тебе и почудилось невесть что.
Но Кандида упрямо покачала головой:
– Нет, Дульсина, мне кажется, что все это началось уже давно. Ты его совсем не знаешь. Тебе стоит кого-то невзлюбить, и ты делаешься как слепая, ничего не хочешь видеть. Доктор Рамирес для тебя и коротышка, и руки у него не те... Знаешь, когда у меня был жар и он прикасался руками к моему лбу, это было такое блаженство!
Слова сестры задели Дульсину. Это она-то слепая? Она ничего не видит? Доктор в самом деле невысок ростом. Разве можно его сравнить, например, с рослым Алехандро? Воспоминание об Алехандро обожгло ее. Студент позвонил ей на следующий день после происшествия в ресторане. В доме еще сохранялась тяжелая атмосфера тревоги, дурных предчувствий, страхов, и в этот момент раздался телефонный звонок.
Трубку взяла Дульсина. Она плохо помнила, что пытался ей нетвердым голосом сказать Алехандро, но свои собственные слова помнила прекрасно: «Извините, сеньор Кастаньос, меня нет дома и никогда больше не будет». «Да, – вздохнула Дульсина, – высокий рост еще ничего не значит. И холодные руки тоже, если ими надо попасть иглой в тонюсенькую вену. У него золотые руки, так, кажется, сказала Селия?
– ...а он говорил, что бояться не надо, – продолжала Кандида свою исповедь. – И действительно, было совсем не больно. Он все умеет, и так хорошо успокаивает. С ним мне было даже не страшно умереть.
«Умереть! Она и впрямь могла умереть, – подумала Дульсина.– И он спас Кандиду, этот коротышка». Она назвала его коротышкой по привычке, понимая, что это прозвище лучше забыть. Пускай он спас Кандиду, но ведь он всего лишь врач, при чем же здесь любовь?
– ...и тогда он посмотрел на меня так, словно я ему тоже небезразлична. Но потом отвернулся. Он такой стеснительный. Но я чувствую, что я ему небезразлична, поверь мне, Дульсина.
Дульсина встрепенулась. Как, этот коротышка позволил себе заинтересоваться сеньоритой Линарес? «Это уже слишком, милый эскулап», – подумала она. Впрочем, если бы он вздыхал по самой Дульсине, разумеется, без каких-либо надежд, тогда... нет, даже и тогда это было бы непозволительно.
– Успокойся, Кандида, ты уже не соображаешь, что говоришь. Не знаю, кто там из вас кому небезразличен, но лучше, если ты не будешь забивать себе голову глупостями. Ты Линарес, а кто он такой? Об этом ты подумала?
– Подумала, – со вздохом сказала Кандида. – По-моему, в этом мире не все справедливо.
– Не спорю, но мир таков, какой он есть. И не нам с тобой его переделывать, – сказала Дульсина и начала задвигать шторы на окне. – Тебе пора отдохнуть. Не забывай, не каждый рожден быть избранным, но если уж рожден, то должен быть достойным своего происхождения. Так угодно Всевышнему, сестренка.
С этими словами Дульсина, гордо подняв голову, удалилась из комнаты.
ГЛАВА 27
Когда доктор Рамирес вновь посетил дом Линаресов, он первым делом наведался к Кандиде и тщательно осмотрел ее. Доктор объявил, что она здорова и может выходить из дому. Затем он уединился с доном Леонардо в его просторном кабинете.
По звонку хозяина Селия сначала подала им кофе, через некоторое время джин с тоником, потом опять кофе, но уже с сэндвичами, и, наконец, апельсиновый сок. Как она ни старалась, ей не удалось узнать, о чем разговор. Она только сделала вывод, что разговор серьезный, так как лицо дона Леонардо было крайне озабоченным, а на лбу доктора Рамиреса обозначилась глубокая складка.
О переговорах в кабинете было доложено сестрам Линарес – Кандиде, которая с радостью выпорхнула из надоевшей спальни, и Дульсине, вернувшейся с прогулки по саду. Сестры, перебивая друг друга, забросали Селию вопросами, она добросовестно отвечала, но сведения были чересчур скудными, чтобы сделать выводы.
