Текст книги "Реквием (ЛП)"

Автор книги: Аделин Хамфрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Глава 40

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Две недели спустя

Я искренне не думал, что когда-нибудь вернусь в Штаты. Нью-Йорк не погребён под жестокими метелями, дымом, кровью или горящими особняками. Но как только внедорожник въезжает в Нижний Манхэттен под серым зимним небом, меня всё равно тошнит.

Я прибываю в место, которое уже знает моё имя. Которое видело меня избитым, злым, пьяным и, блядь, обдолбанным. Я бы солгал, если бы сказал, что моё сердце не колотится, а ладони не потеют. Как я вообще смогу посещать любой большой город, который когда-то знал моего призрака? Как я буду функционировать где-либо, когда всё, о чём я смогу думать, – это то, как годами мне было плевать, живу я или умру?

Как я буду жить после этого?

Чёрт, я пытался покончить с собой в Нью-Йорке по крайней мере дважды, насколько я помню.

Эмма сидит рядом на заднем сиденье, тихая под тёмным шерстяным пальто, накинутым на плечи. Её рёбра всё ещё заживают, и каждая кочка на дороге заставляет напряжение мелькать на её лице, как бы осторожно водитель ни двигался в пробке. Теперь она скрывает это лучше. Лучше, чем в первые дни после пробуждения.

Но я замечаю всё в ней теперь, потому что не могу перестать смотреть на неё. Я не извращенец, но я не могу не вглядываться в лицо, которое когда-то был обусловлен бояться и ненавидеть. Иногда я боюсь, что проснусь и снова почувствую этот ад. Так что, возможно, я одержим её лицом, потому что никогда не хочу снова забыть её.

С тех пор как она очнулась в Москве, она стала немного другой. В ней меньше… солнечного света. Я ненавижу себя за то, что лишил её этого света, который так люблю. Но я тоже стал другим. Хотя я стараюсь изо всех сил, чтобы с ней всё было в порядке.

Моя рука лежит поверх её, большой палец легко гладит её костяшки, пока город размытое изображение за тонированными стеклами. Её пальцы слабо сжимаются в ответ на мои. Это крошечное движение достаточно, чтобы я продолжал дышать. Она успокаивает меня, потому что знает, что я сейчас тревожный комок.

Напротив нас работает Леви. Его телефон светится в одной руке, пока другая методично перелистывает стопку распечатанных документов, прижатых к колену. Каждые несколько минут на его экране загорается ещё одно сообщение, и он отвечает без колебаний, спокойный и собранный в своём угольном пальто. Ничто не выводит этого человека из себя. Даже тот факт, что убийца сидит напротив него. Но, полагаю, он привык к такому.

– Мы войдём через частный вход, – говорит Леви, не поднимая глаз. – Никаких заявлений и реакций. Не вступайте в контакт с прессой, если они каким-то образом прорвут периметр. Поняли?

Рэйф тихо фыркает с сидений позади. – Ты говоришь это так, будто Грейвз здесь не выглядит так, что один плохой вопрос отделяет его от того, чтобы откусить кому-то лицо.

– Рэйф, – устало бормочет Адела рядом.

– Что? Я пытаюсь поднять настроение.

– Ты физически неспособен читать комнату.

– Я читаю её прекрасно, – легко отвечает он. – Я просто предпочитаю быть мудаком.

Плечи Эммы слабо трясутся от смеха рядом, и звук заставляет уголок моих губ дёрнуться.

Я мельком оглядываюсь. Рэйф выглядит намного лучше, чем в Москве, хотя повязка всё ещё исчезает под воротником его чёрной рубашки у плеча и шеи. Адела сидит, прижавшись к его боку, одна нога поджата под неё на сиденье. Её синяки теперь побледнели до жёлтого.

Хизер, Майк, Ками и Финник следуют во внедорожнике позади. Майку разрешили путешествовать только четыре дня назад. Хизер чуть не подралась с врачами из-за этого, несмотря на то что она спала, свернувшись у его больничной койки каждую ночь.

