Текст книги "Тайна Дикой Розы"

Автор книги: Альберто Альварес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)

ГЛАВА 5

 Вскоре беременность Аугусты стала очевидной для всех. Аугуста много времени проводила в саду или у открытого окна, читая или вышивая. Привычку слушать музыку по радио она тоже сохранила, только теперь в ее распоряжении был последней модели радиоприемник с безграничным выбором музыкальных передач.

Аугуста любила, когда в комнате с ней находилась Канди. Кандида возилась с куклами, рисовала или листала книги с картинками. Аугусте казалось, что у них с Кандидой много общего – хотя бы любовь к музыке и одиночеству. Иногда они поглядывали друг на друга и улыбались.

Но Аугуста никогда не улыбалась Кандиде в присутствии Дульсины, смутно чувствуя, что ничего хорошего Канди от этого не будет.

Действительно, Дульсина зорко следила за взаимоотношениями мачехи и сестры, смутно чувствуя возникающую близость и решив во что бы то ни стало ее не допустить. Она обладала безотказным оружием. Стоило ей сказать: «Ты предаешь нашу мамочку!», как Канди начинала плакать и боялась лишний раз взглянуть в сторону Аугусты.

Конечно, Аугусте следовало бы проявить настойчивость и постараться превратить в свою дочку хотя бы одну из девочек. Платье, сшитое вместе для куклы Кандиды, книга, прочитанная друг другу по очереди, а, главное, расспросы о Луисе, о которой Канди готова была говорить бесконечно,– все это навсегда сдружило бы их.

Возможно, беременность Аугусты наступила слишком скоро, и при этом протекала довольно тяжело, что Аугуста старалась скрывать. Так или иначе, Аугуста уступила Кандиду влиянию Дульсины.

В один прекрасный день сестры увидели в окно, как их отец осторожно ведет Аугусту к автомобилю, они садятся в него и уезжают.

– Поехали в больницу, – сказала Дульсина.

Кандида вспомнила, как два года назад так же осторожно отец вел к машине маму. Ее тоже увезли в больницу, и оттуда она не вернулась. А вдруг и Аугуста тоже умрет? Женщины иногда умирают от родов... Расстроенная воспоминаниями о матери, Кандида совсем упала духом. Она почувствовала, что очень хочет, чтобы Аугуста поскорее вернулась обратно, живая и здоровая.

Канди благоразумно скрыла эти переживания от Дульсины. Но та была занята размышлениями другого рода, и волнение Канди ускользнуло от нее

– А что, если этого нового ребенка папа полюбит больше, чем нас? – вслух рассуждала она.

Сестры посмотрели друг на друга.

– И что же тогда будет? – спросила Канди.

– Много чего не слишком приятного для нас, – ответила дальновидная Дульсина, чей ум стратега охватил все возможные минусы от такой перемены: от сокращения разных мелких поблажек до уменьшения доли наследства.

– Что же нам делать? – растерянно спросила Канди.

– Надо доказать отцу, что мы очень хорошие дочери, – решительно заявила ее сестра, – что немногим отцам так повезло, как ему.

– Ты правда считаешь, что ему с нами повезло?

– Если ты сама будешь в этом сомневаться, то и папу не сможешь убедить, – сказала Дульсина. – Для начала надо перестать его сердить. Что, по-твоему, его сердит больше всего?

– Наверно, наши ссоры.

– Значит, надо срочно перестать ссориться. Это очень просто: делай, что я тебе говорю, и не спорь по пустякам.

– А если мне не нравится то, что ты мне говоришь, все равно я должна поступать по-твоему? – обиженно сказала Кандида.

– Ты еще не знаешь, что я скажу, а тебе уже заранее не нравится. Ох, как мне трудно с тобой, Канди! Но раз мы решили жить дружно, я этого добьюсь, а нравится тебе это или не нравится, мне наплевать!

– Хороша дружба, когда один плюет на другого!

– Вот ты и не плюй на меня, а слушайся, я только рада буду, – не растерявшись, возразила Дульсина.

Кандида вздохнула. Годы шли, Канди и Дульсина тренировались в пререканиях почти ежедневно, но итог оставался неизменным – Дульсина всегда оставляла последнее слово за собой.