Кандиде пришла в голову шальная мысль, и щеки ее залились стыдливым румянцем. Что, если доктор Рамирес просит у отца ее руки? Нет, это было бы слишком хорошо. Во время сегодняшнего врачебного осмотра Рамирес был, как никогда, деловит. Прослушивая сердце или измеряя давление, он боялся встретиться с ней глазами. Кандида пыталась завести с ним дружескую беседу, но словно натыкалась на неприступную стену. Он отвечал односложно, и временами девушке казалось, что он ее не слушает Кандида даже обиделась. А под конец он улыбнулся ей той открытой, белозубой улыбкой, от которой она теряла голову.
Когда это началось? Он улыбался ей чуть ли не с первого дня своего появления в доме, но когда эта улыбка стала сводить ее с ума? Кто знает. Нет, разумеется, ее предположение нелепо, ведь иначе Рамирес хотя бы намекнул ей. Дульсина права, надеяться не на что, все это глупости. Но ведь не зря говорят, что надежда умирает последней. Разговор еще не окончился, а значит, надежда жива. Кандида пыталась строить другие предположения, но все они казались несерьезными, мелкими, смешными.
«Он чего-то хочет от отца?– думала Дульсина. – Может быть, денег?» Такое объяснение удовлетворило бы ее, но оно было слишком маловероятным. Доктор гордец, он не станет одалживаться или просить о прибавке. Впрочем, о прибавке он мог бы попросить, но тогда разговор не был бы таким затяжным. А вдруг история в ресторане получила огласку? Дульсину бросило в жар.
– Пойду-ка посмотрю, не вышли ли они из кабинета. Что-то засиделись,– сказала Селия и направилась наверх.
«Нет, не может быть, – пыталась успокоить себя Дульсина. – Бенито вывел Кандиду аккуратно, шума не было. А что, если эта веселая компания распустила сплетни? С них станется. Что тогда?» – Дульсина чувствовала, что реальной опасности быть не должно, но паническая боязнь слухов, которые блуждают из гостиной в гостиную, мешала ей сосредоточиться. Встревоженная, она даже не услышала торопливых шагов Селии.
– Доктор Рамирес нас покидает, – невесело сообщила служанка.
– Так он не пообедает с нами? – удрученно спросила Кандида. Она поняла, что разговор с отцом был не о ней.
– Он уезжает в Европу. Приходил к дону Леонардо проститься. – Голос Селии дрогнул.
«Все кончено»,– подумала Кандида. Ей показалось, что земля уходит из-под ног.
– Сеньорита, вам плохо? – Селия подскочила к ней и помогла добраться до кресла. – Вы так побледнели! Я сбегаю за доктором.
– Нет, не надо! – вскрикнула Кандида. – Сейчас все пройдет, просто я слишком много времени провела в постели, – добавила она, стараясь говорить нормальным голосом. – Селия, проводи меня в спальню.
«Скорее, скорее в спальню, – думала Кандида. – Лечь, закрыться и плакать, плакать... Зачем он уезжает? Зачем?» Слезы хлынули из ее глаз прежде, чем она успела уединиться.
«Бог мой, значит, дело не в слухах,– облегченно вздохнула Дульсина. – Так значит, он уезжает. Но что с Кандидой? Ах да, она, бедняжка, влюблена. Вот и пусть уезжает. Эта глупышка скорее излечится от чепухи, которой она забила себе голову».
Доктор Рамирес согласился пообедать в доме Лина-ресов, сломленный настойчивостью дона Леонардо. Он надеялся быстро распроститься с семейством и поскорее уйти, чтобы никогда больше не появляться. Но прощание с хозяином неожиданно затянулось, а теперь еще и обед...
В те дни, когда он боролся за жизнь Кандиды, он не давал себе отчета в своих чувствах. Часы, проведенные у ее постели, когда он следил за каждым ее вздохом, за каждым движением ее нежного лица, за каждым ударом сердца, вымотали бы и двужильного. А доктор держался, чувствуя, что если с ней случится непоправимое, то ему незачем будет жить.
