Текст книги "Реквием (ЛП)"

Автор книги: Аделин Хамфрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Глава 47

ЭММА ИСТОН

Костёр громко потрескивает на фоне летней ночи, пока музыка тихо льётся из колонок, установленных под навесом крыльца. Тёплый ветер несёт запах дыма и солёной воды по заднему двору, пока все собираются вместе под гирляндами и звёздами. Все здесь. Майк, Хизер, Финник, Ками, Рэйф, Адела, Ванесса, Рейчел и Аларик.

Я сижу, прижавшись к боку Джуда, в одном из больших деревянных кресел вокруг кострища, мои ноги перекинуты через его колени, а его пальцы рассеянно вырисовывают узоры на моей голой коленке. Он не переставал улыбаться после концерта. Никто из нас не переставал.

Его волосы всё ещё влажные после душа, небрежно разбросанные под светом костра. Серебряные кольца на его пальцах вспыхивают каждый раз, когда он двигает бутылкой с газировкой в свете огня, и время от времени он наклоняется, чтобы поцеловать моё плечо или висок. Видеть его таким расслабленным, в чёрной толстовке с улыбкой на лице, делает меня счастливее, чем я могу выразить словами.

Майк смеётся так сильно через костёр, что почти проливает напиток на колени Хизер, пока она отталкивает его с ужасным визгом.

– О боже, – смеётся она. – Чёрт, Мика.

– Мика? – фыркает Ками. – У нашего маленького Майка теперь есть прозвище?

Хизер ухмыляется. – Есть. И он его обожает.

Майк закатывает глаза. – Как скажешь, блондинка.

– Думаю, мне понравится жить здесь, – хихикает Ками, и Финник целует её в щёку, прежде чем отпить из своего IPA.

– Ага, – добавляет Финник. – К тому же, я обожаю эти грёбаные горы.

Мы все улыбаемся этому. Джуд чуть не заплакал, когда Ками позвонила ему с новостью о том, что они переезжают сюда.

Рэйф и Адела сидят рядом под одеялом, прижавшись друг к другу, пока он лениво играет с её пальцами. – Эй, – говорит Адела, указывая на всех нас бокалом с вином. – Когда вы снова поедете в тур в Нью-Йорк, вы остановитесь у нас.

Рэйф согласно мычит. – У нас полно места.

– И я уже скучаю по вам, – драматично добавляет она. – Вы эмоционально привязаны ко мне навсегда. К тому же, моя любимая группа снова вместе, и я требую, чтобы песня была написана о наших приключениях. – Она бросает взгляд на Джуда. – Понял?

Джуд смеётся. – Понял.

Его грудь мягко вибрирует у моего плеча, пока он смотрит на них, и на секунду я даже не смотрю на костёр, потому что слишком занята тем, что смотрю на него. На то, как он позволяет людям любить его открыто и больше не вздрагивает каждый раз, когда кто-то неожиданно касается его.

Терапия изменила его. Я люблю видеть, как он снова играет музыку от души. Он стал писать с тех пор, как вернулся домой.

Нова тыкается носом в мою ногу с верёвкой. Я усмехаюсь, садясь прямо, когда хватаю её. – Я играла с тобой весь вечер, девочка.

– О, она скучала по тебе, – говорит Хизер с улыбкой.

– Она моя малышка, – говорю я, мой голос подпрыгивает, когда моё тело дёргается от того, как она тянет верёвку. – Конечно, она скучала.

Хизер внезапно ахает. – Подожди, – говорит она, показывая между нами. – Когда вы двое собираетесь завести детей?

Я почти давлюсь напитком и падаю от того, как Нова тянет сильнее.

Джуд фыркает, наблюдая за моим неизбежным поражением.

– О боже, – выдыхаю я.

– Что? – невинно спрашивает Хизер.

– Ты не можешь просто бросаться этим в людей, как граната, – смеётся Джуд. И это смех, который напоминает мне о том времени, когда мы впервые влюбились.

Хизер безапелляционно пожимает плечами. – У вас были бы красивые дети.

– Ужасающе красивые дети, – добавляет Ками.

– Эти дети вышли бы в чёрных толстовках, – вставляет Финник.

Джуд смеётся сильнее, опуская голову, пока я прячу горящее лицо у его плеча.

– Сначала мы навёрстываем упущенное время, – наконец объясняю я, всё ещё смеясь. – Пока такой план.

