Текст книги "Реквием (ЛП)"

Автор книги: Аделин Хамфрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Коридор за реанимационным отделением теперь чувствуется иначе. Офицеры стоят вдоль коридора, наблюдая за мной ближе, чем раньше. Наблюдая за всеми нами ближе, чем раньше.

Леви уже в центре этого. Он мельком смотрит на меня, прежде чем полностью обратить внимание на Аделу и Рэйфа, когда мы входим в их палату. Рэйф сидит прямо, его плечо перевязано и зафиксировано под больничными бинтами. В нём есть спокойствие, которое не соответствует тому, что он пережил. Логично, учитывая, какой он безумный ублюдок. Адела стоит рядом, положив руку на его здоровое плечо.

Леви изучает их обоих. – Мне понадобятся показания всех, – просто говорит он.

Рэйф выдыхает. – Мы будем сотрудничать, – говорит он. – Полностью. В какой бы юрисдикции это ни оказалось.

Адела быстро соглашается.

Леви кивает раз. – С самого начала было бы хорошо. Вашего участия.

Рэйф отвечает первым, кратко описывая то, что помнит. Адела заполняет пробелы там, где он замолкает, её сарказм полностью отсутствует. Оба очень профессиональны в своём тоне. Пока они продолжают обсуждать, мой взгляд находит окно за Аделой.

Я ненавидел открываться и рассказывать Леви всё обо мне. О Нолане, Майке, Адриане и Алексее. Особенно перед Финником и Ками, которым, к счастью, никогда не пришлось видеть насилие, которое Майку и мне пришлось пережить вблизи. Оба напряглись, когда я рассказал им о масштабах сексуального насилия со стороны Адрианы и… Хенрика. Я едва смог пройти через это без слёз. Но Ками сидела рядом со мной всё время, поглаживая мою спину. Она всегда так много обо мне заботилась. Эта женщина выглядит как дикий ребёнок, но она одна из самых добрых людей в мире.

Леви слушал всё время, делая заметки и задавая вопросы.

– О, и это важно, – резко говорит Адела, возвращая меня из мыслей.

Взгляд Леви скользит к ней. – Продолжайте.

Адела выдыхает через нос, будто готовится произнести речь. – Есть доказательства того, что Джуд действовал под принуждением. Не просто подразумеваемое давление. Настоящее принуждение. Приказы, изоляция и психологический контроль. Всё, что, по его словам, с ним случилось, случилось. Единственные доказательства, напрямую связывающие Джуда с насилием, – это видео и фотографии, которые выпустил Алексей. Он пытался обнародовать всё это, чтобы создать нарратив и настроить мир против него.

Её глаза на мгновение скользят ко мне.

Я фыркаю, хотя не упускаю, как сильно она меня покрывает. Тот факт, что они смогли удалить всё остальное, что я сделал, – это грёбаное чудо. Иначе я, вероятно, был бы в тюрьме. – Мир уже против меня.

– Общественное мнение всегда можно изменить, – добавляет она, её голубой взгляд уверен. – Это было сфабриковано намеренно, чтобы выглядеть так, будто он действовал по своей воле.

Взгляд Леви обостряется. – Доказательства существуют? – спрашивает он. – Где?

Рэйф кивает. – У нас есть то, что мы смогли извлечь с флешки одного из наших… – он замолкает на мгновение, его ледяные глаза метаются ко мне. – Друзей.

Я переминаюсь с ноги на ногу, скрещивая руки.

– Кто этот друг? – спрашивает Леви.

– Адриана Бриттон, – быстро отвечаю я. – Она мертва.

Тяжёлый момент тишины опускается между нами. Рэйф и Адела были рядом, когда Адриана врезалась в преследующие нас машины. Она спасла нас. Дала достаточно времени, чтобы вызвать скорую для Майка. Иначе…

Его бы здесь не было.

– А, – Леви кивает, улавливая эмоциональный вес. – У вас есть эта флешка?

– Да. Она принадлежала Нолану Маршаллу. Он тоже мёртв, но его убил непосредственно Алексей. – Адела медленно скрещивает руки. – Достаточно, чтобы показать намерение манипулировать восприятием, – поправляет она. – Не только то, что его заставили делать. То, что он хотел, чтобы люди думали, что он выбрал.

Леви впитывает это без перерыва, его выражение не меняется, но его внимание теперь полностью сосредоточено на последствиях, а не на людях перед ним. – Виновен он или нет, я должен защищать его. Мы всё обсудим по мере продвижения в Штаты, – говорит он наконец.