На следующий день, словно осознав, какие у него исключительные дочери и желая на них полюбоваться, дон Леонардо пронесся по дорожкам сада, выкликая их имена. Девочки выглянули из беседки, где они играли в парикмахерский салон (Дульсина, естественно, была дамой, а Канди – парикмахершей). Отец, заметив их, радостно помахал им рукой и, как молоденький, взлетел на ступени беседки.

– Дорогие мои доченьки! – воскликнул Леонардо. – У вас теперь есть братья! Два маленьких братика-близнеца! – Он обнял девочек и прижал их к себе. – Наконец-то у меня сын! Да что там! Два сына! Два маленьких Линареса!

– Папа, а ты рад, что у тебя мальчики, а не девочки? – спросила Канди.

– Честно говоря, рад. Ведь девочки у меня уже есть, и очень хорошие. А вот мальчиков нам явно недоставало. Да и вам братики не помешают, будет кому вас защищать. – У Леонардо от радости явно сместились в голове все временные границы.

Он расцеловал дочек.

– Ну, я опять поехал в больницу.

– А тебе их покажут? – спросила Канди.

– Надеюсь, что да, – ответил отец и, распрощавшись, направился к выходу из сада.

Оставшись одни, сестры переживали новость.

– Надо же! Два совсем одинаковых мальчика! Ну и ну! – сказала Канди, улыбаясь.

– Ну и ну! – отозвалась Дульсина, горестно покачивая головой. – Сразу два новых наследника.

После водворения в доме двух малышей жизнь девочек ни в чем не изменилась, если не считать того, что им теперь предоставили больше свободы в не занятые уроками часы. У них появилось и новое развлечение – раз или два в день заходить посмотреть на маленьких Рикардо и Рохелио.

Глядя на их сопящие носики и крохотные кулачки, Канди испытывала чувство безграничного умиления, а Дульсина – столь же безграничное чувство превосходства. Поэтому обе они наносили визиты братцам довольно охотно, что от души радовало Леонардо.

Сам Леонардо немного поуспокоился и передвигался по земле уже более размеренным шагом. Но чувство огромной удачи, огромного счастья, сходного с тем которое испытал он, когда познакомился с Аугустой не покидало его. Он вел дела, говорил с людьми, а мысленно представлял себе, как рядом с ним стоят два взрослых симпатичных парня и он объясняет им: «Вот так надо вести дела» или «Вот так надо общаться с людьми»

По мере того как шла и менялась жизнь Леонардо, менялись его представления о том, для чего он подолгу сидит у себя в офисе, держит в голове тысячи фрагментов разнообразных сделок, комбинирует их по-всякому и, ведя одно дело к завершению, уже набрасывает контуры нового.

Если бы его спросили об этом в начале карьеры, он ответил бы, что делает это для того, чтобы доказать себе и людям, что он кое-чего стоит. Чуть позже он делал это уже для того, чтобы завоевать Луису. Затем его бизнес служил тому, чтобы обеспечить достойное существование жене и дочерям. Еще несколько лет спустя – уже для того, чтобы отвлечься от не слишком удавшейся семейной жизни. Несколько позднее он прилагал удвоенные усилия, чтобы хоть отчасти заглушить чувство вины перед женой за существование Аугусты, а также затем, чтобы время от времени иметь возможность намекнуть Аугусте на свои удачи.

И вот теперь он знал наверняка, зачем он годы напролет тратил силы, нервы, время. Все это вершилось ради той минуты, когда он приведет в свой офис двух отличных парней и скажет им: «Все здесь – ваше. Идеи, деньги, многолетние партнеры, безупречная репутация – все это я делал для вас. Берите, пользуйтесь и, главное, продолжайте».

Аугуста же просто растворилась в этих двух существах, которые непонятным образом выросли в ней, отделились от нее и теперь лежали в кроватках, ни на минуту не отпуская ее от себя. Даже если она отходила от мальчиков это только ее тело передвигалось по комнате, когда она перебирала пеленки, отворяла или закрывала окна или беседовала с прислугой – душа же ее, а значит, и она сама неотлучно стояла у изголовья детских кроваток.

Ночью, чтобы дать Аугусте выспаться, около близнецов дежурила няня. Излишне говорить, что Аугуста все равно вскакивала и летела на малейший их писк. Но она могла проснуться и от того, что в спальне было слишком тихо. Она пугалась этой тишины, босиком бросалась к кроваткам и заставала там мирно посапывающих во сне близнецов и вторящую им няньку.