Джуд мягко кивает рядом. – Ага. Мы счастливы в любом случае. – Его голос слегка затихает после этого, хотя улыбка никогда полностью не покидает его лица. – Если это случится когда-нибудь, будет потрясающе, – говорит он. – А если нет… – Его большой палец рассеянно гладит моё колено. – Она всё равно у меня есть.

Эмоция неожиданно застревает в груди.

Хизер издаёт самый мягкий раненый звук.

– Джуд, ты был бы лучшим отцом, – сообщает ему Майк, его голос более серьёзный.

Он улыбается своему лучшему другу. – Спасибо, чувак.

Ещё один момент проходит между ними, они смотрят друг на друга. Никто из нас никогда по-настоящему не поймёт всего, через что они прошли вместе, или той связи, которая у них есть.

– Мне однажды приснился сон, – шепчу я, и все смотрят на меня. – Это были мы и наша… – Я смотрю на него, понимая, что никогда не рассказывала ему о сне. – Дочь.

Эмоция, которую я не могу определить, мелькает на его лице.

Ванесса наклоняется вперёд из-за Рейчел и Аларика. – Ладно, гипотетически, – говорит она, – если бы у вас когда-нибудь была девочка, как бы вы её назвали?

Я инстинктивно смотрю на Джуда. В ту секунду, когда наши глаза встречаются, что-то мягкое сдвигается на его лице, потому что он уже знает ответ. Мы говорили об этом раньше, тихо в кровати поздно ночью, когда сон не приходил легко. Мы говорили о нашем будущем и о том, как оно могло бы выглядеть. Затем он рассказал мне об этом имени и почему оно важно. И после этого он спросил моего разрешения.

И я согласилась.

Джуд смотрит обратно на огонь. – Роза, – тихо говорит он.

Хизер наклоняет голову. – Почему Роза?

На секунду костёр потрескивает между нами, пока Джуд смотрит в пламя. А затем он отвечает тихо. – Потому что они растут в невозможных местах. – Его голос остаётся спокойным, хотя эмоция на мгновение мелькает на его лице. – Сквозь бетон, сквозь холод… сквозь всё. – Пауза. – И они всё равно красивые и мягкие. Даже после всего.

Тишина мягко оседает вокруг костра. Моё сердце наполняется, горло сжимается.

– Мне нравится это, – шепчет Ванесса. – Это имеет смысл после того, что вы пережили.

Я внимательно смотрю на него, пока свет костра танцует на острых чертах его лица. Он не говорил мне, что простил Адриану. Возможно, никогда не простит. Но терапия помогла ему начать говорить о ней иначе. Он сказал мне, что в его груди есть тугой узел, когда дело касается её. Ненависть, печаль и гнев так переплетены, что иногда я вижу, как это причиняет ему боль. Поэтому однажды ночью я усадила его и сказала, что буду поддерживать его полностью, если он отпустит всё это. Её больше нет.

Джуд смотрит на меня, замечая, что я смотрю. – Что? – мягко спрашивает он.

Я улыбаюсь. – Ничего.

Позже, после ещё нескольких напитков и слишком много смеха, и Майк в итоге пытается сразиться с Финником шампуром для зефира, я тихо ухожу от костра к пристани. Дерево мягко скрипит под моими ногами, пока тёплый солёный ветер движется по моим волосам, неся далёкую музыку и смех из дома позади. Лунный свет заливает воду, а звёзды над головой сияют ярче, чем когда-либо.

Мирно. Наконец мирно.

Через мгновение я слышу шаги позади. Руки Джуда обхватывают мою талию, как только он достигает меня, притягивая меня обратно к его груди, пока он мягко целует меня под ухо.

– Вот ты где, – шепчет он.

Я улыбаюсь, откидываясь на него, его толстовка всё ещё тёплая от костра. Какое-то время никто из нас не говорит. Мы просто стоим вместе в конце пристани, слушая океан вокруг, пока смех слабо доносится с костра позади. А затем Джуд мягко поворачивает меня в своих руках и целует.

Его рука скользит по моей челюсти, пока я таю в нём, пальцы путаются в волосах на затылке. Его язык раздвигает мои губы и кружит по моим. Когда мы наконец отстраняемся, мы оба улыбаемся.