Воспоминание почти вызывает у меня полноценную улыбку на этот раз. Затем впереди появляется здание суда, и каждая мысль в моей голове затихает. Большие баррикады выстроены вдоль тротуаров, несмотря на ранний час. Телевизионные фургоны стоят через улицу, как хищники, ожидающие под зимними облаками, спутниковые тарелки направлены на ступени суда, а укутанные репортёры толпятся за пределами ограждённого периметра. Даже отсюда я чувствую давление общественного внимания. Я никогда особо не заботился о нём, должен сказать. Но особенно теперь, когда все, вероятно, ненавидят меня.

Леви наконец опускает бумаги с колен. – Они знают, что вы прибыли в Нью-Йорк вчера, – ровно говорит он. – Но они не знают, где вы остановились, и я бы хотел, чтобы так и осталось.

Эмма слегка двигается рядом. – Насколько всё плохо в интернете?

Выражение Леви почти не меняется. – Разделено.

Моя челюсть сжимается, когда внедорожник замедляется под въездным пандусом. Разделено значит, что некоторые люди думают, что я выжил. А другие, вероятно, считают, что я заслуживаю смерти. Я смотрю сквозь лобовое стекло, когда ворота безопасности начинают открываться перед нами.

– Ты на суде не из-за того, что тебя насиловали, – внезапно говорит Леви, его голос тише теперь. – Ты на суде не из-за того, что пережил плен, – продолжает он. – Ты на суде не из-за того, что с тобой делали психологически годами, принуждения и пытки.

Моё горло сжимается.

– Однако, – осторожно говорит Леви, его голубые глаза остры, – тебя абсолютно судят за это. И мне жаль, через что ты прошёл, парень. Правда.

Внедорожник полностью заезжает под землю, подальше от камер, шума и общественных спекуляций. Бетонные стены сменяют огни города, и ворота закрываются за нами. На мгновение никто не двигается. Затем рука Эммы крепче сжимается в моей. Я смотрю на неё и вижу, что она уже смотрит на меня.

– Мы в порядке, – мягко шепчет она.

Слова вызывают у меня тошноту.

Леви открывает свою дверь первым. – Идём, – говорит он. И вот так выживание заканчивается, и последствия начинаются.

В приватной комнате ожидания за пределами зала суда пахнет горелым кофе. Я сижу у дальней стены рядом с Эммой, локти на коленях, истощение проходит через моё тело. Мои синяки почти исчезли, но костяшки всё ещё расходятся, когда я слишком сильно сгибаю руки.

Телевизор, установленный беззвучно в углу, показывает новостные кадры, пока субтитры ползут под говорящими головами.

МЕЖДУНАРОДНЫЕ СВЯЗИ С ТОРГОВЛЕЙ ЛЮДЬМИ РАСКРЫТЫ.

СОЛИСТ DISSONANCE ДЖУД ГРЕЙВЗ ПОД СЛЕДСТВИЕМ.

СВЯЗИ С РУССКОЙ ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ.

Одно изображение появляется на экране на мгновение, затем снова меняется слишком быстро, чтобы я успел его полностью осознать. Но я уже знаю, какое изображение они используют чаще всего.

Белая маска, забрызганная кровью.

У меня скручивает живот, и Эмма, должно быть, сразу замечает изменение во мне. Её рука мягко ложится на мою руку под рукавом пальто, заземляя меня до того, как я снова ухожу слишком глубоко в свои мысли.

Через комнату Леви стоит у окон, тихо разговаривая с другим адвокатом, перелистывая юридические документы. Наблюдать за его работой – как смотреть, как кто-то медленно разбирает бомбу руками нейрохирурга. Он невероятен.

Хизер заходит несколько минут спустя, неся кофе вместе с Майком, который всё ещё двигается осторожно.

