Текст книги "Вторая молодость Фаины (СИ)"

Автор книги: Адель Хайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)

Глава 63

Фаина

Матушка Фаины, по-своему, видимо, любила дочь. Сына же не любила вовсе, потому что он был не её сыном, Иван был сыном Андрея Стрешнева от первого брака. Но больше всего она любила себя, и ни в чём себе не отказывала.

Оставшись вдовой, какое-то время жила в своё удовольствие, хотя и оплачивая обучение дочери. Но когда доходы от предприятий, оставленных мужем, иссякли, да ещё её обманул собственный любовник, и денег перестало хватать на развлечения, она действительно решила поправить свои дела за счёт дочери, и фактически продала её князю Дулову.

Но Фаина влюбилась в Дмитрия Алексеевича, и план с Дуловым провалился. Все те деньги, которые Анна Игнатьевна занимала у князя, нужно было возвращать. И вот тогда появился Сергей Николаевич Вышинский, крупный государственный чиновник.

Я оторвалась от писем и задала вопрос Валентине Егоровне:

– А откуда Сергей Николаевич узнал о месторождении на моей земле?

Валентина Егоровна рассказала.

Оказалось, что к нему пришёл некий крестьянин, проживавший в деревне Пышминская, он нашёл там самородок золота. Крестьянина не пустили дальше, и потому никто, кроме Вышинского, так и не узнал, что на земле Стрешневых может быть месторождение. Тогда у Сергея Николаевича и созрел план, как заполучить эту землю.

И что-то меня царапнуло в этом рассказе.

– А крестьянин прямо к Сергею Николаевичу пришёл? – спросила я, перебив Валентину Егоровну.

Она потупилась:

– Нет, конечно, он пришёл к старосте деревни, а тот к градоправителю.

И услышав это, я получила, наконец, недостающие ячейки этого странного пазла. Конечно же, куда же без Нурова. Но доказательств, как я понимаю, нет, если только сам Вышинский ничего не расскажет.

– Простите, Валентина Егоровна, – оторвалась я от своих мыслей, – продолжайте, пожалуйста.

Из дальнейшего рассказа я поняла, что самым простым решением было бы купить землю. Но родовую землю не так легко приобрести, она переходила старшему наследнику. Вышинский попытался выкупить землю у наследника, у Ивана Стрешнева. Но когда не получилось, он решился на крайние меры, потому что ему нужен был именно тот наследник, который сможет переписать землю на него.

Так погиб брат Фаины. И так погибла сама Фаина.

Анну Игнатьевну запугали настолько, что она подписала всё, не имея на это никакого права. Получила деньги от Вышинского и укатила в Париж, бросив дочь умирать.

И вот тут план Вышинского дал сбой.

– Но вы выжили, Фаина Андреевна, – сказала мне Валентина Егоровна, – и у Сергея Николаевича сдали нервы.

– Мне было очень страшно за вас, особенно когда я вас впервые увидела. Вы так увлечённо рассказывали про свою пасеку и ваши прекрасные идеи… – продолжила она. – И тогда я стала перехватывать его приказы.

Когда до меня дошло, что именно сказала Валентина Егоровна, я поняла, что она, в меру своих сил, за меня боролась.

– Фаина Андреевна, я ещё хотела пойти к императору… или к императрице. Но он перестал выпускать меня из дома, – сказала она виновато и опустила глаза.

– Бросьте. Вы и так много сделали, – сказала я, встала, подошла, присела рядом с ней и обняла. – Спасибо вам. Возможно, именно потому, что вы так рисковали, я до сих пор жива.

Валентина Егоровна слегка отвернулась, но я успела заметить, что глаза у неё заблестели. Что и говорить, у меня самой слёзы были совсем рядом, но хотелось дочитать переписку, поэтому я зажмурилась, не давая им пролиться и продолжила чтение.