И еще, бесшумно скользя по Спальне то с пеленкой, то с рожком или отдыхая у себя в кровати и прислушиваясь к звукам из детской комнаты, Аугуста непрестанно молилась. Кажется, не осталось ни одного святого, не говоря о Спасителе и Пресвятой Деве, кого Аугуста не поблагодарила бы за рождение детей и не попросила о долгой и счастливой жизни для них.

ГЛАВА 6

Педро Луис стоял в саду в условленном месте и ждал Паулетту. Сегодня они вновь договорились о свидании. Со дня их первого поцелуя прошло уже два месяца, и теперь они встречались почти каждый день. Однажды, когда дон Карлос на пару дней уехал в Куэрнаваку, а донья Росаура лежала с высоким давлением, Паулетта и Педро Луис даже отважились сбежать из дома и погулять по городу.

Паулетте эта прогулка показалась удивительным и волшебным путешествием, ведь ее так редко выпускали из дома, да и то всегда в сопровождении матери или няни. Все вокруг казалось девушке захватывающе интересным, и Педро Луис иногда даже терялся, когда Паулетта задавала ему необычные вопросы, на которые, как ему казалось, ответ знал любой житель Мехико.

В тот день они долго ходили по улицам, а затем зашли на выставку скульптуры древних майя. Паулетта была просто потрясена увиденным. Разумеется, в книгах по истории Мексики она уже видела многие из выставленных произведений, но иллюстрации, даже цветные, не могут передать того очарования, которое рождает непосредственная встреча с произведениями древних мастеров.

Педро Луис вспоминал ее восторг, и его сердце сжималось от счастья и от того, что он снова увидит Паулетту. Он с нетерпением ожидал каждой новой встречи И вот раздался шорох, а через секунду перед его глазами появилось радостное и прекрасное лицо девушки.

– Паулетта, – Педро Луис обнял девушку и поцеловал ее.

– Любимый, мне кажется, мы не виделись целую вечность, хотя это было только вчера, – шептала Паулетта. – Я так жду этих встреч. Если бы не ты, мне незачем было бы жить на этом свете. Ты – вся моя жизнь.

– Паулетта, я люблю тебя.

– И я люблю тебя, Педро Луис. Я так хочу, чтобы мы всегда были вместе. Иногда мне кажется, что еще день-два, и нас уже ничто на свете не сможет разлучить.

– Паулетта, – вздохнул Педро Луис, – ты же знаешь, что я беден и твои родители никогда не позволят нам быть вместе.

– Не хочу об этом думать, – покачала головой девушка. – Я ничего не хочу знать, кроме того, что ты меня любишь. Каждый час, каждую минуту...

Педро Луис прижал Паулетту к груди и стал нежно целовать ее. Их тела слились в объятии и замерли.

– Паулетта, – сказал наконец Педро Луис, – я хочу, чтобы ты знала. Что бы со мной ни случилось, я всегда буду любить тебя. Ты мне дороже жизни.

– И я, Педро Луис, я тоже буду любить тебя всегда.

Они снова слились в поцелуе.

Но вот девушка сделала шаг назад, по-прежнему не сводя глаз с любимого:

– Педро Луис, мне уже нужно идти. Скоро вернется отец, и все должны собраться в столовой к ужину. Эдувигес должна прийти и предупредить меня.

Среди деревьев послышались шаги.

– А вот и Эдувигес, – вздохнула Паулетта. – Нам пора прощаться, Педро Луис.

Он в последний раз поцеловал свою любимую, но в этот миг из-за деревьев показалась донья Росаура.

Увидев целующихся Паулетту и Педро Луиса, она буквально окаменела. Девушка первой заметила мать и в испуге отстранилась от парня. Педро Луис оглянулся и посмотрел туда, куда было обращено искаженное страхом лицо Паулетты, и тоже увидел донью Росауру. Та была настолько поражена, что в течение некоторого времени не могла вымолвить и слова.

– Я проклинаю тебя! – внезапно воскликнула она.

– Но мама... – прошептала Паулетта.

– Ты опозорила своих родителей! Ты... Ты... – Донья Росаура задыхалась от гнева.