– Ты снова выглядишь убийственно, – небрежно говорит мне Майк, опускаясь в кресло рядом со мной.

– Я в здании суда.

– Справедливо.

Хизер протягивает Эмме напиток, прежде чем осторожно сесть рядом с ним. – Ты не ел.

– Я завтракал.

– Ты съел три куска тоста.

– Этого достаточно.

– Нет, недостаточно.

Эмма закатывает глаза, и я не могу сдержать усмешку от того, как мило это выглядит.

Затем Леви возвращается, атмосфера меняется, когда он смотрит на меня. – Они пытаются оспорить концепцию принуждения, – говорит он.

Майк откидывается назад с тихим ругательством.

Леви спокойно продолжает. – Это означает, что текущая стратегия обвинения сильно зависит от управления восприятием.

Я уже знаю, что это значит. Они хотят, чтобы я выглядел опасным, как человек, который добровольно убивал этих людей.

Взгляд Леви останавливается прямо на мне. – Публичная версия тебя сейчас разделена между жертвой и соучастником.

Господи. Вот в чём настоящий ужас всего этого, да? Не в том, во что Нолан и Алексей превратили меня. А в том, что ублюдок убедил мир, что я выбрал им стать.

– Сегодня, – ровно говорит он, – мы начинаем разрушать версию тебя, в которую их научили верить. Ты готов?

Я тяжело сглатываю, сжимая руку Эммы. – Да.

Номер отеля слишком тих после суда. Это не совсем мирная тишина. Нас допрашивали и анализировали весь день грёбаные мудаки, которые понятия не имеют, что такое настоящие страдания.

Окна от пола до потолка выходят на Манхэттен, сияющий золотом и белым под зимним небом, фары машин мелькают на улицах далеко внизу, а снег лениво кружится между зданиями. Где-то вдалеке сирены слабо эхом отдаются по городу. Несмотря на безумную суету здесь… я люблю это.

Эмма сидит у края кровати, одно из отельных одеял свободно обёрнуто вокруг её плеч, телефон светится в её руках, пока телевизор тихо играет на заднем плане.

Я стою у маленького столика у балконных дверей, пролистывая сообщения, на которые всё ещё не знаю, как ответить.

Мама: Мы любим тебя. Пожалуйста, помни это.

Папа: Что бы ни случилось, мы здесь.

Фото от Ванессы следует ниже. Моя младшая сестра сидит на заднем крыльце с мамой, скрестив ноги, в одной из моих старых толстовок Dissonance, держит самодельный плакат с надписью:

«Ты мудак, но ты мой мудак. Возвращайся домой».

Несмотря на всё, смех вырывается из меня.

Эмма поднимает взгляд. – Твоя семья?

Я киваю раз. – Ага.

– Как они?

Я смотрю на экран ещё секунду, прежде чем заблокировать телефон. – Пытаются не паниковать, думаю.

Она слабо улыбается, прежде чем снова перевести внимание на свои сообщения. – Мои родители всё спрашивают, ем ли я.

– Представляю, я навсегда травмировал твою маму, когда ты отправила ей фото тех подгоревших блинов, – шепчу я с усмешкой. – Она сказала, что я никогда не буду главным поваром в доме.

– М-м. – Её большой палец рассеянно прокручивает. – Моя мама угрожала прилететь сюда, если я не отвечу в течение часа.

– Она бы прекрасно вписалась в компанию Хизер.

Это наконец вызывает у неё маленький смех, даже если он слишком быстро затихает.

Я смотрю на неё ещё секунду, прежде чем выйти на балкон.

Холодный воздух ударяет в лицо, достаточно резко, чтобы обжечь лёгкие, пока Манхэттен простирается бесконечно внизу. Город чувствуется живым так, как я больше не могу с ним соотноситься. Люди всё ещё двигаются там внизу. Смеются. Ходят на ужины. Влюбляются, как в тех ромкомах, которые я любил смотреть раньше.