В следующих письмах Вышинский сообщил о сложившейся ситуации Анне Игнатьевне, о том, что дочь выжила, и потребовал вернуть ему деньги. Дотянуться из Петербурга до Парижа он, видимо, не мог, но Анна Игнатьевна пообещала ему, что, в случае надобности, сыграет свою роль.

Так появился документ, где Фаина Стрешнева якобы переписывает землю на свою матушку. Теперь это, конечно, не имело никакого значения, но у меня возникло опасение, а не получится ли так, что, узнав об исчезновении угрозы в лице Вышинского, да и кредитора Дулова, Анна Игнатьевна не прикатит обратно в Россию-матушку, чтобы потребовать что-то от своей выжившей дочери?

И как оказалось, мои опасения были не беспочвенны. Последнее письмо было не распечатано и адресовано оно было по-прежнему Вышинскому.

Заметив, что я взяла его в руки, Валентина Егоровна тихо сказала:

– Оно пришло уже после того, как Сергея Николаевича арестовали.

Я открыла письмо, и не без удивления увидела, что матушка сообщает о своём выезде из Парижа для окончательного оформления сделки по передаче земли Вышинскому. Письмо было от третьего числа.

– Валентина Егоровна, а вы не подскажете, – спросила я, похолодев, – сколько ехать из Парижа до Санкт-Петербурга?

– Поезд должен прибыть либо сегодня вечером, либо завтра утром, – ответила она.

– Какая прелесть… – пробормотала я, а вслух спросила: – Как вы думаете, Валентина Егоровна, куда Анна Игнатьевна направится, если у неё нет жилья в Петербурге?

– Скорее всего, в гостиницу, – ответила она. – И будем надеяться, что там она прочитает газеты, в которых есть новость о шумном аресте Сергея Николаевича.

– А я вот думаю, что газет она не прочитает, – сказала я. – И отправится она, скорее всего, к вам. Сюда.

– Возможно, – кивнула Валентина Егоровна, – но я её не приму.

Я улыбнулась:

– И это весьма уместно, – сказала я, – но мне бы всё же хотелось разобраться с этой женщиной раз и навсегда.

Я вздохнула и рассказала Валентине Егоровне, что начала процесс исключения Анны Игнатьевны из рода.

– И вот теперь мне, наверное, стоит встретиться с Анной Игнатьевной, – сказала я, – чтобы об этом ей рассказать.

– Тогда вы считаете, что мне стоит принять её? – уточнила Валентина Егоровна.

– Нет. Вы можете не принимать. Просто передайте, пожалуйста, ей, что я буду ждать её в ресторане «Донон» на обед.

– А когда? – спросила Валентина Егоровна.

– Как только от вас придёт лакей с известием, что Анна Игнатьевна «приглашена» мной на обед.

На лице Валентины Егоровны появилась лёгкая улыбка.

– Да, Фаина Андреевна, – сказала она, – не знал мой супруг, с кем он связывается.

И мы обе посмотрели друг на друга понимающе.

***

Алексей

Вот и настал четверг. Несмотря на то, что Алексей уходил рано, матушка присоединилась к нему за завтраком, села напротив, посмотрела укоризненно и спросила:

– Какие на сегодня планы, сынок?

– Только дела, матушка, только дела, – ответил Алексей.

– А что всё-таки думаешь по поводу Наденьки Леонтьевой?

– Матушка, не давите. Недосуг мне пока думать о женитьбе, – сказал он устало.

Агриппина Александровна поджала губы:

– Алёша, не хочу на тебя давить, но года-то идут… Я тоже не молодею. А мне уже так внуков хочется…

– Матушка, да вы никак романов перечитали, – укоризненно сказал Алексей и улыбнулся.

– Ну что ты, Алёша! Неужто считаешь, что я на искренние эмоции не способна?

– Вы, матушка, слишком умны для того, чтобы поддаваться искренним эмоциям, – с теплотой отозвался он.