Звук шагов достигает нас через мгновение. Его родители и сестра появляются, все трое в толстовках Dissonance.

– Эй, вы двое, – тепло говорит Рейчел. – Моя рок-звезда.

Джуд тихо смеётся. – Я в беде?

– Всегда, – отвечает Ванесса, поправляя небрежный пучок на голове.

Аларик фыркает.

Рейчел идёт прямо к сыну, прежде чем крепко обнять его обеими руками, и без колебаний Джуд обнимает её в ответ так же сильно.

Моя грудь болит, когда я смотрю на него таким.

Рейчел отстраняется, прежде чем поднять руку, чтобы нежно коснуться его лица, эмоция уже блестит в её голубых глазах. – Я так горжусь тобой, мой мальчик, – шепчет она.

Горло Джуда сжимается. – Мам…

– Ты так сильно боролся, чтобы вернуться к нам, – мягко говорит она. – И ты вернулся. Я знала, что ты вернёшься.

Ванесса обнимает их обоих сбоку, а Аларик подходит ближе, кладя одну руку на плечо Джуда.

А затем Рейчел наклоняет голову. – Николас гордился бы называть тебя своим старшим братом, если бы он всё ещё был здесь.

Слова бьют. Я вижу это мгновенно. Лицо Джуда мягко переливается под лунным светом, прежде чем слёзы свободно текут по его щекам, но он улыбается сквозь них, даже когда Рейчел притягивает его в ещё одно объятие. Настоящая улыбка. Полная горя, любви и исцеления одновременно. Для того, кто так долго тонул в вине и стыде за свои действия… услышать это от неё значило для него весь мир. Я знаю это.

Его плечи слегка трясутся, пока он на мгновение прячет лицо в её волосах, и когда его глаза наконец поднимаются снова над её плечом ко мне, что-то внутри моей груди разрывается от выражения на его лице.

Это больше не пустота или боль.

Это… любовь.

Эпилог

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Один год спустя

Дорога к мысу Экола тихая. Ауди плавно скользит вдоль побережья, пока вечерний солнечный свет заливает золотом скалы и океан внизу, небо пронизано мягким оранжевым и угасающим голубым. Ветер едва ощущается через приоткрытые окна, внося в машину солёный воздух.

Рядом со мной Майк сидит с одной рукой у открытого окна, рассеянно ослабляя узел галстука уже в третий раз за десять минут.

– Знаешь, – бормочу я, мельком взглянув на него. – Хизер увидит тебя таким нарядным и захочет выйти за тебя на месте.

Майк тихо фыркает. – Я на самом деле собираюсь сделать ей предложение в следующем месяце, когда отвезу её в Чикаго. Я хотел тебе сказать.

Моё сердце сжимается. – Я так горжусь тобой, чувак.

– Спасибо, Джуд.

– Кольцо уже выбрал?

– Ещё бы, – усмехается он. – Я знаю, что ей понравится. Это большой розовый бриллиант, который ей нравится.

Я улыбаюсь этому. Хизер понравился бы розовый бриллиант. – Ей понравится.

К тому времени, как я въезжаю на смотровую площадку, солнце заливает всё золотом таким интенсивным, что почти больно смотреть. Океан простирается бесконечно внизу, большие волны разбиваются о скалы. Блядь, это место пахнет всеми забавными и красивыми воспоминаниями с тех времён, когда я был подростком.

– Ты готов к этому? – тихо спрашивает Майк.

– Ага.

Я выхожу первым, парадные туфли мягко хрустят по земле, прежде чем я двигаюсь к краю скалы над океаном. Ветер разрывает мои волосы и пиджак, здесь холоднее, чем я ожидал.

Майк следует за мной, оставляя пассажирскую дверь приоткрытой. «Moonchild» от M83 мягко доносится из машины, смешиваясь с разбивающимися волнами и ветром так, что всё кажется странно нереальным.

Я останавливаюсь у края, и какое-то время никто из нас не говорит.

Плечо Майка мягко касается моего, и внезапно я вспоминаю совсем другую ночь. Два дрожащих тела, свернувшихся вместе в гостиничной кровати, пока ломка разрывала нас так сильно, что мы не могли перестать плакать. Мои руки сжимали заднюю часть его рубашки, пока он прятал лицо у моей груди, мы оба потели и замерзали одновременно.

Я помню, как шептал снова и снова:

«Мы справимся».