– Мама! – в глазах Паулетты потемнело, она почувствовала, что силы оставляют ее, и упала в глубокий обморок.

Этого донья Росаура не ожидала.

– Эдувигес! – крикнула она. – Немедленно идите сюда.

Когда пожилая няня прибежала на зов хозяйки, она увидела, что Паулетта лежит на земле без чувств.

– Господи, – запричитала она, – да что же это делается... Бедная девочка...

– Заберите ее в дом и уложите, – донья Росаура повернулась к Педро Луису. – А ты уволен! Убирайся немедленно, и не приведи Господь тебе еще хоть раз встретиться со мной.

Как только дон Карлос вернулся домой, донья Росаура рассказала ему о случившемся. Она вся дрожала от возмущения:

– Я спросила Эдувигес, где моя дочь и что она делает в саду в столь поздний час. Эта бестолковая старуха ничего не смогла мне ответить, и я сразу сердцем почувствовала неладное. Ты представляешь себе, Карлос, они целовались! Это просто уму непостижимо. Я чуть с ума не сошла, когда увидела угу безобразную сцену!

Не говоря ни слова, дон Карлос поднялся в комнату Паулетты. За ним последовала донья Росаура...

Доктор Габриэль Вальехо несколько удивился, когда в его приемную вошел мужчина. Разумеется, иногда к нему приходили мужья, сопровождавшие своих жен, бывали редкие случаи, когда отцы являлись с дочерьми, но все-таки гинеколог чаще всего имеет дело с женщинами.

– Я вас слушаю, сеньор? – ничем не выдав своею удивления спросил он – Чем могу быть полезен?

– Я... собственно, здоров, – неуверенно начал Мигель, с ужасом рассматривая гинекологическое кресло, и, не найдя ничего лучшего, протянул врачу руку: – Мигель Вильярреаль.

Врач со все возрастающим недоумением пожал протянутую руку и также представился:

– Габриэль Вальехо.

– Меня привело сюда одно дело, – туманно начал Мигель, – собственно, имеющее некоторое отношение к медицине.

Он не знал, как перейти к тому, зачем пришел, и, чтобы скрыть смущение, сел на стул и вновь удивил врача, предложив ему присаживаться.

– У меня к вам серьезный разговор, – таинственно сообщил Мигель, и, не дожидаясь, когда врач сядет, начал: – Я хочу попросить вас об одном одолжении. Постарайтесь восстановить в памяти события приблизительно двадцатилетней давности. Я бы попросил вас вспомнить одно событие. Простите, здесь можно курить? – Мигель с сомнением осмотрел блестящие хромированные инструменты, больше напоминавшие орудия пыток.

– Извините, сеньор Вильярреаль, но здесь я принимаю своих пациенток...

– Понимаю, можете не объяснять, – махнул рукой Мигель. – Так вот, это было лет двадцать назад, может быть, чуть больше. Вас вызвали в один дом с просьбой принять роды. Все было обставлено чрезвычайно секретно, вам заплатили гораздо больше, чем принято в таких случаях, и просили соблюдать тайну...

Габриэль Вальехо задумался. Что-то такое он припоминал, но это было действительно давно, и ему понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить тот случай.

– Да, кажется, припоминаю... Очень симпатичная сеньора. Она очень волновалась.

– Было отчего волноваться, – криво усмехнулся Мигель. – Я так понимаю, что у вас есть регистрационная книга, где вы фиксируете факт рождения ребенка. Вы ведь видели документы этой сеньоры, не так ли? Так вот, – Мигель решил, наконец, выложить все начистоту, – я хотел бы получить у вас копию этой записи.

Доктор Вальехо поднялся с места. Теперь он понял, что имеет дело с шантажистом или интриганом, который, без сомнения, собирается использовать полученные сведения во вред матери или ее ребенку.

– Извините, сеньор Вильярреаль, – холодно сказал врач, – но я ничем не могу вам помочь. Не в моих правилах подводить своих пациентов. С того момента, как я начал врачебную практику, не было случая, чтобы я отдал какой-либо документ без согласия самой пациентки. Это мое правило.

– Да бросьте вы эти правила! – махнул рукой Мигель. – Я же вам заплачу!

От такой наглости доктор Вальехо на миг потерял дар речи. Он решил немедленно выпроводить из своего кабинета этого хама.