Агриппина Александровна вздохнула и с невысказанной гордостью подумала про себя: «Ну вот что с ним делать, вырос сын. Всем хорош –  умён, честен, открыт.»

Она посмотрела, как сын, собравшись, уходит. Представила рядом с ним хрупкую, невысокую, мечтательную Надежду Леонтьеву… Да и поняла вдруг, что не хочет, да и не будет, давить на сына.

Всё, что от матери требовалось, всё сделала. А дальше… пусть сам решает. Его жизнь.

За сыном захлопнулась дверь. Агриппина Александровна кликнула слугу и приказала:

– Вещи собирай. В Москву поеду. Погостила и будет.

А у Алексея сегодня день был действительно расписан чуть ли не по минутам: и встреча с поставщиками, пробный запуск оборудования на фабрике, найм нового управляющего, встреча с подрядчиками на выставке и обед в «Дононе» с другими номинантами, с кем конкурентно не пересекался, но сотрудничество совместное развить можно.

Глава 64

Фаина

К удивлению Валентины Егоровны Вышинской и к моему искреннему «удовольствию» Анна Игнатьевна не заставила себя ждать, появившись в Петербурге с помпой, и с любовником.

Записку от Валентины Егоровны я получила поздно вечером в среду и сразу же отправила ответ, что в четыре пополудни в четверг буду ожидать Анну Игнатьевну в ресторане «Донон», что на набережной реки Мойки. Конечно, хотелось бы мне пойти туда вместе с Алексеем, но было неловко его тревожить, и я поехала к Аркадию Никифоровичу Кошко.

Я взяла с собой письма, которые мне передала Валентина Егоровна, и показала их главному сыскарю Российской империи. Кошко просмотрел письма при мне, но попросил оставить и на обед согласился.

– Чего добиться желаете, Фаина Андреевна? – спросил он, лукаво прищурив глаза.

– Так, Аркадий Никифорович, правды. Чего же ещё?

– Нет, Фаина Андреевна. Правду вы уже нашли, – сказал Кошко. – И повторю: чего добиться желаете?

– Добиться желаю, Аркадий Никифорович, чтобы Анна Игнатьевна навсегда забыла дорогу ко мне. И меня, желательно, тоже. Чтобы никто больше не связывал имя Стрешневых с Анной Игнатьевной. Пусть живёт уже самостоятельно и на свои средства. А если денег и занимает, то не под моё имя.

– Вот, – сказал Аркадий Никифорович, – теперь это чистая правда. Я бы ещё адвоката вашего пригласил.

– Да он в Екатеринбурге, как я его позову? Здесь у меня только нотариус есть.

– Нотариус хорошо, Фаина Андреевна, но адвоката лучше. А не против ли вы, если я своего приведу? – спросил он.

– Буду только рада, – сказала я.

– Вот и ладненько, – улыбнулся Кошко. – Вот и договорились.

Потом он посмотрел ещё раз на меня лукаво:

– А вы что-то ведь ещё мне хотите сказать, Фаина Андреевна?

– Аркадий Никифорович, вы прям насквозь видите, – сказала я и осторожно, пока не начиная, высказывать то, что хотела, спросила: – Вот вы довольны тем, как дело закрылось?

– А почему вы об этом спрашиваете, Фаина Андреевна?

Я подумала: «Вот ты, Фаина, с кем села «играть в карты»?! Аркадий Никифорович сам кого хочешь переиграет».

– Не кажется ли вам, Аркадий Никифорович, что есть некая недосказанность в этом деле, как будто бы не все «карты открыты»?

Я даже привела ему аналогию карточной игры, потому что ничего другого мне в голову не пришло.

Кошко вздохнул:

– Есть, Фаина Андреевна, а что вы по этому поводу думаете? У вас есть подозреваемый?

Я кивнула:

– Думаю, что есть ещё один человек. Правда, доказательств у меня нет, но всё так складывается, что без этого человека ничего бы не получилось. Особенно там, между деревнями, на моей земле.