За время своей работы доктору Рамиресу довелось видеть немало смертей. Что поделаешь, такова доля врача, и не он первый, не он последний изо дня в день балансирует между жизнью и смертью тех, кто ему доверился.
Но с Кандидой все обстояло иначе. Когда доктор Рамирес оставил ее на попечение домашних, он с головой окунулся в работу в клинике, успевая навещать и своих пациентов в частных домах. Голова его была занята, руки тоже не знали покоя, но душа... Душа оставалась рядом с девушкой, такой нежной, беззащитной и... любимой.
Зачем обманывать себя? Он врач и должен ставить диагноз беспристрастно. Роберто Рамирес сознавал, что полюбил, и полюбил впервые в жизни. Разумеется, он не был аскетом, но подобного не испытывал никогда.
Если бы не отшлифованная опытом, вернее, не столько опытом – ведь он был еще молод – сколько безупречной добросовестностью привычка не упускать никаких мелочей, то влюбленный доктор мог бы и наломать дров. Но он знал свое дело. Ему был чужд снобизм многих его коллег, которые не снисходили до того, с чем может справиться и медсестра. Такое отношение к работе он унаследовал от отца, привыкшего оказывать помощь в одиночку. В клинике мало кто приветствовал методы работы доктора Рамиреса, над его врачебной «всеядностью» даже подтрунивали. Но – до тех пор, пока им не заинтересовался приятель доктора Лопеса.
Седовласый европеец, светило кардиологии, прибыл поделиться своим воистину уникальным опытом с заокеанскими коллегами. Зорким оком опытного врача он углядел доктора Рамиреса и осторожно наблюдал, как бы невзначай заходя на процедуры и пролистывая истории болезни. А затем предложил стажировку в своей клинике. Друзья поздравляли доктора Рамиреса, но тот, ко всеобщему удивлению, отказался. Мудрый европеец посоветовал подумать еще и, уезжая, сказал, что предложение остается в силе.
Сейчас доктор Рамирес решил его принять. Он вспомнил, как мать тревожилась о его личной судьбе, а сам он только посмеивался. «Ты кардиолог, сынок, – говаривала сеньора Рамирес, – а своего сердца не знаешь. Если ты полюбишь, то любовь твоя будет безграничной». Теперь доктор понял, что его мать была права. Случилось то, чего она боялась, как Божьего гнева. Неудачная любовь. Как мог он надеяться на руку и сердце сеньориты Линарес? Она никогда не полюбит его, вчерашнего провинциала, с внешностью простолюдина и дурными манерами. Да и что он может предложить Кандиде? Крохотную квартирку? Венчание в костюме, которого он сам стыдится? Или для такого случая вновь всплывет тот костюм, преподнесенный ему как подаяние?
Несколько лет назад, окрыленный первыми успехами, доктор Рамирес сделал своим родителям щедрый подарок. Он купил им в рассрочку дом. Всю жизнь они мечтали о таком особнячке с большой столовой, старомодной гостиной, с садом. Мать была счастлива, но отец неодобрительно покачал головой.
– Ты поспешил, сынок,– сказал старый доктор,– нам с матерью было неплохо и в прежнем доме. А ты взвалил на себя слишком тяжелую ношу. Ты думаешь, что обрадовал меня? Я же знаю, сколько тебе придется работать, ведь ты еще молод. Доходы врача зависят не столько от его умения, сколько от репутации. А чтобы заслужить хорошую репутацию, нужны годы и годы.
Отец был прав. Роберто Рамирес переоценил себя. Но даже и без немалых выплат за родительский очаг сеньорита Линарес ему не пара. Надеяться на ответную любовь просто смешно! Пожалуй, можно сказать, что за время их общения в доме Линаресов они с Кандидой подружились. Но разве теперь он сможет довольствоваться дружбой?