Я зажигаю сигарету слегка дрожащими пальцами. Первая затяжка обжигает.

Внутри Эмма переодевается в одну из моих толстовок и мягкие шорты для сна. Телевизор мерцает на тёмных стенах отеля, заполняя тишину достаточно, чтобы никому из нас не приходилось говорить.

Затем внезапно канал меняется.

Я смотрю сквозь стекло как раз вовремя, чтобы увидеть вспышку своего лица на экране, прежде чем оно исчезает. Пресс-репортаж.

Эмма смотрит на пульт после этого, плечи напряжены под огромной толстовкой. Что-то в этом болезненно скручивается в моей груди. Потому что она не должна вздрагивать каждый раз, когда видит меня в связке со словами «расследование», «убийство» и «торговля людьми».

Я гашу сигарету сильнее, чем нужно. Когда я возвращаюсь внутрь, она сидит, скрестив ноги, у изголовья, глядя в телефон. Я тихо прохожу в ванную, чтобы переодеться, медленно снимая одежду, пока истощение тянет через каждую клетку моего тела. Синяки на моих рёбрах теперь бледнеют, к счастью. Надежда вспыхивает во мне на мгновение, когда я думаю о том, что моё тело больше никогда не должно подвергаться такому уровню насилия.

К тому времени, как я натягиваю спортивные штаны и выхожу обратно в комнату, Эмма плачет. Она смотрит в телефон, слёзы скользят по её щекам, её рот слабо дрожит, будто она пытается не издавать звука.

Паника хватает меня мгновенно. – Эм?

Она быстро качает головой, прежде чем протянуть мне телефон, и моё сердце сжимается.

Нова.

Миссис Кент, должно быть, недавно отправила фото. Чёрная собака драматично развалилась на траве, язык свисает изо рта, а её яркие карие глаза практически светятся от счастья. Её шерсть блестит на солнце.

– О, – разбито шепчет Эмма. – Я скучаю по ней.

Я осторожно забираюсь в кровать рядом с ней, натягивая одеяло на нас обоих, прежде чем мягко взять телефон из её дрожащих рук. Я кладу его на тумбочку и осторожно притягиваю её к себе.

Эмма сворачивается в моей груди, как только устраивается, её лицо утыкается в мою шею, пока слёзы продолжают вырываться. Я целую её в макушку, пальцы мягко гладят её волосы.

– Прости, – дрожаще шепчет она.

– За то, что скучаешь по своей собаке?

Слабый смех вырывается из неё. Но даже держать её так теперь чувствуется иначе. Будто мы оба стоим среди руин себя, пытаясь вспомнить, какой была интимность до того, как выживание опустошило части нас. Мы не касались друг друга так с тех пор, как было мероприятие Алексея. Не потому, что я не хочу её. Блядь, я хочу её постоянно. Но она всё ещё выздоравливает, болит и просыпается от кошмаров.

А я?

Иногда я всё ещё чувствую запах подвала Алексея. Или чувствую руки, которых нет. Честно, если бы Эмма сказала мне никогда больше не прикасаться к ней, я бы послушал. Я бы ушёл, если бы это было нужно для её исцеления. Дни, недели, месяцы… годы. Или даже навсегда.

Одна мысль убивает меня, но я бы всё равно сделал это. Потому что я не переживу того, чтобы стать для неё ещё одним источником боли.

Эмма в конце концов затихает у моей груди, её дыхание ровное, пока моя рука продолжает двигаться по её волосам. Я смотрю в тёмный потолок долгое время после того, как она засыпает рядом. И где-то глубоко внутри я искренне задаюсь вопросом, почувствуем ли мы когда-нибудь себя нормальными снова.

Или эта повреждённая, ноющая, осторожная версия нас – всё, что осталось.

Глава 41

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Несколько дней спустя Леви стоит в нескольких футах, разговаривая с федеральными прокурорами, пока помощники передвигают запечатанные папки и толстые стопки документов по столам в организованные стопки. Он выглядит собранным и безупречным. Зачёсанные назад каштановые волосы, ни одной выбившейся пряди, острые голубые глаза постоянно оценивают комнату, будто он просчитывает десять исходов вперёд.