– Я полагаю, вы пошутили, – медленно произнес он, – поэтому я попрошу вас...

Он не договорил, поскольку Мигель быстро открыл свой портфель, вынул оттуда внушительный сверток и, развернув его, бросил на стол несколько пачек денег в банковской упаковке.

– Будем считать, что я плачу вам за новые пилюли, – развязно сказал он. – Здесь пятьсот тысяч.

– Это... – сказал врач и осекся.

Доктор Вальехо тяжело опустился на стул и протер очки. Затем снова посмотрел на груду денег, которые лежали у него на столе. «Это же новое оборудование для клиники, – мелькнуло у него в голове, – самое передовое».

– Говорите, пятьсот тысяч? – как бы про себя повторил он и, поднявшись, прошелся по кабинету. Он вдруг посмотрел на него совершенно новыми, беспристрастными глазами: «Старье! Вчерашний, даже позавчерашний день медицины. В США такое оборудование осталось только в захолустье».

– Уберите деньги в стол, – приказал он Мигелю, все еще не желая дотрагиваться до пачек.

Габриэль Вальехо вышел в смежную комнату, где располагался его архив. «Как удачно, что сестра вышла перекусить», – пронеслась мысль. Теперь он хотел одного – как можно скорее покончить с этим неприятным делом. Ему не составило большого труда найти нужную запись, снять копию и заверить ее своей подписью и печатью.

Вот то, что вам нужно, – сказал он, подавая справку Мигелю.

– Спасибо, сеньор Вальехо, – начал рассыпаться в благодарностях Мигель. – Вы мне так помогли...

– Не стоит лишний раз сотрясать воздух, сеньор Вильярреаль, – оборвал его врач, даже не пытаясь скрыть своего презрения.– Давайте распрощаемся, и как можно скорее.

– Хорошо, доктор, – расплылся в улыбке Мигель, —

Всего вам доброго.

Только закрыв за собой дверь кабинета, Мигель взглянул на документ, который держал в руках. Он быстро пробежал его глазами и криво ухмыльнулся. Теперь его будущий разговор с Алисией получится содержательным...

ГЛАВА 7

Мальчики росли слишком быстро. Не успеешь всласть налюбоваться на них полугодовалых, как уже каким-то чудом они стали старше на месяц. Так считала Аугуста.

Мальчики росли слишком медленно. Весь изведешься в постоянных тревогах по поводу их здоровья, прорезывания зубов и прочих моментов развития, а серьезные мужские разговоры с сыновьями все еще где-то в далекой туманной перспективе. Да что там мечтать о серьезных разговорах – скорей бы хоть что-то начинали лопотать. Так думал Леонардо.

Но несмотря на свое нетерпение, он был доволен. Его «мелкобуржуазный» идеал домашнего счастья воплотился вполне. Они с Аугустой сидели, тихо беседуя, по полу ползали Рикардо и Рохелио, с которыми еще было рано бороться, но которых можно было по крайней мере подкидывать вверх, на фортепьяно тихо бренчали, пытаясь подобрать шлягеры, Дульсина и Кандида, которые заметно взрослели – если и ссорились теперь, то только вполголоса.

Иногда к ним заезжала донья Исабель. Боль от потери дочери стала глуше, она уже смирилась с мыслью, что никогда ни в одной из знакомых комнат не встретит Луису. Донью Исабель встречали радостно и приветливо, она обнимала внучек, дружелюбно беседовала с Леонардо и Аутусгой, даже сюсюкала с маленькими Рикардо и Рохелио, но при ее появлении все, кроме близнецов, подтягивались, чувствовалось, что визиты доньи Исабель своего рода инспекция, проверка порядков, царящих в доме.

Никто даже не задавался вопросом, по какому праву она осуществляет контроль, и даже затруднились бы сказать, что именно в семейном укладе она проверяет. Ее просто очень приветливо встречали и, честно отвечая на ее вопросы, практически пересказывали ей все события домашнего масштаба.

Вопросы доньи Исабель были вежливы и непринужденны, а слушала она так доброжелательно, что зять и его новая жена рассказывали не только то, о чем донья Исабель впрямую спрашивала, но и то, о чем она хотела узнать, не желая опускаться до прямых вопросов.