После тяжких раздумий доктор Рамирес понял, что он должен оставить дом Линаресов. Но как это сделать, что сказать дону Леонардо? И тут он вспомнил о предложенной стажировке и ухватился за нее, как утопающий за соломинку. «Там будет хорошая практика, – доктор пытался рассуждать рационально, – платить будут прилично, и... он расстанется с Кандидой и даже случайно не сможет встретиться с нею. Больно? Но кто, как не врач, должен знать, что раны без боли не заживают».
Последний обед в доме Линаресов был невеселым. Дон Леонардо больше не пытался уговорить доктора изменить свои планы, и без того он битый час старался, чуть ли не упрашивал. А Кандиды за столом не было. Селия доложила, что она прилегла отдохнуть и уснула.
«Вот и хорошо,– горестно подумал доктор Рамирес. – Лучше сразу и навсегда».
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ГЛАВА 1
Строки из дневника Паулетты Монтеро де ла Рива:
«Завтра уже мой двадцать второй день рождения. Как я, бывало, ждала этот день, как готовилась, когда была маленькой девочкой! Мне снились сказочные подарки, которые принесут друзья и гости папы и мамы, море цветов, сладостей... Мне так нравилось, когда незнакомые взрослые сеньоры и их жены называли меня «маленькой принцессой». Я всегда загадывала, что в этот день будет хорошая погода и обязательно будет светить солнце, чтобы утром меня разбудил первый солнечный луч. Я вскакивала и находила рядом с кроваткой волшебные подарки родителей. Они знали, как я люблю их сюрпризы. Обычно утром мама и папа...»
Рука Паулетты остановилась. Она вспомнила, какими далекими теперь стали для нее слова «мама» и «папа». Как далеко в прошлое ушло то время, когда она называла так своих родителей. Она посидела еще несколько минут, стараясь не расплакаться, а затем с силой захлопнула дневник. Она не могла больше писать. За окном продолжался дождь.
Паулетта поразилась странной мысли, что сегодня ей уже все равно, светит ли солнце или идет дождь. Ей безразлично, какая погода будет в ее двадцать второй день рождения.
Неожиданно в дверь постучали. Паулетта вздрогнула и обернулась – на пороге стояла донья Росаура, строгая и бесстрастная, как всегда.
– Ты снова за свое? Опять плачешь? – мать казалась раздраженной. – Ничего не понимаю. Завтра ведь у тебя день рождения.
Паулетта опустила голову и посмотрела на свой дневник. Только ему она доверяла теперь свои мысли, страхи и переживания. Она начала вести его сразу после ужасных событий, унесших в одночасье жизнь ее возлюбленного и ее отца. Сначала она наяву часами разговаривала с ними, затем перестала, но они приходили к ней во сне. Наконец, Паулетта завела дневник, в котором примирила отца и Педро Луиса. Они оба в ее воображении были по-своему правы. Она ежедневно делала записи в дневнике. Это успокаивало ее и давало силы, чтобы жить дальше.
На этот раз донья Росаура только покачала головой, увидев, что дочь опять сидит над дневником.
– Все пишешь? – сказала она. – Думаешь, от этого станет легче? А кто поможет мне? Кто вернет мне моего мужа?
Донья Росаура очень тяжело пережила гибель дона Карлоса. Сначала она обвиняла во всем случившемся Паулетту, затем, увидев, что дочь скорбит вдвойне, мать стала более сдержанной. Теперь она обращала свои вопросы к кому-то несуществующему, бестелесному.
– Мама... – Паулетта обернулась к донье Росауре. – Ты же знаешь, я ни в чем не виновата. И у меня такое же горе, как и у тебя. Прошло уже четыре года, а я не могу забыть ни отца, ни Педро Луиса. Господи, почему же все так жестоко в этом мире... – Паулетта вновь повернулась к окну и заплакала. Еще одна страница ее дневника была мокра от слез.
Донья Росаура постояла еще с минуту, видимо, подбирая нужные слова, но затем, решив, что никакие слова не помогут несчастью, обрушившемуся на их семью, молча вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
Почти четыре года прошло со дня трагедии, разразившейся в семье Монтеро де ла Рива, и отношения между матерью и дочерью, казалось, приобрели спокойный, «повседневный» характер. Но донья Росаура по-прежнему оставалась жесткой и непреклонной. Впрочем, теперь, лишившись постоянной поддержки мужа, она была уже не столь властна и категорична, как раньше. Паулетта к тому же повзрослела, и мать понимала это. Донья Росауpa уже не следила за ней, как это было прежде, и даже позволяла ей до некоторых пределов вести самостоятельную жизнь.