Позади меня Адела сидит рядом с Рэйфом, одна нога плотно скрещена поверх другой, её пальцы рассеянно постукивают по краю кресла, пока она наблюдает за залом суда. Хизер и Майк сидят прямо за мной с Эммой. Она дарит мне сжатую улыбку, и я отвечаю тем же. Я не хотел покидать эту кровать сегодня утром. Несмотря на то, как изменилось всё между нами в последнее время, мы всё равно тянемся друг к другу во сне. Я просыпаюсь среди ночи и нахожу свою руку на ней, или её прижавшейся к теплу моей спины.

Судебный пристав тяжело закрывает одну из боковых дверей, и резкий звук эхом разносится по комнате достаточно громко, чтобы Эмма вздрогнула.

Я наклоняюсь к ней, понижая голос. – Ты в порядке?

Она слишком быстро кивает. – Ага.

Прежде чем я поворачиваюсь на своём месте, я вижу, как репортёры перешёптываются. Это несмотря на неоднократные предупреждения судьи об ограничениях на разглашение информации, касающейся жертв торговли людьми и засекреченных улик, связанных с московским расследованием. Большинство имён до сих пор не были обнародованы. Включая имена Влада и Хенрика. Пока что, во всяком случае.

Леви наконец возвращается к столу рядом со мной, кладя ещё одну толстую папку, прежде чем расстегнуть пиджак и сесть. – Сегодня в основном будет продолжение предоставления доказательств, – тихо говорит он.

Я безучастно смотрю в пустоту. – Звучит увлекательно.

Его глаза на мгновение мелькают ко мне. – Постарайся не выбесить сотрудников федерального суда, Джуд.

Время ведёт себя странно внутри залов суда. Оно растягивается, пока секунды не становятся невыносимыми, затем полностью сжимается, пока часы не проходят вспышками, которые едва связываются в памяти. Многое чувствуется так с тех пор, как Москва. Я едва чувствую себя человеком большую часть времени. Все мы выглядим так, кроме Рэйфа и Аделы, потому что они имеют дело с насилием каждый день и называют это бизнесом.

Каждое доказательство складывается вместе, пока Леви демонстрирует обвинения, один осторожный слой за раз. Обвинение пытается снова и снова представить меня как активного участника организации Алексея и Нолана вместо того, кем я был на самом деле, но Леви парирует каждый аргумент почти без усилий. То, что Адела и Нико смогли восстановить с флешки Нолана, спасает мою задницу.

Я сижу и слушаю, как незнакомцы объясняют моё насилие через юридическую терминологию, пока моё колено бесконтрольно подпрыгивает под столом. Это похоже на просмотр вскрытия моей собственной жизни.

Время от времени я засовываю руку в волосы и смотрю на Эмму, просто чтобы заземлиться. Потому что часть меня всё ещё ждёт, что кто-то просто встанет и скажет это.

Монстр. Убийца. Психопат. Трус. Демон.

Эмма даёт показания лишь недолго. Леви тщательно подготовил её заранее, сказав отвечать кратко, но слышать её голос заставляет моё сердце болеть.

– Да, – тихо говорит она, когда её спрашивают о контроле Нолана над нашей средой. Её пальцы нервно переплетаются на коленях, прежде чем она заставляет себя продолжить. – Нолан контролировал каждый аспект жизни Джуда. Я видела, как Джуд боялся Нолана. – Она замолкает. – Он был убийцей. И много кому угрожал.

В комнате тихо, пока мы слушаем. Адела упомянула, что лучше всего будет представить всё так, чтобы Нолан был ответственен за все убийства, которые я совершил в Штатах. А когда он стал небрежным и разозлил Алексея в Москве, его убили. А затем меня забрали как его новое ценное достояние.