– Уж не градоначальника ли Екатеринбурга вы имеете в виду, Фаина Андреевна? – улыбнулся Кошко.

– Да, его, – коротко ответила я. – Михаила Ананьевича Нурова. Но обвинение выдвигать не готова, как говорится, не пойман – не вор.

– Да поймать-то дело нехитрое, – сказал Кошко. – Вот только помощь мне будет снова нужна.

– А скажите, Аркадий Никифорович, вы не знаете, Вышинский про него ничего не говорил?

– Вышинский молчит, Фаина Андреевна. Ему сейчас говорить нельзя.

– Почему?

– Потому как чем больше он говорит, тем больше получит. Так что пока он допрашивается только по одному делу – по-вашему.

Я покачала головой. Даже здесь, в императорской России, всё те же издержки правосудия. Украдёт кто-то пятак – и на каторгу по этапу. А здесь человек государство годами обкрадывал – и определить ничего не могут. Но вслух сказала:

– Может быть, эти письма помогут? Или, может быть, Аркадий Никифорович, клич кинуть?

Кошко недоумённо на меня посмотрел.

Я постаралась пояснить:

– Ну, как-то объявить об этом, и пострадавшие сами придут. Пообещать, что вернётся, ну хотя бы часть, людям, у кого он имущество отобрал.

– Идея интересная, – задумчиво произнёс Аркадий Никифорович. – Может, и будет иметь смысл. Да только я-то уже здесь ни при чём, Фаина Андреевна. Я же на государственной службе более не служу, но бывшим коллегам передам.

– Понятно... Тогда что, я вас нанимаю? – спросила я.

– Вот это дельный разговор, – улыбнулся Кошко.

– Давайте обговорим условия, – предложила я.

И мы договорились с Аркадием Никифоровичем о том, что делаем и что будем делать дальше, когда я уеду в Екатеринбург.

На том и расстались, договорившись встретиться в «Дононе».

***

В ресторацию на обед я прибыла пораньше. Оделась по-деловому – не скромно, но и не вызывающе. На мне было платье жемчужно-серого цвета с турнюром, довольно смелого фасона, такой только начинал входить в моду, но мало кто осмеливался его носить. Ну, скажем честно, не всем бы он пошёл. Но на моей тонкой фигурке смотрелось прилично. Минимум украшений, перчатки из тонкой дорогой кожи и дизайнерская шляпка.

Столик я забронировала заранее в беседке, чтобы не смущать присутствующих нашими, возможно, эмоциональными разговорами.

Мне было очень интересно взглянуть на Анну Игнатьевну, мать Фаины. Поэтому я села таким образом, чтобы видеть всех, кто заходит в сад, где были расположены беседки, а сама оставалась в тени, так, чтобы от входа не было видно, кто сидит в беседке.

Каково же было моё удивление, когда я увидела входящего в ресторацию Алексея Порываева. Он и ещё двое мужчин прошли и расположились в соседней от нас беседке.

Я так поняла, что у Алексея, видимо, намечался деловой обед. Я с удовольствием посмотрела на него, высокий, стройный, красивый, вспомнила о своём желании обязательно с ним поговорить и подумала, что, наверное, это невероятная удача, что он сегодня здесь. Если мне удастся освободиться от Анны Игнатьевны пораньше, то я обязательно к нему подойду.

В тот момент я даже представить себе не могла, как пойдёт разговор с той, что называла себя матерью Фаины...

Вскоре показались мои приглашённые – Аркадий Никифорович и с ним невысокий, полноватый человек в очках. Я подумала, что это, наверное, и есть обещанный адвокат.

Анны Игнатьевны пока не было, хотя время стремительно приближалось к четырём. Было примерно без трёх минут. Мелькнула мысль, что она, наверное, дама светская, а такие могут позволить себе опоздать.