Через коридор дверь ненадолго открывается и снова закрывается, и я мельком вижу персонал, снующий где-то в глубине больницы. Эмма всё ещё за этими стенами, и я уже отчаянно хочу вернуться к ней. Всё, что я делаю здесь, всё ещё вращается вокруг её болезненного отсутствия.

Леви отступает на шаг, уже двигая разговор вперёд. – Все вы останетесь на связи, – говорит он. – Никто не покидает это учреждение без разрешения. – Он смотрит через плечо в коридор, понижая голос. – Им сказали пока задержать вас здесь. Многое случилось сегодня ночью, включая смерть в больших масштабах. И особенно потому, что замешаны иностранные граждане… им нужно провести расследование.

Рэйф кивает, принимая это без сопротивления. Адела делает то же самое, хотя её глаза на мгновение скользят ко мне.

– Это нормально, – бормочу я.

– Я ценю, что ваши друзья помогают с переводом, – говорит Леви, поворачиваясь к двери. – Отдохните. Я скоро вернусь.

После того как он уходит, Адела сразу поворачивается ко мне. – Я знаю, как мы вытащим тебя из этого.

Глава 39

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь, задыхаясь от крика. Моё тело отрывается от дивана до того, как мозг успевает догнать, паника разрывает меня так сильно, что на одну дезориентированную секунду я искренне думаю, что снова там. В подвале. С голосом Алексея, требующим, чтобы мой внутренний демон подчинился, пока Эмма царапает мои запястья под моими руками.

«Подчиняться».

Команда эхом отдаётся в голове, как выстрел. Испуганное лицо Эммы вспыхивает за глазами, пока мои пальцы сжимаются вокруг её горла из-за двух слов, которые были вбиты в мою голову снова и снова.

Я делаю жестокий вдох и почти спотыкаюсь о больничную койку рядом, всё моё тело мокрое от пота, пока комната медленно возвращается в фокус кусок за куском. Хорошо… Эмма всё ещё здесь, дышит, и монитор всё ещё пищит.

Я опираюсь одной рукой о край её матраса, опуская голову, пока мой пульс бешено колотится. В комнате темно, кроме слабого голубого свечения мониторов и бледного серого света, просачивающегося через окна с видом на Москву. Снег медленно падает снаружи, покрывая город мягкой белизной. Он почти растаял, но снова пошёл прошлой ночью во время новой зимней бури.

Пять дней.

Прошло пять дней с тех пор, как Эмма перестала дышать на операционном столе. С тех пор, как Адриана умерла. С тех пор, как я убил Алексея.

Я долго смотрю на свою девочку, пытаясь заземлиться в ровном подъёме и опускании её груди под одеялом. Аппарат ИВЛ убрали, слава богу, но вокруг неё всё ещё достаточно машин, чтобы напоминать мне, как близко я был к тому, чтобы потерять её навсегда.

Моё дыхание постепенно выравнивается, когда я провожу рукой по лицу. Бинты на костяшках раздражают, но медсёстры продолжают наносить мазь и перевязывать их. Я почти не спал. А когда мне удавалось урвать несколько часов отдыха, кошмары всегда вырывали меня, блядь, обратно. Интересно, как долго это будет продолжаться.

Иногда я всё ещё слышу голос Алексея, когда в комнате слишком тихо. Или чувствую пульс Эммы, сильно бьющийся под моими руками до того, как я пришёл в себя в подвале. Это воспоминание уничтожает меня каждый раз, когда я думаю о нём. Я душил её дважды. В первый раз я действительно почти убил её. Я едва помню это, но вижу фрагменты то тут, то там.

Я медленно опускаюсь на стул рядом с её кроватью и протягиваю руку к её. – Вчера ты пошевелила пальцами, – тихо говорю я, голос грубый от недосыпа. – Врач сказал, что это хорошо.

Нет ответа.

Тишина здесь стала своего рода пыткой. Дни, измеряемые графиком приёма лекарств, сменой капельниц медсёстрами и редкими движениями её пальцев, когда я держу её руку достаточно долго.

Я смотрю на маленький столик у дивана, где нетронутые контейнеры с едой сложены рядом с бутылками воды и бумагами, которые Леви продолжает приносить. Юридические документы, заявления, временные линии… вопросы, на которые я едва помню, что отвечал, честно.

Я почти не покидал эту комнату, кроме как чтобы навестить Майка. И даже тогда вина следует за мной по каждому коридору. Персонал больницы теперь меня узнаёт. Некоторые пялятся, осознавая, кто я, из статей в интернете. Другие полностью избегают зрительного контакта. Некоторые смотрят на меня с жалостью.