Нолан – мёртвый козёл отпущения.

Эмма сглатывает. – Мне было слишком страшно говорить. Потому что Нолан знал, кто я, и мог убить меня. Джуд защитил нас, уехав с ними в Россию. Но я… – она замолкает. – Я не могла отпустить его. Поэтому мы отправились искать его, не подозревая, что Алексей хуже, чем Нолан когда-либо был.

Что-то в том, как она это говорит, заставляет весь зал замереть.

Я опускаю взгляд, челюсть сжимается так сильно, что может треснуть.

Позже вызывают Аделу, она держится с той же уверенностью, что и всегда. Рэйф смотрит на неё всё время, его пальцы медленно барабанят по бедру, пока она говорит.

Восстановленные файлы представляются постепенно. Имя Влада всплывает снова и снова в документации, каждое упоминание уводит зал суда всё дальше от нарратива, который изначально построили СМИ вокруг меня. Потому что внезапно это уже не о музыканте, публично срывающемся.

Это о системе, построенной на принуждении, убийствах, шантаже и психологическом доминировании. Алексей перестаёт быть мёртвым преступником в заголовке и становится тем, кем он был на самом деле:

архитектором.

Роль Нолана тщательно перестраивается в рамках этой структуры. Не невиновный. Но манипулируемый, нестабильный, используемый как оружие, когда полезен, и отбрасываемый, когда необходимо. Человек, сформированный как посредник и щит, пока Алексей сохранял дистанцию от прямого разоблачения.

Я смотрю на свои руки, пока юридический язык оборачивается вокруг мёртвых. Затем Адела говорит то, что снова меняет всю комнату.

– Есть ещё одно доказательство, – спокойно говорит она.

Леви наклоняет подбородок, поворачиваясь, чтобы взять что-то у Майка. Его телефон.

Я прищуриваюсь на него, когда Леви подходит к трибуне. – Что это? – спрашиваю я.

Майк просто вздыхает, его голубые глаза опускаются к полу. – Прости, что скрывал это от тебя.

Я наклоняю голову. – Что ты…

– Это было восстановлено до столкновения, – говорит Леви, его взгляд сталкивается со взглядом Майка. – Частная запись от человека, который теперь мёртв.

Я замираю.

Нет. Не может быть.

Статический треск, мягко проходящий через динамики зала суда, заставляет что-то холодное медленно скользить по позвоночнику. Никто не двигается и даже, кажется, не дышит. Через комнату репортёры застыли над блокнотами.

Затем голос Майка прорезает статику. – Когда будешь готова, Адри.

Звук причиняет мне боль. Потому что, зная его, он уже знал, что этот разговор будет преследовать его вечно.

Затем слышно дыхание Адрианы. Один дрожащий вдох. – Я не совсем знаю, с чего начать, – мягко говорит она. – Думаю, честность – хорошее начало.

Ужасная боль медленно распускается в груди. Зал суда остаётся в мёртвой тишине.

– Я знаю, что умру, – продолжает она через мгновение, и несколько человек вздрагивают от жестокости. – Либо сейчас, пытаясь сбежать от Алексея… либо через много лет, пытаясь сбежать от собственного разума.

Я смотрю вперёд, не моргая.

– На записи… она попросила меня записать это, – тихо говорит Майк где-то в аудиозаписи, его голос мягкий. – Просто скажи всё, что нужно сказать.

Адриана издаёт слабый смех, но в нём нет юмора. – Боже. В этом и проблема, да? Слишком много нужно сказать.

Бумага шелестит где-то позади, прежде чем тишина снова поглощает комнату.

– Я встретила Нолана, когда мне было пятнадцать, – говорит она. – Сначала я думала, что он гениален. Он заставил меня чувствовать себя избранной. Он сказал, что сделает меня звездой. – Её голос слегка срывается на последнем слове, прежде чем снова выравнивается. – Я доверилась ему. Но после того, как я должна была встретиться с кем-то на прослушивание озвучки, у меня была ночь, которую я до сих пор не могу ясно вспомнить. Я проснулась рядом с ним в постели в каком-то отеле. Он сказал, что снял нас во время сексуальных действий.