Пока ждали, мы проговорили о том, как может пойти разговор, в какой момент мне стоит остановиться и передать слово адвокату, если Анна Игнатьевна начнёт предъявлять свои права, на которые, формально, она ещё могла претендовать, потому что полная сепарация от рода ещё не состоялась.

Наконец, когда на часах было двадцать две минуты пятого, на входе в сад ресторации появилась невысокая, подтянутая, хорошо одетая, моложавая блондинка лет сорока пяти. Хотя, на мой взгляд, декольте могло бы быть и поскромнее.

В сопровождающих у неё был очень молодой человек – не знаю точно, сколько ему лет, но из-за субтильности он смотрелся практически моим ровесником. Однако он был высок, черноволос и носат.

Почему-то пришло совершенно неожиданное воспоминание, что у мужчины нос якобы характеризует его мужское достоинство – и мне тут же захотелось по-дурацки хихикнуть. Видимо, именно этим и компенсировалось отсутствие представительности.

Пару сопровождал официант, который сразу повёл Анну Игнатьевну к нашей беседке.

Не успела она сделать шаг в беседку, как увидела меня. Лицо её из высокомерного стало милым и добродушным, и она, раскинув руки, раскрыла объятия, сделала шаг вперёд:

– Доченька! – сказала она.

И если бы я не читала всех тех писем, которые она писала господину Вышинскому, я бы точно поверила, что она дочь любит, скучала и уж совершенно искренне рада тому, что дочь выжила.

Я не исключала того, что она действительно была рада видеть дочь, потому что теперь у дочери были средства. Но вот знала ли она об этом или нет, я пока сказать не могла.

– Анна Игнатьевна, доброго дня, – сухо сказала я. – Садитесь.

– Что ты, доченька, даже не обнимешь мать?.. – с укоризной и даже несколько обиженно произнесла Анна Игнатьевна.

– Давайте не будем давить на чувства, – сказала я.

Анна Игнатьевна удивлённо замолчала, а я продолжила:

– Чувства мои закончились в палате больничного покоя, когда меня чуть не отправили умирать в Волковскую богадельню. Поэтому прошу вас, присаживайтесь к столу. Давайте я представлю вам своих спутников. И после обеда мы с вами поговорим. Всё же не зря вы столько проехали – из Парижа до Петербурга. Да и вопросы наверняка у вас имеются.

Я представила Аркадия Никифоровича. Услышав его фамилию, Анна Игнатьевна отчего-то побледнела. Затем я назвала имя адвоката, и мне показалось, что женщина побледнела ещё больше, хотя мне, к примеру, его имя ни о чём не говорило:

– Август Антонович Герке.

Анна Игнатьевна тоже представила своего месье Жака, у которого было довольно замудрёное имя, но запомнила я только «Жак». Говорил мсье Жак исключительно по-французски.

Жак этот уплетал, надо сказать, за обе щеки, из чего хотелось сделать вывод: либо он давно не ел, либо постоянно недоедал.

Анна Игнатьевна ела немного, аккуратно, и периодически что-то говорила мсье Жаку. Мне казалось, что она делала ему замечания, но он, в общем-то, никакого внимания на это не обращал.

После того как поели и заказали для фирменный десерт. Заказали только для мсье Жака, потому как все остальные отказались, и настало время поговорить.

Я не стала «колоть лёд» и сказала просто и прямо:

– Анна Игнатьевна, у вас скопилось много долгов, и, скорее всего, кредиторы к вам придут, но я эти долги оплачивать не собираюсь.

Анна Игнатьевна сделала удивлённое лицо, за которым, однако, явно скрывалось выражение: «Ну-ну, оплачивать она не собирается... Да куда ты денешься».

Тогда я продолжила, спокойно сообщив:

– Господин Вышинский, с коим вы вступили в преступный сговор, недавно был арестован.