Единственная сфера, которой супруги никогда не касались, были взаимоотношения между ними. Но донья Исабель могла бы поклясться, что между ними нет ничего такого, что следовало бы скрывать от посторонних, никаких тайных обид и тем более никаких явных ссор – это была вполне счастливая семейная пара. Сознавать это донье Исабель было не очень приятно, потому что она видела в этом косвенный упрек Луисе. Но с другой стороны, это доказывало справедливость старой теории доньи Исабель о том, что пару себе надо искать именно в своем сословии.

Выходило, что внутреннюю жизнь семьи можно было признать вполне благополучной, даже Дульсина выглядела относительно умиротворенной.

Но зато эта внутренняя жизнь почти полностью заменила семье Линаресов внешние контакты. Правда, все было вполне объяснимо. Беременность Аугусты наступила очень скоро, меньше чем через год после свадьбы она уже нянчила своих близнецов. Но не явились ли эти семейные обстоятельства большой удачей для Леонардо и Аугусты, той ширмой, за которую семья с облегчением спряталась?

Донья Исабель была склонна считать, что дело обстояло именно таким образом. Но она ни в коем случае не злорадствовала. Она сама в душе благодарила Аугусту за своевременное появление детей и естественный уход из светской жизни, в которую, по правде говоря, Аугуста и не делала попыток вступить.

Донья Исабель была реалистом и понимала, что такие попытки могли оказаться столь же мучительными, сколь и бесплодными. А это никому бы не принесло пользы – ни семье Линарес, особенно девочкам, ни самой донье Исабель. Конечно, она бы наслушалась от своих великосветских знакомых комплиментов ушедшей Луисе и соболезнований по поводу неудачной женитьбы зятя. Но донью Исабель такая приманка не прельщала. Для нее гораздо важнее было, чтобы в сознании света семья Линарес не была связана с чем-то нежелательным и сомнительным. Тогда в будущем вхождение Дульсины и Кандиды в высший свет пройдет гладко. Выведет их в свет сама донья Исабель Ла Коста, женщина безупречной репутации, и добьется того, что общество сразу воспримет их как дочерей безвременно ушедшей блистательной Луисы Линарес. И никаких ассоциаций с их мачехой Аугустой Санчес просто не возникнет.

Была и другая опасность, о которой донья Исабель размышляла с тревогой, тем более что «семейный кокон», которым окружили себя Леонардо и Аугуста, был бы здесь меньшей защитой.

Опасность, по мнению доньи Исабель, заключалась в том, что, даже не покидая дома, Аугуста могла бы себя скомпрометировать нежелательными визитерами из числа родственников и приятелей. Донья Исабель боялась, что те не упустят возможности просочиться в приличный дом. Она уже представила себе печальную картину. Аугуста, мягкость которой донья Исабель уже успела Узнать, не в силах отказать многочисленной родне, рвущейся поглазеть на ее деток; Леонардо боится огорчить Жену и, сжав зубы, терпит набеги шумливых плебеев; девочки в ужасе; дом покойной Луисы медленно, но неотвратимо оскверняется.

Донья Исабель была бы немало удивлена, ..ли бы узнала, что знакомства Леонардо Линареса среди этих слоев, столь ей несимпатичных, гораздо шире, чем у Аугусты. Но старая сеньора опасалась именно Аугусты и готовилась к отпору. Если это произойдет, ей придется поговорить с зятем, напомнить ему обещание, которое он дал сразу после похорон ее дочери. Леонардо тогда сказал: «Этот дом останется домом Луисы, и здесь не будет ничего такого, что было бы неприемлемо или просто нежелательно для нее».

Но проходил месяц за месяцем, а семья Леонардо вела все тот же замкнутый образ жизни, никаких ужасных нашествий на дом Линаресов не наблюдалось. Несколько раз Леонардо привозил и отвозил на машине какую-то пожилую супружескую чету, державшуюся очень скромно. Частенько навещала Аугусту только ее подруга Сабина, которая вскоре была представлена старой даме. Она сначала насторожила донью Исабель своей непосредственностью, заставив вспомнить богемную братию времен «шекспировских вечеринок», устроенных Луисой. Но Сабина оказалась особой вполне воспитанной и даже изрядно образованной, общение с которой могло быть даже полезно для юных Кандиды и Дульсины.