Она замолкает.

– Мы можем остановиться, – шепчет Майк на записи.

– Нет, всё в порядке, – Адриана берёт себя в руки. – После этого я слишком боялась сказать ему нет. Он сказал, что никто никогда не отнесётся ко мне серьёзно, если увидит, что я… шлюха.

Эмма опускает взгляд позади меня.

Я не могу.

Я физически не могу отвести взгляд от динамиков.

– Нолан насиловал меня годами, – тихо продолжает Адриана. – Контролировал всё. Мою карьеру. Моё тело. Мои отношения. То, как я думала. То, как я видела себя. – Пауза. – В конце концов, я перестала понимать разницу между выживанием и жестокостью.

Моё горло сжимается так сильно, что больно.

– А затем в это вошёл Джуд.

Кажется, весь зал обостряется вокруг моего имени. Мой пульс начинает бешено колотиться в ушах.

Адриана дрожаще выдыхает через динамики, прежде чем продолжить. – Он был младше меня. Яркий таким образом, что иногда злил, просто глядя на него. – Снова слабый смех. – Один из тех людей, в ком всё ещё оставалась мягкость. Моей ролью была быть его пиарщицей и девушкой. Держать его в узде. И, конечно, я сразу ухватилась за него. Он был красивым, добрым, и в нём был свет. Как я могла не тянуться к этому, когда всё остальное было дерьмом?

Слёзы начинают жечь за глазами. Я прижимаю большой палец к краю ладони под столом, заземляясь от внезапного головокружения, угрожающего утянуть меня вниз.

– И Нолан ненавидел это, – мягко говорит она. – Он ненавидел любого, кто был достаточно нетронутым, чтобы напомнить ему, кем он стал. В индустрии так много мудаков, которые берут кого-то с головой, полной мечтаний, и, блядь, топчут их. Я помогала разрушать очень хорошего человека, – говорит она без колебаний. – И как Нолан насиловал меня годами… я насиловала Джуда. Я причиняла ему боль, потому что мне было больно, и потому что Нолан научил меня, что любовь – это собственность, унижение и власть. После плохого дня я забирала у него, потому что не могла вынести ничего другого. – Её дыхание слегка сбивается. – Я взяла мальчика с красивым сердцем и помогала вырывать из него куски, пока он не перестал улыбаться.

Хизер тихо ломается где-то позади. Звук крошечный и едва слышен. Но он проходит прямо сквозь меня.

– Я смотрела, как Нолан манипулировал им годами, – продолжает Адриана. – Смотрела, как Алексей заливал чёрнила в остатки его яркой души. – Её голос понижается, слегка дрожит. – И к тому времени, как мы оказались в плену вместе после смерти Нолана… я думаю, часть Джуда уже верила, что заслуживает этого. Его так сильно ранили, что это стало просто жизнью.

Моя челюсть сжимается так сильно, что боль отдаёт в виски.

Рука Эммы медленно отходит ото рта и ложится на грудь, будто она физически не может дышать.

Адриана замолкает на несколько долгих секунд. – Были ночи, когда Алексей причинял ему боль, просто чтобы доказать, что может.

Мой желудок скручивается от кошмара, которым стала моя жизнь.

– Он угрожал женщинам, которых Джуд любил. Угрожал продать их и отправить к Владу. Включая меня. – Её дыхание становится неровным. – И каждый раз Джуд ломал себя, пытаясь защитить нас. – Безрадостный смех. – Зачем он вообще хотел защищать меня? Пощадить меня от страданий? Потому что он, блядь, хороший. Он х – хороший.

Федеральный прокурор через комнату полностью опускает взгляд. Никто больше не пишет заметки. Зал суда стал могилой.