У матери Фаины явно были железные нервы. Она не моргнула и глазом и всё так же участливо, словно добрая матушка, спросила:

– Фаинушка, а какое ко мне отношение имеет этот господин?

– Анна Игнатьевна, – я старалась сохранять холодный, деловой тон, – ваше участие подтверждено письмами, которые уже переданы в сыск.

– Не понимаю, о чём ты, Фая, – всё так же ласково ответила Анна Игнатьевна.

Я подумала: «Подмостки лишились великой актрисы».

Неожиданно заговорил адвокат. Голос его был сухим и точным:

– Анна Игнатьевна, по этому делу вас может ожидать либо участь свидетеля, либо участь соучастника. Тут всё будет зависеть от того, как пойдёт расследование.

И вот здесь маска Анны Игнатьевны дала сбой. По мере того, как Август Антонович говорил, лицо женщины сначала побелело, потом покраснело, губы её затряслись, и в какой-то момент я даже испугалась, что её сейчас хватит удар.

Но я плохо знала мать Фаины, когда думала, что она будет готова договариваться только потому, что испугается того, что её могут привлечь к ответственности за то, что они с Вышинским задумали.

К моему удивлению, услышала Анна Игнатьевна из всего сказанного только одно, что я не собираюсь оплачивать её долги.

И это я ей ещё не сообщила, что инициировала сепарацию от рода.

Но Анна Игнатьевна решила проверить нас на прочность. Сначала она пыталась изобразить вернувшуюся «блудную мать», высказав всё, что «несчастная мать» думает по этому поводу, а потом вскочила и, дёрнув за рукав своего француза, заявила с надрывом:

– Я не могу больше терпеть это издевательство!

Голос её срывался, и те, кто находился в беседках поблизости, начали оборачиваться.

Я, обернувшись, вдруг встретилась взглядом с Алексеем, который смотрел прямо на меня. Я кивнула ему, показывая, что увидела его, но сейчас не могу говорить.

Тем временем Анна Игнатьевна, завершив сцену, вдруг пристально взглянула на меня и, совершенно чётко, без тени истеричных ноток, произнесла:

– Ещё увидимся, mon cher*.

(*моя дорогая – франц.)

Когда наконец Анна Игнатьевна со своим французом покинули беседку, я чувствовала себя выжатой, как лимон.

Особенно после того, как Август Антонович сказал:

– Фаина Андреевна, видно, что матушка ваша права свои знает. И вы должны знать, что пока сепарации не произошло, Анна Игнатьевна имеет право пользоваться имуществом рода.

Вскоре и Аркадий Никифорович тоже откланялся, подтвердив, что то, о чём мы договорились, будет сделано, но сейчас у него были дела, и он ушёл вместе с адвокатом.

Я на мгновение прикрыла глаза и вдруг услышала:

– Вы позволите, Фаина Андреевна? – раздался знакомый голос.

– Здравствуйте, Алексей, – сказала я.

Сил у меня не было совершенно, но нам надо было поговорить.

Глава 65

Фаина

– Здравствуйте, Алексей, – сказала я.

–Я правильно понял, Фаина Андреевна, что это была ваша матушка? – спросил он, присаживаясь.

Я кивнула:

– Да, Алексей Сергеевич, верно. Из самого Парижа прибыла… матушка.

– Простите, Фаина Андреевна, может, я не в курсе, но кажется, что у вас был неприятный разговор, – осторожно заметил Алексей.

– Помните, я вам говорила, что и долгов много матушка наделала… да и обстоятельства выяснились… – Я замолчала.

Почему-то сил не было ещё раз пересказывать то, что уже рассказывала Аркадию Никифоровичу.

– Хотите мороженого? – неожиданно спросил Алексей.

– Хочу, – сказала я.

Официанта рядом видно не было, и Алексей встал:

– Сейчас организую, – пообещал он с улыбкой и вышел из беседки.

А мне вдруг полегчало, оттого что таких людей, как матушка Фаины, в моей жизни совсем немного.