Все эти четыре года Паулетта безуспешно разыскивала свою Розиту. После того ужасного дня, когда она отдала девочку Томасе, прачка больше не появлялась. Паулетта, разумеется, сама просила ее об этом, но теперь ее все больше и больше тревожило то, что она ничего не знает ни о Томасе, ни о девочке. Она молила Бога, чтобы тот помог ей отыскать Розу, но шли недели, месяцы, годы... а о ее ребенке не было никаких известий.
Постепенно Паулетта приобретала привычку всматриваться в лица девочек возраста ее Розы, которые встречались на улице, и тщетно пыталась увидеть в них черты потерянной дочери. Несколько раз она даже подходила к какой-нибудь девочке, расспрашивала ее, дарила жевательную резинку или конфеты. Официальное обращение в полицию также не принесло удачи – Роза и Томаса пропали бесследно, и где их искать, не знал никто.
Паулетта вела довольно уединенный образ жизни, выходила из дома нечасто и обществу предпочитала одиночество. Она редко общалась даже с матерью, которая, без сомнения, чувствовала, что дочь сильно изменилась за последнее время, и старалась не навязывать ей свое общество, так же подолгу оставаясь у себя в комнате.
Казалось, происшедшая трагедия навсегда наложила печать на жизнь в доме Монтеро де ла Рива и никто уже не в силах что-нибудь поправить или изменить.
– Этот судебный процесс слишком затянулся. Уже столько лет я не могу покончить с этой глупой историей! То одно, то другое... – супруга банкира сеньора Хортензия Мендисанбаль была совершенно не в духе.
Уже несколько лет шел ее бракоразводный процесс с мужем, и она не могла дождаться того часа, когда, наконец, обретет долгожданные свободу и богатство.
– Этот мерзавец все тянет и тянет, что-то там выясняет со своим адвокатом...
– Не волнуйтесь так, сеньора Мендисанбаль, – Хуана Мария Ортегас, бывшая секретарша покойного Армандо Маркоса, налила клиентке стакан воды и бросила туда таблетку успокоительного. – Выпейте, пожалуйста, донья Хортензия. Это вам поможет успокоиться.
Сеньора Мендисанбаль взяла стакан и сделала несколько глотков.
– Вы же знаете, произошло множество совершенно непредвиденных неприятностей,– продолжала Хуана Мария. – Теперь мне придется иметь дело не с Карлосом Монтеро, а с его женой.
– Ну что тут такого? – спросила Хортензия.
– Постарайтесь понять, – Хуана Мария теряла терпение, хотя старалась говорить спокойно и вежливо. – Для покойного Карл оса Мигель Вильярреаль был врагом, а его жене он родной брат.
– Но она его, кажется, тоже не очень-то жалует.
– Верно, но жалует она его или нет, однако прекрасно помнит, что ее брат до сих пор сидит в тюрьме и что именно я принесла Карлосу ту запись, которая затем фигурировала на суде. Так что трудно предположить, что она будет разговаривать со мной с удовольствием.
– Не знаю, – пожала плечами донья Хортензия. – По-моему, все должно быть нормально. Ведь после того, как я за гроши продала, точнее, якобы продала Карлосу всю свою недвижимость, судьи посчитают меня достаточно бедной женщиной, а потому поделят все, что есть у Роке, между нами. А потом я официально выкуплю все обратно и стану еще богаче. Вы все прекрасно придумали, Хуана Мария, вы просто гениальная женщина!
– Но кто бы мог подумать, что Карлоса убьют... – задумчиво покачала головой сеньорита Ортегас. – А бракоразводный процесс продлится не год, как мы предполагали, а целых четыре года. Кроме того, мы совершенно не знаем, что за птица эта Росаура Монтеро. Вы должны сходить к ней.