– Было всего несколько раз, когда Джуд физически причинял кому-то боль напрямую под Алексеем, – осторожно говорит Адриана. – И каждый раз это происходило под угрозой. И страхом. – Её голос слегка обостряется сквозь истощение. – Он не был психопатом. Он был в ужасе и пытался уберечь других от страданий. Он всегда так делал.

Майк шмыгает носом позади, протягивая руку, чтобы крепко сжать моё плечо. Я кладу свою руку поверх его на мгновение, прежде чем он мягко убирает её.

Слёзы наконец проливаются, несмотря на все попытки остановить их. Я яростно вытираю их, прежде чем сдаюсь, когда новые следуют сразу. Адела сказала мне, что так они вытащат меня из этого, ещё в больнице. Но я не знал, что это часть этого. Что последний грёбаный подарок Адрианы мне был не насилием. Это была свобода.

Затем Адриана продолжает. – Джуд Грейвз – одна из самых ярких звёзд, которых я когда-либо знала.

Предложение попадает так сильно в грудь, что физически больно.

– У него красивое сердце и душа. И моральный хребет, который сбивал меня с толку. Я причиняла ему так много боли, а он никогда не причинял мне боль в ответ, – она фыркает в неверии. – Такие люди, как Алексей, разрушают такие вещи, потому что не могут смотреть на что-то чистое, не желая испортить это.

Дыхание Эммы слышно позади.

Я опускаю голову, прижимая костяшки ко рту, пока мои плечи начинают дрожать, несмотря на все попытки контролировать это.

Затем Адриана продолжает говорить. – Однажды ночью Алексей даже продал тело Джуда.

Зал суда замирает ещё больше, если это вообще возможно. И моё зрение расплывается. Я ухожу внутрь себя. Из всего насилия это, блядь, самое болезненное. Я всегда мог убить Адриану, если бы действительно захотел. Но Хенрик? Я не мог. Я был беспомощен.

– Он передал Джуда мужчине по имени Хенрик на вечер, потому что Джуд ослушался его ранее на той неделе. – Её голос тоже дрожит. – Я помню, как он вернулся, повреждённый и под наркотиками. Он едва мог говорить. Или ходить. Им пришлось его вносить.

Эмма всхлипывает позади, наконец слыша жестокую реальность этого.

– О боже, – шепчет Хизер где-то позади.

Я закрываю глаза. Я не могу перестать трястись.

– Я не могла помочь ему, – разбито говорит Адриана через динамики. – Я просто сидела с ним, пока он плакал о том, что его использовали, как и я. – Последнюю фразу она говорит горько, будто ненавидит себя.

Стыд в её голосе почти невыносим для слуха.

– Думаю, тогда я поняла, что во мне не осталось достаточно, чтобы пережить это.

Тишина обрушивается на зал суда.

Адриана дрожаще вдыхает в последний раз, прежде чем продолжить мягче. – Я взяла флешку Нолана после того, как Алексей убил его. Я спрятала её, потому что кто-то должен был сказать правду в конце концов. – Пауза. – Даже если для меня было слишком поздно.

Моя грудь болит так сильно теперь, что я искренне волнуюсь, не потеряю ли я сознание.

– Если Джуд переживёт это… – Её голос снова дрожит, переходя в лёгкие рыдания. – Пожалуйста, не позволяйте людям превращать его в монстра, которым они заставляли его притворяться.

И вот так запись заканчивается.

Статика снова заполняет зал суда, и никто не говорит.

Эмма открыто плачет позади, одна рука закрывает рот. Рядом с ней Майк дрожаще выдыхает сквозь собственные слёзы. Голова Хизер лежит на его плече, глаза красные, она смотрит на меня с такой любовью.

Рэйф остаётся совершенно неподвижным, а глаза Аделы влажные.

И я сижу там, беззвучно разваливаясь под люминесцентным светом зала суда, пока мёртвые наконец говорят за меня правду.