У меня всё ещё нет социальных сетей на телефоне. Я не думаю, что смогу вынести то, что говорит мир. Вместо этого мой мир сузился до этой комнаты.

До этой девушки.

Тихая вибрация привлекает моё внимание к стулу, где лежит телефон Эммы, заряжающийся рядом с моим. Я тянусь к нему, скорее по привычке. Её мама написала раньше, прося новостей, и моя грудь всё ещё болит каждый раз, когда я отвечаю на вопросы, на которые сам не знаю ответов.

Она скучает по своей дочери, а я чуть не дал её убить. Блядь… я чуть не убил её.

Я осторожно разблокирую экран, прежде чем снова открыть сообщения, но мой большой палец замирает, когда я замечаю маленькую иконку Instagram. Я даже не знаю, зачем открываю приложение. Может быть, потому что пять дней в больничной палате оставляют слишком много времени для воспоминаний. Может быть, потому что я в ужасе, что есть части Эммы, которые я никогда не верну после этого. Я хочу услышать её голос в её видео и увидеть, как она улыбается с Хизер и прижимается к Нове на диване. Но когда я открываю его… я понимаю, что это не её основной аккаунт.

Мои брови сходятся, когда я смотрю на этот приватный аккаунт без фото профиля, постов или подписок. Ну, кроме одной.

Я.

Пустой звук вырывается из моего горла.

Господи Иисусе.

Годами я думал, что она ненавидит меня. Думал, что блокировка её была милосердием, потому что видеть, как она двигается дальше, уничтожило бы меня. Между тем она всё ещё была здесь так, как я никогда не видел, стояла на краю разрушенной моей жизни, наблюдая издалека, где не могла причинить мне боль. Или где не могла перестать любить меня.

Моё зрение внезапно расплывается. Я опускаю голову на наши соединённые руки, прежде чем слёзы успевают упасть на одеяло между нами, истощённое горе снова выливается из меня. На этот раз они приходят тихо, вместо моих больших эмоциональных срывов несколько дней назад. Просто безмолвные слёзы, скользящие по моему лицу, пока рассвет медленно освещает комнату.

– Я так устал, Эм, – дрожаще шепчу я. – Я не знаю, как делать это без тебя.

Признание висит между нами. Мой большой палец слабо скользит по её костяшкам, когда ещё одно воспоминание всплывает из двух ночей назад.

Рэйф был со мной некоторое время, пока Эмма спала. В комнате было темно, кроме огней города снаружи, и он сидел в кресле рядом с моим с перевязанной и зашитой рукой под чёрной рубашкой. Какое-то время никто из нас не говорил. Мы просто слушали мониторы.

Затем, в конце концов, он посмотрел на меня и сказал: – Ты знаешь, что это не заканчивается, когда ты уйдёшь отсюда, да?

Я помню, как смотрел на него и был слишком истощён, чтобы даже ответить после того, как рыдал раньше.

– Тебе нужна помощь, Джуд.

Я тяжело сглотнул, глядя на спящее лицо Эммы. – Я почти убил её.

Рэйф долго молчал после этого. Затем его рука тяжело легла на моё плечо. – И ты остановился.

– Мне плевать, чувак, – сказал я.

Он просто вздохнул и посмотрел на меня. – Когда ты выберешься из всего этого, пожалуйста, сходи на терапию. Не позволяй этому дерьму убить тебя. Поверь мне, Адела спасла мою жизнь, когда заставила меня пойти.

Я закрываю глаза сейчас, вспоминая это. Его слова должны утешать меня. Вместо этого страх оседает в груди сильнее с каждым днём. Логически я понимаю, что терапия может помочь мне. Но я хотел бы просто загнать всё в тёмный угол разума и запереть его нахрен. Мне страшно.

Потому что что, если она проснётся и вспомнит всё? Что, если она теперь видит меня иначе? Что, если, когда Эмма наконец снова откроет глаза, она посмотрит на меня и увидит именно то, во что Алексей меня превратил?

Я, должно быть, заснул в какой-то момент. Моё тело наполовину сложено в кресле у кровати Эммы, голова наклонена вперёд, где она покоится на матрасе рядом с её неподвижной рукой. Мои пальцы лежат на её бёдрах поверх одеяла, наслаждаясь теплом её тела. Шея болит от угла, и в костяшках под бинтами пульсирует тупая, постоянная боль.

Я вздыхаю, истощение снова тянет вниз, но затем я замираю, чувствуя движение. Пальцы. Медленно перебирающие мои волосы.

Это сон. Должно быть. Это, должно быть, мой мозг наконец ломается после пяти дней ожидания того, что он не мог гарантировать.

– Джуд.