– Я? Нет уж, я лучше останусь в тени, – покачала головой Хортензия.
– Она может не захотеть говорить с доверенным лицом и потребовать личной встречи с вами.
– Но это же все одни предположения! – простонала сеньора Мендисанбаль. – Делайте так, как я вас прошу.
– Но сеньора Мендисанбаль... – неуверенно пыталась возражать Хуана Мария.
– Я сказала! – рассердилась Хортензия. – Или вы у меня больше не работаете. Поищите другое место, где вам будут платить такое же хорошее жалованье!
– Хорошо, – сухо произнесла Хуана Мария. – Завтра же я пойду к донье Росауре.
– Ну вот, это уже другой разговор, – улыбнулась Хортензия. – И лучше не говорить ей, от чьего имени вы выступаете.
Хортензия открыла сумочку и вынула оттуда внушительную пачку денег.
– Вот вам на непредвиденные расходы.
Увидев деньги, сеньорита Ортегас смягчилась. На ее губах заиграла слабая улыбка:
– Хорошо, сеньора Мендисанбаль, я попробую завтра же все уладить.
Хортензия прекрасно знала, что за деньги можно купить все на этом свете или почти все, а тем более услуги самых опытных адвокатов. К тому же она знала, что за Хуаной Марией водятся кое-какие слабости, и умело играла на этом.
С того дня, как погиб Педро Луис, каждый четверг в день его смерти Паулетта исправно посещала храм, где могла спокойно предаваться воспоминаниям о покойном возлюбленном, не опасаясь нескромных взглядов посторонних. Там она проводила долгие часы в горе и покаянии.
По дороге в церковь Паулетта часто заходила в небольшую цветочную лавку, что находилась неподалеку.
Сегодня она, как обычно, забежала туда на минуту, чтобы купить букетик любимых белых роз. Цветочница, хорошо знавшая свою постоянную покупательницу, провела Паулетту в оранжерею за лавкой, где можно было увидеть даже некоторые весьма экзотические цветы. Засмотревшись на хрупкие лепестки белых орхидей, девушка остановилась. Внезапно она услышала рядом с собой голос. Он принадлежал мужчине лет тридцати с приятной наружностью. Он задумчиво рассматривал цветы, затем выбрал букет и заметил:
– А мне нравятся гиацинты. Неброская, не сразу заметная красота. А вам, я вижу, особенно нравятся белые цветы.
– Почему вы решили, что они мне особенно нравятся? – рассеянно спросила Паулетта, даже не взглянув на неожиданного собеседника.
– Если бы дело обстояло иначе, – ответил мужчина, – вы бы не покупали каждый четверг непременно белые.
Паулетта обернулась:
– Откуда же вам известно, что я бываю здесь каждый четверг?
– Моя контора находится как раз напротив лавки, на втором этаже. И каждый четверг в одно и то же время я вижу, как вы заходите в этот магазин и выходите отсюда с букетом белых цветов, чаще всего роз.
– И долго вы уже наблюдаете за мной? – Паулетта выбрала подходящий букет и расплатилась.
– Уже два месяца, – ответил мужчина. – С тех пор, как моя фирма переехала сюда. Извините, возможно, вам неприятно это услышать, но у вас всегда такое грустное лицо. – Он нерешительно направился к выходу вместе с Паулеттой.
– А вам это кажется странным? Вы, наверное, полагаете, что человек должен быть всегда оптимистичным и довольным жизнью?– спросила Паулетта, выходя из магазина.
– Нет... – задумчиво ответил незнакомец. – Просто в вас есть что-то особенное... Такое, чего нет в других, кого я ежедневно вижу из моего окна. – Мужчина указал на окно своей конторы в доме напротив.
Паулетта мельком взглянула в указанном направлении, а затем вновь – уже с некоторым интересом – обернулась к своему неожиданному собеседнику:
– Извините, но мне нужно идти... Всего доброго, – Паулетта попрощалась и медленно пошла по направлению к церкви.
– Всего доброго, сеньорита... – услышала она вслед.