«Мы в порядке. Мы в порядке».

Хотя ни один из нас на самом деле не верил в это.

Сразу же приходит другая вспышка. Другой номер, месяцы спустя. Тот, с тусклой жёлтой лампой и наполовину пустыми пузырьками с таблетками, разбросанными по тумбочке, пока мы оба молча сидели на разных концах кровати. Мы были такими уставшими, обдолбанными и слишком разрушенными, чтобы продолжать притворяться.

Я до сих пор помню, как Майк смотрел на меня той ночью. Как будто он просил разрешения. Хотел, чтобы я сказал ему не делать этого. И я помню, как принял слишком много вместе с ним. Воспоминание так резко пронзает мою грудь, что я на мгновение закрываю глаза от ветра.

– Я до сих пор часто думаю о той ночи, – вдруг говорит Майк рядом, так тихо, что я почти пропускаю.

Я смотрю на него.

Его взгляд остаётся прикованным к океану. – Отель, – уточняет он мягко. – Передозировка.

Моё горло мгновенно сжимается. – Ага, – признаюсь я. – Я как раз думал об этом.

– Конечно, думал, – шепчет он. – Я много думаю об этом. Особенно в тихие моменты. Или, когда смотрю на Хизер и задаюсь вопросом, как мне так повезло. Как я чуть не пропустил это. – Ветер бешено бьёт по скалам, раскидывая его светлые волосы до плеч по лбу, пока музыка продолжает мягко доноситься из машины позади. Он медленно выдыхает через нос. – Раньше я злился, что мы проснулись. Что Адриана вызвала скорую.

Честность в его голосе больше не ранит меня. Может быть, потому что я провёл год, учась переставать бежать от правды.

– Я знаю, – тихо говорю я.

Ещё одна тишина, затем он смотрит на меня.

Эмоция болезненно застревает под рёбрами. – Я должен был лучше защищать тебя, – шепчу я до того, как успеваю остановиться. Слова мгновенно исчезают в ветре.

Но Майк слышит их. Его челюсть сжимается, прежде чем он подходит ближе и сжимает мой затылок достаточно сильно, чтобы заземлить меня. – Джуд, – твёрдо говорит он. – Я бы умер без тебя, брат. Много раз.

Моё зрение внезапно расплывается, когда я отвожу взгляд к горизонту, тяжело сглатывая давление, поднимающееся в горле.

– Я серьёзно, – продолжает он тише. – Ты держал меня в живых. Даже когда ты тоже тонул.

Я раз смеюсь под нос, но смех ломается на полпути. Потому что правда в том, что были годы, когда ни один из нас не думал, что доживёт до тридцати.

А теперь я женюсь через несколько часов.

На Эмме.

Мысль кажется такой прекрасной, что горе поднимается рядом почти мгновенно. Но не горе о том, что я потерял. Горе о версиях нас, которые страдали до того, как мы попали сюда.

Ветер усиливается вокруг, и «Moonchild» мягко нарастает из динамиков Audi позади, пока я наконец залезаю во внутренний карман пиджака.

Майк замирает рядом, когда видит, что я достаю.

Белая маска безмолвно лежит в моей руке, всё ещё в пятнах крови людей, которых я убил. Даже сейчас, после всего, видеть её всё ещё вызывает у меня тошноту. Я смотрю на неё, пока солнечный свет касается её, и внезапно кажется невозможным, что эта вещь когда-то олицетворяла всю мою жизнь. Меня.

Какое-то время я думал, что эта маска была единственной причиной, по которой я выжил. Теперь она просто кажется призраком.

Мои пальцы сжимаются вокруг неё, прежде чем я достаю зажигалку из кармана. Ветер борется со мной дважды, прежде чем пламя наконец загорается. Оранжевый свет мерцает на маске, и на один застывший момент кажется, будто весь мир задерживает дыхание вместе со мной.

Затем я подношу пламя к краю. Огонь вспыхивает медленно сначала. Затем пламя быстро распространяется по белой поверхности, оранжевое и золотое пожирает её, дым поднимается к закатному небу. Жар касается моих костяшек, пепел начинает подниматься в воздух вокруг, над скалами, как почерневший снег.