Так что в целом брак Леонардо с Аугустой Санчес не принес, по мнению доньи Исабель, тех разрушительных последствий, которых она опасалась. Она была бы вполне удовлетворена, если бы нынешнее положение сохранялось ближайшие пять-шесть лет, до того момента, когда придет время выводить Кандиду и Дульсину в свет.

Казалось, не только Леонардо и Аугуста, но и сама судьба считалась с мудрыми пожеланиями доньи Исабель, которая хотела, чтобы Линаресы не испытали резких перемен в семейном образе жизни.

Единственным новшеством за эти годы стало поступление девочек в частную гимназию, именуемую в Мексике «колледж», которое доставило всем немало волнений.

Учебное заведение было выбрано не кое-как, а весьма обстоятельно. Этот вопрос Леонардо с готовностью препоручил донье Исабель. Та выбрала такое учебное заведение, окончания которого не пришлось бы стыдиться впоследствии, но и не самое привилегированное чтобы девочки не столкнулись с ситуацией, когда их одноклассницам могут запретить посещать дом Линаресов Исабель никогда и никому не упоминала о мотивах которыми она руководствовалась, чтобы не обижать лишний раз Леонардо и Аугусту.

Ее неожиданной союзницей оказалась Сабина подошедшая к делу с другой точки зрения. По словам Сабины, именно в колледже, выбранном бабушкой девочек, применялась в то время наиболее прогрессивная система женского образования. Может быть, Сабина в своем увлечении чуть-чуть преувеличила, но во всяком случае совместная рекомендация двух умных женщин предопределила выбор. А поскольку старшеклассницы в этом колледже носили не классическую, а довольно модную форму с короткой юбкой, то и Дульсина с Кандидой остались выбором довольны.

Однако и тут не обошлось без борьбы между сестрами.

Домашнее обучение Дульсины и Кандиды началось одновременно, несмотря на то, что Канди была на год старше. Маленькая Дульсина в свое время устроила такой скандал, узнав, что к Канди будет ходить учитель, а к ней нет, что пришлось и ее на год раньше допустить к занятиям. Дульсина довольно быстро поняла, что зря она так горячо сражалась за эту сомнительную привилегию. К тому же успехи Канди – то ли потому, что она была на год старше, то ли потому, что, в отличие от Дульсины, она не считала себя умнее учителей – были заметнее. Перед поступлением в колледж домашние учителя в один голос заявили, что Кандида опережает Дульсину на год или даже больше.

И опять, как много лет назад, Дульсина подняла скандал, требуя, чтобы их отдали в один и тот же класс. Отец и донья Исабель наотрез отказались тащить Канди вниз и посоветовали Дульсине, раз она так настроена, к началу учебного года достичь уровня своей сестры.

И вот Дульсина преодолевала теперь ступеньки знаний, каждый день отыгрываясь на Кандиде за свои труды и за свои мнимые обиды. Канди, которая побаивалась оказаться в классе в одиночестве, добровольно взяла на себя обязанности репетитора.

Каждый раз, когда Дульсине надоедало усваивать знания, она начинала обсуждать их бесполезность.

– Все равно никто в обществе не говорит на эти научные темы. Достаточно усвоить языки и хорошие манеры, – заявляла она.

– Но бабушка говорит, что наша мама получила хорошее воспитание, прекрасно знала историю и литературу, – пыталась возражать Канди.

– Зато Аугуста получила никудышное воспитание, а без труда заняла мамино место.

– Ну не такое уж никудышное. Просто у нее нет повода его демонстрировать: к нам же никто не ходит. Но она разбирается в некоторых серьезных вещах – например, в классической музыке. К тому же она училась вместе с Сабиной, а бабушка считает Сабину очень образованной женщиной.

– Да уж, – сделала гримасу Дульсина, – Сабина вечно занимается самообразованием, прямо синий чулок. А какой толк? Аугуста совсем не занимается самообразованием, а сумела стать сеньорой Линарес, Сабина же бегает по библиотекам и музеям, а все равно старая дева – ей ведь уже за тридцать... Ты что, и мне желаешь такой же участи?

– Нет, я просто хочу, чтобы мы оказались в одном классе.

– Ну ладно, раз ты просишь, давай зубрить дальше. Дульсина чувствовала, что Канди не решится без нее

переступить порог своего класса, а это искупало столь неосмотрительно завоеванное сестрой превосходство в знаниях.