Мои глаза распахиваются, мой взгляд сразу находит эти красивые, медово-карие глаза. Смотрящие на меня.

Её рука падает с моих волос и касается щетины на моей челюсти. Моё сердце выпрыгивает из груди.

Она проснулась. Она жива. Она вернулась ко мне.

Её глаза медленно следят за мной, всё ещё расфокусированные.

– Привет, – выдавливаю я, и мой голос ломается на слове.

Боже. Это больно. Это действительно больно – видеть её такой.

Я тяжело сглатываю, заставляя воздух войти в лёгкие. Но я не двигаюсь. Я не могу перестать сосредотачиваться на ощущении её пальцев, слабо гладящих мою щёку. К тому же, я не хочу пугать её, двигаясь слишком быстро. – Не двигайся слишком много, хорошо? Ты в больнице.

Её взгляд слегка мерцает, будто эта информация требует усилий для обработки. Её брови хмурятся в замешательстве, и только тогда она, кажется, чувствует боль. Маленький, резкий вдох вырывается из неё, и её рука вздрагивает у моей челюсти.

Я наконец сажусь и наклоняюсь ближе. – Легче, – тихо говорю я. – У тебя травмы у рёбер. Но ты в порядке. Ты в безопасности.

Её глаза снова ищут мои, и теперь я вижу это яснее. Она собирает воедино разбитые воспоминания, вспоминая, как мы оказались здесь.

Я прижимаюсь лбом обратно к краю её матраса, пытаясь успокоить дрожь в руках. Я чувствую, что едва могу удержать себя прямо. – Ты проснулась, – выдыхаю я. – Блядь, слава богу.

Её губы приоткрываются, но ничего не выходит. Она пытается снова, и на этот раз это едва слышный звук. – Ты… ты здесь.

Я издаю звук, похожий на смех и сломанный выдох, когда мой большой палец легко гладит её костяшки. – Ага, – шепчу я. – Я здесь. Я всегда здесь, детка.

Её пальцы снова путаются в моих волосах, улыбка появляется на её губах, когда я цитирую слова из нашей песни.

Я снова сглатываю, заставляя голос оставаться ровным для неё. Но это не получается, потому что слёзы текут по моим щекам. – Мы сделали это, Эм. Мы сбежали.

Истощённый звук вырывается из неё, будто это должен был быть короткий смех.

– И Майк в порядке, – быстро добавляю я, потому что знаю её. Я знаю, что это первое, о чём она бы спросила, если бы могла всё вспомнить. – Он выжил. Хизер с ним.

Её улыбка становится шире, когда её ногти успокаивающе царапают мою кожу головы.

– Я думал, что потеряю тебя, – тихо признаюсь я. – Я думал, что мне придётся… – Я не могу закончить предложение. Похоронить её.

– Я н – никогда не оставлю тебя, – шепчет она, и это вызывает у меня рыдание.

Я прижимаюсь лицом к белым одеялам и плачу, одной рукой сжимая её, другой гладя её руку.

Через некоторое время, проведённое вместе в успокаивающей тишине, дверь открывается, и входит медсестра Эммы. Она старше, с добрыми голубыми глазами и короткими пепельно-русыми волосами. Когда она говорит, у неё густой русский акцент.

– А… ты проснулась, – мягко говорит она, упирая руки в бока. – Это очень хорошо.

Пальцы Эммы, всё ещё свободно переплетённые с моими, слабо шевелятся при её появлении.

Я не хочу двигаться. Даже немного. Но медсестра уже входит в пространство между нами и аппаратами, её руки двигаются с осторожностью, проверяя мониторы и регулируя что-то, сохраняя фокус на Эмме.

– Мне нужно чуть больше пространства, да? – мягко спрашивает она, её взгляд скользит между нами.

Рука Эммы слегка крепче сжимается в моей – инстинктивное удержание, от которого у меня сжимается грудь.

Я наклоняюсь ближе, достаточно, чтобы мой голос дошёл до Эммы, не будучи слишком громким. – Эй, я никуда не ухожу.

Её глаза снова скользят ко мне, и она кивает.

Медсестра осторожно подходит, поправляя одеяло на плечах Эммы, проверяя её запястье, говоря тем спокойным, клиническим ритмом, которым говорят медсёстры и врачи. – Можешь сказать мне своё имя, милая? – спрашивает она. Я знаю, что она знает его, но просто убеждается, что Эмма тоже знает.

– Эмма, – шепчет она.

– Хорошо, – сразу отвечает медсестра, улыбаясь с заметным облегчением. – А ты знаешь, где ты?

Ещё одна пауза. – Больница.