Я не могу перестать смотреть на то, как она горит. На то, как эта версия меня наконец умирает в моих руках. И где-то глубоко в огне, дыме и памяти я снова вижу Адриану. И несмотря ни на что…

Несмотря на всю боль. Всю ярость. И все вещи, которые мы делали друг другу, отчаянно пытаясь выжить…

Она всё равно спасла нас.

Если бы она не сделала этого, мой лучший друг не стоял бы сейчас рядом со мной. Слеза скатывается по моему лицу до того, как я осознаю, что плачу. Этот узел расширяется, и затем я вспоминаю, что Эмма говорила мне о том, как держаться за боль и как она может съедать тебя изнутри, если позволить. Я больше не держусь за неё. Мои губы приоткрываются, слова пробиваются сквозь травму и печаль, отчаянно желая наконец вырваться на свободу после всего этого времени.

«Я прощаю тебя», – шепчу я. Слова исчезают в ветре. И внезапно кажется, будто что-то внутри моей груди открывается впервые. Узел… ослабевает. Ощущение настолько сильное, что я резко вдыхаю. Пламя начинает схлопываться внутрь, пожирая последние хрупкие остатки маски, пепел уносится к морю, как похороны целой жизни.

Затем я отпускаю.

Горящие остатки падают с края скалы и исчезают в бушующем океане внизу.

Майк обнимает меня после этого. Его руки обхватывают меня так сильно, что выбивают дыхание, и в ту секунду, когда я прижимаюсь к нему в ответ, мы оба разваливаемся на части окончательно. Но это не похоже на горе прошлого или безнадёжность. Нет, это похоже на любовь и облегчение.

Я прячу лицо у его плеча, пока слёзы свободно текут по моему лицу, и я чувствую, как он тоже плачет, его руки сжимают заднюю часть моего пиджака, пока океанский ветер воет вокруг и последний пепел исчезает в темнеющем небе.

Годами мы думали, что эта история закончится нашей смертью. Вместо этого солнце продолжает садиться.

К тому времени, как мы добираемся до дома моих родителей, солнце начинает свой финальный спуск к горизонту. Я поправляю галстук, почти не думая, хотя ему больше не нужна поправка. Ничто во мне не нуждается в исправлении сегодня вечером.

Майк идёт рядом в тишине, но теперь это комфортная тишина после того, как мы только что развалились вместе.

Впереди пристань увешана гирляндами, покачивающимися на океанском ветерке, и в самом её конце я вижу Нову, бегущую вперёд, уши насторожены, хвост виляет. Мы движемся вместе к концу пристани, и я чувствую своё сердцебиение с каждым шагом, медленнее и громче одновременно.

Хизер первой достигает меня, ярко улыбаясь. А затем она наклоняется и быстро целует меня в щёку, её руки на мгновение сжимают мою руку, будто она пытается сказать всё без слов. Затем она отступает, глаза уже наполняются слезами. И я смотрю мимо неё.

Вот тогда я вижу Эмму.

Всё внутри меня замирает самым простым и полным образом.

Она в начале пристани, где свет гирлянд собирается ярче всего. Её платье движется с ветром в мягком, живом движении. Лиф сидит на ней так, что мои мысли на очень краткий момент перестают функционировать в любом ответственном качестве.

Когда её глаза находят мои, весь мир сжимается до одной линии взгляда. Она улыбается, и я чувствую, как моё сердце внезапно начинает биться быстрее. За ней я вижу её родителей. Джессику и Энтони Истон. Они начинают путь вместе, каждый держит её за руку. Она всегда была похожа на них обоих. Её мать имеет ту же форму лица, но с нежными зелёными глазами. Её отец имеет глаза, до боли знакомые. Глаза Эммы. У них обоих более светлые каштановые волосы, теперь контрастирующие с тёмно-каштановыми волосами Эммы. Она так и не потрудилась перекрасить их обратно с тех пор, как Адела изменила их.

Вместе они ведут её вниз по проходу.

Майк даёт мне маленькое, заземляющее прикосновение к плечу, затем тихо отступает к гостям, оставляя меня стоять одного, пока все занимают места в деревянных креслах на пристани.

Каждый шаг Эммы вниз по пристани ощущается как каждая мечта, которую я когда-то имел о нашем будущем, когда мы были молоды. К тому времени, как она достигает меня, мой пульс всё ещё колотится. Я удерживаю себя от того, чтобы прижать руку к груди.

– Привет, – шепчет она, глядя на меня снизу вверх этими красивыми медово-карими глазами.