Я задумалась, и в какой-то момент обратила внимание, что Алексея долго нет. Мне казалось, он просто хотел выйти и позвать официанта, чтобы заказать мороженое. Я встала и вышла из беседки.

В центре сада, у небольшого фонтана, я увидела Алексея. Он стоял рядом с высоким грузным мужчиной, который стоял, видимо со своей семьёй, рядом с ним полная, богато одетая женщина и две молодые девицы. Что-то в груди у меня нехорошо кольнуло.

Я подошла и услышала, как мужчина произнёс:

– Ну что же вы, Алексей Сергеевич, Наденька сегодня весь день ждала от вас весточки. Может, на выходные к нам за город приедете? Мария Ильинична будет яблочный джем варить прямо в саду.

Алексей стоял спиной ко мне, а говоривший мужчина посмотрел на меня вопросительно. Алексей обернулся и увидел, что я подошла. Лицо у него стало виноватым.

Я поздоровалась и обратила внимание на удивлённые взгляды. Вопросительно взглянула на Алексея.

– Знакомьтесь, – сказал он, – Фаина Андреевна Стрешнева, мой… деловой партнёр.

Грузный мужчина оказался купцом Леонтьевым Василием Яковлевичем, о чём он сам и сообщил, представив мне всё своё семейство.

После этого он взглянул на Алексея и произнёс:

– Может, всё-таки присоединитесь к нам, Алексей Сергеевич? И мы, и Наденька… – он взглянул на девушку, ту, что была чуть пониже ростом, – будем очень рады.

А мне после того, как Алексей представил меня «деловым партнёром», спрашивать его про обещанное мороженое уже не хотелось.

Глядя на Алексея, я поняла, что он явно собирался отказаться от приглашения купца. Но мне уже расхотелось с ним говорить.

Просто… на фоне разговора с матушкой Фаины, да ещё и этой ситуации с купеческой семьёй, явно имеющей виды на Алексея, я вдруг очень сильно захотела поехать домой, поиграть с Полинкой, уложить её, поцеловать мягкую, пахнущую карамельками макушку, а потом поплакать, уткнувшись в подушку. Устала.

– Алексей Сергеевич, не провожайте меня, я, пожалуй, поеду, день был непростой, – сказала я, улыбнулась и Алексею, и купцу с купчихами, и, развернувшись, пошла на выход.

На выходе рассчиталась за ужин и попросила вызвать мне экипаж.

Уже сидя в экипаже, увидела, как Алексей спешит, явно пытаясь остановить меня, чтобы я не уезжала. Но я отвернулась и громко крикнула кучеру:

– Трогай!

***

Вернувшись домой после не слишком удачной встречи в прекрасном «Дононе», я нашла дома Анну, Полинку и Анфису Васильевну, которая радостно сообщила мне, что уволилась из больницы. И тут же с расстроенным видом показала мне все свои тюки, которые собиралась брать с собой.

– Фаина Андреевна, я вас точно не стесню? – спросила она.

– Анфиса Васильевна, в поезде целый вагон для багажа, и у нас там своё место выкуплено, – ответила я.

– Ой, так я и думала, что вам лишние траты... Зачем вы только со мной связалися, – покачала головой она.

Я тоже покачала головой, понимая, что бесполезно что-то говорить, и решила направить энергию Анфисы Васильевны в мирное русло:

– Анфиса Васильевна, а завтра же Митрофана выписывают? Вы же поможете?

Анфиса Васильевна тут же почувствовала себя нужной и пошла договариваться с Тихоном о взаимодействии.

Билеты у меня были куплены в первый класс, поэтому я не волновалась. Да и своих вещей у меня было немного, но мы с Полинкой собирались пройтись по магазинам, в конце концов, у нас последние выходные в столице. Полинка по-деловому заявила, что ей нужен «деколон», очень уж ей нравилось в торговых рядах Купцов Елисеевых, в парфюмерном отделе.