– Да, – тихо говорит медсестра. – Очень хорошо. С тобой много людей. Людей, которые очень сильно тебя любят.

Это заставляет меня улыбнуться.

Выражение Эммы смягчается, и она смотрит на меня.

Медсестра заканчивает проверки, бросив последний взгляд на мониторы, когда отходит от кровати. – Она чувствует себя лучше, чем я ожидала, – говорит она почти себе, прежде чем снова посмотреть на Эмму с маленькой, обнадёживающей улыбкой. – Ты очень сильная. Приятно видеть тебя проснувшейся.

Эмма дарит едва заметную улыбку в ответ. – Я могу скоро увидеть Хизер? – спрашивает она, её голос тихий, но более чёткий. – Она моя лучшая подруга.

Медсестра кивает без колебаний. – Да. Скоро. Она очень близко.

Облегчение мелькает на лице Эммы, и я тянусь к телефону, моя рука всё ещё нестабильна, когда я печатаю сообщение Хизер, что Эмма очнулась.

Медсестра теперь полностью отступает, её присутствие смягчается у двери. – Я дам вам немного времени, – говорит она, задерживаясь на пороге. – Но не слишком много. Ты тоже должна отдыхать.

Затем она уходит, дверь тихо закрывается за ней. Я опускаюсь обратно в кресло у её кровати, стараясь не нарушить хрупкую близость, которую мы восстановили, моё колено легко касается матраса. Мой телефон почти сразу снова вибрирует.

Хизер

Я уже иду.

Дыхание медленно покидает меня, и я снова смотрю на Эмму. Её глаза всё ещё на мне, тяжёлые от истощения, но теперь яснее. – Хизер уже в пути, – тихо говорю я.

В течение следующих нескольких минут дверь снова открывается, и Хизер входит. Она двигается быстро, но не безрассудно, к кровати Эммы.

– Эм… – Её голос ломается на середине имени. Она достигает кровати и замедляется достаточно, чтобы не потревожить ничего, её руки зависают, прежде чем она наконец касается руки Эммы. – О боже, – выдыхает она, смеясь и плача одновременно, её лоб на мгновение опускается к плечу Эммы. – Я так рада тебя видеть.

Я предлагаю им пространство, вставая со стула и отступая достаточно, чтобы Хизер могла занять моё место. Хизер смотрит на меня, и на секунду её рука тянется ко мне. Она сжимает моё запястье так, что говорит всё, что не нужно произносить.

Затем она поворачивается обратно к Эмме. – Клянусь богом, – говорит она, быстро вытирая лицо. – Ты никогда больше не сделаешь этого со мной.

Эмма издаёт слабый, дрожащий вздох, который мог бы быть смехом, если бы у неё были силы.

Хизер пододвигает стул ближе и садится. – Майк в порядке, – сразу выпаливает она. – С ним всё будет хорошо.

Глаза Эммы закрываются, облегчение разливается по её лицу.

– И Рэйф тоже, – быстро добавляет Хизер. – Он ранен, но с ним всё в порядке. Все выбрались.

Слова оседают, прежде чем она внезапно колеблется, её взгляд падает на пол. И я вижу это на её лице. Осознание того, что нет, не все из нас выжили.

Эмма ничего не говорит. Она просто дарит маленький, усталый кивок, понимая без слов. Но её глаза на мгновение мелькают ко мне, и моя грудь болит достаточно сильно, что я должен отвернуться, прежде чем потеряю контроль над лицом.

Хизер наклоняется, целуя Эмму в лоб. – Я люблю тебя, – шепчет она. – И ты не избавишься от меня. Никогда. Мы будем теми раздражающими людьми, которые живут слишком близко и делятся всем.

Губы Эммы слабо дёргаются.

Хизер шмыгает носом, затем добавляет твёрже: – Нам честно стоит просто купить большой дом и жить всем вместе.

Я тихо смеюсь. – Ну, – хрипло говорю я, всё ещё стоя за стулом, – мы с Майком точно профинансируем это.

Хизер смотрит на меня через плечо, глаза всё ещё влажные, но светлее. – О, ты точно заплатишь за это после всего.

Эмма издаёт маленький, разбитый смех, который на середине превращается в гримасу, и я сразу снова подхожу ближе, не думая.

Затем её взгляд поднимается ко мне, и это почти заставляет меня упасть на колени. – Наш дом у океана? – шепчет она.

Моё горло сжимается, и я киваю, не в силах довериться голосу, когда тепло заливает грудь. – Конечно, – выдавливаю я наконец, и слеза уже скользит по моей щеке до того, как я осознаю, что она там.