– Привет, – выдавливаю я, тише, чем намеревался.

На мгновение никто из нас не двигается. Затем Эмма тянется к моей руке, и в ту секунду, когда её пальцы смыкаются вокруг моих, я чувствую, как успокаивается каждая частица тревоги. Она всегда была самой спокойной вещью в моей жизни.

Официальное лицо говорит где-то рядом, но слова расплываются для меня.

Эмма выдыхает, маленький дрожащий вздох, который она пытается скрыть и прекрасно не справляется, и я понимаю, что делаю то же самое.

И когда наступает моя очередь говорить, я не стремлюсь к идеалу. Я даже не приближаюсь. Потому что я стою перед женщиной, которую любил с семнадцати лет.

– Эмма, – начинаю я тихо, мой голос грубоват так, что удивляет даже меня. – Я любил тебя… и только тебя… последние десять лет.

Её пальцы сжимаются вокруг моих.

– Сквозь каждую версию себя, которая тебя не заслуживала, – продолжаю я медленнее, – сквозь каждый плохой день, каждый момент, когда я думал, что не доживу до утра… твоя память была там. Удерживая меня здесь.

Глаза Эммы сияют. Она опускает взгляд, будто пытается успокоиться, но не отпускает.

– Все здесь знают нашу историю, – говорю я, и моё дыхание слегка перехватывает на следующих словах. – Как долго мы были врозь. Как всё ломалось до того, как исцелилось. – Тонкий выдох проходит через меня. – Но чего они могут не до конца понимать, так это того, что даже когда мы были разделены… мы никогда не были по-настоящему разделены. Не на самом деле. Каким-то образом мы всегда… находили путь обратно. Я клянусь быть мужчиной, которым всегда должен был быть для тебя. Я люблю тебя бесконечно, Эм.

Её улыбка дрожит сквозь слёзы. А затем наступает её очередь.

– Джуд, – говорит она, и её голос уже дрожит. – Я никогда не переставала любить тебя. Хизер может это подтвердить, – добавляет она, бросая нежную улыбку в сторону своей лучшей подруги, которая делает драматическое лицо сквозь слёзы.

Тихий смех прорывается сквозь эмоции Эммы, прежде чем она продолжает.

– Никто никогда не мог сравниться с тобой. Ни твоей добротой. Ни твоей нежностью. Ты всегда любил меня так, что это чувствуется… – она замолкает, дыхание перехватывает. – Будто это никогда не изменится. Будто даже когда мы состаримся и поседеем, мы всё равно найдём друг друга так же, как в подростковом возрасте. Полностью, безнадёжно и безумно влюблёнными.

Моё горло сжимается так сильно, что больно.

Она сглатывает, слегка дрожа. – Глядя на тебя сейчас, я знаю, что ты моя родственная душа. Сквозь время, боль и всё, что мы пережили… наша любовь всегда находила путь обратно к свету. Я люблю тебя. Я буду любить тебя до конца своей жизни. До самого последнего вздоха.

Пауза.

А затем я говорю это до того, как успеваю передумать. – И даже после.

Это ложится между нами как обещание, которое не нужно объяснять.

Эмма расплывается в улыбке сквозь слёзы, дыхание дрожит, когда она тихо смеётся, и мир вокруг внезапно кажется слишком далёким, чтобы иметь значение.

Когда мы наконец говорим «да», это не похоже на конец. Это похоже на самое невероятное и красивое начало, когда я обхватываю её лицо руками и целую всем, что у меня есть. Эта женщина владеет моим сердцем и душой. Её щёки мокрые, и мой большой палец мягко гладит её челюсть, как я всегда делал.

Наш дом у океана находится чуть впереди слева. Несколько месяцев назад мы продали коттедж Эммы, и я купил этот дом с тремя спальнями и двумя ванными. Когда мы проходили по нему, её лицо сияло всё время. Так что одним быстрым росчерком пера он стал нашим. Это даже не ударило по деньгам, которые я накопил за годы. Но даже с бесконечными деньгами Эмма всё ещё работает в студии, потому что её инстинкт помогать людям никогда не угасал.

Эмма всё ещё смеётся, сбрасывая туфли у тяжёлой деревянной двери, и я понимаю где-то между звуком её голоса и тем, как Нова проносится мимо нас в гостиную, что я перестал ожидать, что что-то развалится. Я больше не просыпаюсь с мыслью, что какой-то жестокий человек затянет поводок на моём горле. Я чувствую себя… свободным.