После того как уложила Полинку, от души и вправду отлегло.

Я подумала: «Почему я так среагировала?»

Видимо, накопившееся нервное напряжение не позволило рационально мыслить. Всё-таки мы же люди, существа эмоциональные. Вот и я поддалась эмоциям, а всё потому, что он мне не безразличен.

Я подошла к окну и, глядя в темноту петербургской ночи, подумала о том, что если он завтра приедет, то я ему скажу, что хоть он мне и деловой партнёр, но чувства при этом я испытываю совсем не деловые.

Всё для себя решив, я легла спать. И совсем даже не плакала в подушку. Ну, может быть, чуть-чуть, и это только потому, что мне хотелось, чтобы быстрее прошла ночь. Ведь утром же всё будет по-другому.

***

Алексей

Алексей смотрел вслед отъезжающему экипажу, который увозил Фаину, и понимал, что пропасть недопонимания между ними, вместо того чтобы исчезнуть, как он полагал, обрадовавшись, увидев её в ресторации и надеясь на возможность поговорить в уютной обстановке, только стала ещё шире.

Уехала, и наверняка обиделась. Но самое неприятное, что так и не поговорили.

«А как мне было ещё её представить Леонтьеву?» – мысленно оправдывался Алексей.

– Барин! – вдруг услышал он.

С удивлением поднял голову, оказалось, ему тоже уже подали экипаж. Поблагодарил швейцара, сунул тому купюру и поехал домой.

По пути Алексей думал о том, что, может, матушка и права, что они с дворянами будто на разных языках говорят. Может, то, что его дед был крепостным её деда, не просто прошлое, а нечто, что всегда будет между ними стоять.

Он тряхнул головой, отгоняя грустные мысли.

Приехав домой, с удивлением обнаружил, что матушка собралась уезжать. Вздохнул, подумав: «Вот, наверное, и матушка обиделась».

Но Агриппина Александровна, напротив, вдруг сказала:

– Я, Алёша, конечно, считаю брак с девицей Леонтьевой хорошим союзом и объединением капиталов. Но как мать очень хочу, чтобы ты был счастлив. А счастлив ты можешь быть только если сам сделаешь свой выбор.

Алексей почувствовал, как у него защипали глаза. Всё-таки матушка его любит, и всегда на его стороне. Подумал, как же ему повезло с матерью. Опустился перед ней, сидящей на стуле, и уткнулся ей в колени.

– Матушка… благослови, – тихо попросил он.

И получил благословение, на тот выбор, который он сделает сам.

Алексей решил, что свой выбор он уже сделал. Завтра же поедет к Фаине и признается, что она, конечно, деловой партнёр, но он её любит.

Запланировал встретиться с Леонтьевым, и сообщить, что брачного договора меж ним и его дочерью не будет, но совместное дело они могут сделать. Леонтьев коммерсант должен понять.

Алексей вспомнил синие глаза Фаины, подумал о том, какая же она всё-таки красивая. И пришла мысль: «А ещё она очень, очень умная, и такое впечатление, что гораздо умнее меня».

Почему он не смог толком ничего сказать? Почему решил, что то, что его дед был крепостным, делает их союз невозможным?

Глядя в темноту петербургской ночи из окна, Алексей подумал, что ведь не просто так ему была дана деловая удача и не случайно встреча с Фаиной произошла в тот момент, когда она больше всего нуждалась в помощи. И именно он оказался рядом.

«А значит ли это Божий промысел?» – спросил он себя.

Тем более что сейчас такое время, что за деловые заслуги перед Отечеством можно и дворянство получить. И вовсе тогда их брак не будет мезальянсом. А капиталов у него достаточно, чтобы люди не считали, будто он за приданным гнался.

Успокоив себя и продумав план, Алексей уснул. Но когда это все наши планы с точностью выполнялись?

И утром Алексей получил срочную телеграмму из Москвы.