Нова заявляет права на диван, растягиваясь с драматичным вздохом, от которого Эмма смеётся громче.

Я смотрю на неё на секунду дольше, как обычно. И когда она направляется в нашу спальню, я поднимаю взгляд на картину, которую она закончила после того, как мы переехали. Раньше это была только пристань с гитарой на ней под луной. Я помню, как моё сердце разрывалось, когда я понял, что она каким-то образом написала моё отсутствие. Теперь она завершена. Потому что Эмма написала себя в неё, с головой на моём плече и Новой с другой стороны. Все мы в конце той же пристани, под той же луной.

Моё горло сжимается так, как я не пытаюсь скрыть.

Эмма следует за моим взглядом и сначала ничего не говорит, просто подходит ближе, пока её руки не обхватывают мою шею. – Эй, – внезапно говорит она.

Я смотрю на неё.

– Я… я теперь Эмма Грейвз.

Слышать, как она произносит наши имена вместе, заставляет моё сердце сделать маленькое сальто. – Ага, ты Эмма Грейвз. – Я целую её нежно, прежде чем веду её наверх.

Я включаю золотую лампу, когда мы входим в спальню. Я смотрю, как Эмма открывает французские балконные двери, впуская прохладный летний воздух. На мгновение я просто смотрю на неё. Моя сильная и красивая девочка.

Мой телефон вибрирует на тумбочке и подключается к Bluetooth-колонкам. Затем «Outro» от M83 наполняет спальню.

Она стоит там, глядя на бескрайний тёмный океан. Моя жена.

Одно слово заставляет меня хотеть упасть перед ней на колени. Она поворачивается ко мне с этим милым, взволнованным взглядом, который у неё бывает для меня, и я уже двигаюсь. Расстояние между нами сокращается за три шага, потому что во мне сегодня нет ничего, что хотело бы расстояния.

Моя рука находит изгиб её челюсти, и я целую её так, будто заново вспоминаю её вкус. Это медленно и осторожно, вырывая крошечный всхлип из её горла. Её руки поднимаются к моим плечам, затем ложатся на мою грудь, пальцы раздвигаются по ткани моей рубашки.

Я мог бы целовать её вечность, но я отрываюсь и мягко разворачиваю её. Мои пальцы находят первый узел на спине её платья. Я развязываю его, позволяя шёлку соскользнуть. Ещё узел. Ещё. Она выдыхает, когда моя костяшка касается её позвоночника, звук настолько тихий, что едва заметен, но я чувствую, как он проходит через мою руку и оседает глубоко в моём сердце.

Последняя застёжка поддаётся, и платье скользит по её бёдрам, падая к ногам. Я прижимаюсь губами к изгибу её плеча, и на мгновение всё её тело расслабляется в моих руках.

Я поворачиваю её обратно ко мне и целую снова, глубже на этот раз, одна рука скользит в её волосы, другая лежит на её пояснице.

Она стонет в мой рот, и внезапно я веду её назад, пока её икры не касаются кровати. Я опускаю её на матрас, её тёмные волосы разлетаются по лесному зелёному покрывалу, и я должен остановиться на мгновение. Просто посмотреть на неё. Соответствующее белое кружевное бельё, грудь поднимается и опускается, глаза устремлены прямо на меня.

Как бы я ни любил видеть её в этом, я люблю видеть её обнажённой ещё больше.

Мой пиджак падает на пол. Затем галстук. Пуговицы рубашки сопротивляются секунду, прежде чем я освобождаю их, и я не пропускаю того, как её взгляд падает на чернила на моих руках, а затем возвращается к моим глазам.

Я наклоняюсь над ней, руки по обе стороны от её рёбер, и провожу ртом по её горлу. Она выгибается, кружево её бюстгальтера касается моей груди, и пока я чувствую вкус соли и тепла её кожи, одна рука расстёгивает мой ремень. Штаны. Боксеры. Я отбрасываю их в сторону, не поднимая головы от её шеи.

Её бюстгальтер расстёгивается щипком большого и указательного пальцев. Я стягиваю лямки с её рук, а затем трусики – кружево цепляется за её бёдра, прежде чем скользить по её бёдрам, коленям, икрам. Она обнажена подо мной, и вид её заставляет мою челюсть сжаться.

– Иди сюда, – шепчу я и поворачиваю её.

Она переворачивается на живот без сопротивления или колебаний. Я люблю это. Она доверяет мне делать с ней всё, что я хочу. Я целую её в затылок, направляя её бёдра вверх, располагая её у края кровати. Мои зубы касаются изгиба её плеча с достаточным давлением, чтобы она ахнула. Затем мои пальцы находят её, и я вхожу двумя пальцами сзади.

Она всхлипывает. Этот милый, сбивчивый звук, от которого я скрежещу зубами, потому что она идеальна. Тесная. Мокрая. Моя. Я медленно вхожу в неё, раскрывая, пока мой рот прокладывает путь по её плечам, затылку, тонкому гребню позвоночника.

Прерывистые стоны срываются с её идеальных губ. Моя другая рука обхватывает её грудь, большой палец кружит вокруг соска, и мой член твердо прижимается к её ягодицам. Я не спешу. Я позволяю своим пальцам работать, загибая их достаточно на каждом выходе, чтобы вызвать этот вздох, эту заминку её бёдер, это отчаянное маленькое движение назад в мою ладонь. Я, блядь, люблю, когда она так делает. Я играю на её теле так же искусно, как на своей гитаре. Она уже дышит тяжело, лбом уткнувшись в матрас, и я чувствую, как она начинает сжиматься вокруг меня.

Она разбивается с криком, и я остаюсь по костяшки, растягивая это, чувствуя каждую пульсацию и трепет, пока она не перестаёт всхлипывать. Только тогда я выравниваюсь.

– Нормально? – спрашиваю я, мой голос ниже, чем я ожидаю.

– Да. – Это слово едва слышно.

Я вхожу в неё. Первый дюйм крадёт моё дыхание. Следующий заставляет её рот приоткрыться. Я медленно продвигаюсь глубже, пока не погружаюсь полностью, и наклоняюсь, чтобы прижаться губами между её лопаток. Обе руки находят её бёдра, пальцы впиваются в её кожу.

Даже в этой позиции я всё ещё чувствую себя так близко к ней.

Мои глаза закатываются от того, как хорошо моя девочка чувствуется. Я медленно выхожу, чувствуя каждое сопротивление, затем резко вхожу. Её вздох проглатывается музыкой.

Мои бёдра двигаются в такт басовой линии. Она встречает каждый толчок мягким, сбивчивым звуком. Мои руки скользят по её бокам, по рёбрам, приподнимая её вертикально к моей груди. Её спина прижимается к моей передней части, её голова падает на моё плечо, и я обхватываю её челюсть, поворачивая её лицо к моему.

Вот тогда я вижу слёзы. Они текут по её щекам, ловя тусклый свет лампы.

– Эмма. – Я останавливаюсь. Всё ещё внутри неё. – Эй. Посмотри на меня, детка.

Её глаза находят мои, красивее, чем когда-либо, потому что она улыбается. Ей не больно. Она ошеломлена.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, мой голос едва слышен.

Она кивает. – Это просто… – Она шмыгает носом, собираясь. – Так много лет я мечтала об этом. О том, чтобы стать твоей женой и любить друг друга каждый день… навсегда.

Я провожу большим пальцем по её щеке, ловя слёзы до того, как они достигают её челюсти. – Я люблю тебя, – говорю я ей, и мой голос срывается на словах.

Она улыбается, рыдание застревает в горле.

Осторожно я поворачиваю её. Укладываю на кровать и устраиваюсь между её бёдер. Когда я снова вхожу, я держу глаза на её. Я не отвожу взгляда. Я не могу. Её ногти впиваются в мои плечи, и я целую её, медленно и глубоко, пока нахожу ритм, похожий на сердцебиение.

Несколько песен проходят, пока я люблю её самым значимым способом, на который способен. Более глубокие движения бёдер вырывают мягкий вскрик из её рта в мой. Я проглатываю каждый.

Моя Эмма.

Эта невероятная, красивая, храбрая женщина, которая прошла сквозь огонь, чтобы снова найти меня. То, как она любит меня… я знаю, что это редкость в этом большом мире. Это то, чего все хотят. И у меня это есть. Каким-то чудом, блядь, у меня это есть. И я никогда не отпущу это.