Текст книги "Энигма (ЛП)"
Автор книги: РуНикс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)
Она опаздывала.
– Пошевеливайся, – просто сказала она Ларе.
Та громко вздохнула.
– Иногда мне хочется, чтобы умерла ты, а не твоя сестра. Оливия была такой хорошей. С ней вместо тебя мир был бы лучше.
Одна из девочек за спиной Лары ахнула, услышав эти жестокие слова, и Салем сжалась, не позволяя ее внутреннему смятению проникнуть наружу. Лара не сказала ничего такого, чего она не говорила себе каждый день, а иногда дважды за выходные. Если бы вместо сестры умерла она, мир стал бы лучше, и она знала, что никто по ней не скучал бы. Она не привнесла ничего ценного ни в чью жизнь.
– Боже, ты ничего не чувствуешь, да? Ты, фригидная сука, – выплюнула Лара, и опять же это было не то, чего она не говорила ей раньше. Однажды на светском мероприятии к ней подкатил парень, с которым встречалась Лара, и Салем отвергла его ухаживания, предупредив об этом Лару. Хотя Салем отнеслась к этому равнодушно, их семьи дружили, и она посчитала, что хотела бы знать, если бы аналогичная ситуация произошла с ней. Лара так не считала, и с тех пор цеплялась к Салем.
Салем почувствовала, как кто-то взял ее за руку, и с удивлением посмотрела на Адити, стоявшую рядом с ней.
– Я думаю, ты имела в виду – ледяная королева, у которой в одном пальце больше класса, чем во всем твоем теле. – Обычно веселая девушка сердито смотрела на Лару.
– Нет, я имела в виду фригидную стерву, которая выглядела точно так же, как сейчас, на похоронах сестры и отца, – Лара посмотрела на них исподлобья и снова повернулась к Салем. – Теперь тусуешься со стипендиальными отродьями? Салазары действительно низко пали. Такой позор.
– Позор, что ты пропустила урок, на котором учили приличиям, – съязвила в ответ Адити, и Салем чуть было не сказала ей, что это оскорбление. Сказать девушке из высшего света, что она не соблюдает приличия, было самым страшным ударом.
Не дожидаясь ответа, Адити потащила ее в сторону здания Школы искусств и завела внутрь.
– Ух, эта сучка меня бесит.
Салем посмотрел на нее.
– Почему?
Адити закатила свои прекрасные глаза.
– Ты имеешь в виду, помимо того, что она ведет себя со мной как гадина, когда приходит в «Би-би-си», и обзывает мою подругу?
Салем внезапно замерла как вкопанная, заставив другую девушку остановиться и посмотреть на нее.
– Ты имеешь в виду меня? – спросила она, просто чтобы подтвердить.
Адити снова закатила глаза и положила руки на плечи Салем.
– Да, я имею в виду тебя. Ты моя подруга, Салем. А друзья не позволяют другим обзывать своих друзей.
Странное, почти бурлящее ощущение возникло в ее животе. Слова проникли в ее мозг.
У нее была подруга, и она заступилась за нее.
Это что-то значило для нее.
– Хорошо. – Она быстро заморгала, пытаясь сглотнуть то, что застряло у нее в горле. Это тоже была странная реакция.
Девушка улыбнулась ей, и ее лицо сразу же стало таким сияющим, что это компенсировало редкий в этом месте солнечный свет.
– Хорошо. А теперь пойдем, пока Мелисса нас не убила. Ты же знаешь, какой нетерпеливой она может быть.
Салем кивнула. Мелисса была самым нетерпеливым и импульсивным человеком, которого она когда-либо встречала. Но еще она была милой.
– Она ведь тоже наша подруга, понимаешь? – Добавила Адити, как будто ей пришла в голову та же мысль. – С тех пор как мы тащили ее накачанную наркотиками задницу вверх по склону. Это сблизило нас, хотя она ни черта не помнит о той ночи. – Слова закончились хихиканьем.
Салем почувствовала, как ее губы дрогнули при воспоминании. Это была бурная ночь. Костер, вызов, дорога в жилой квартал с полубессознательной девушкой. Несмотря на то что она начала изучать наркотик и расспрашивать о нем, это не принесло никаких результатов. Но, по правде говоря, богатым мальчикам не составляло труда достать их у сомнительных поставщиков. Она знала о таких случаях по всему миру, и Мелисса оказалась одной из тех, кому повезло в тот вечер, и друзья благополучно доставили ее домой.
Она с удивлением поняла, что здесь у нее уже появились кое-какие воспоминания, которые приносили больше теплоты, чем те, что были до Мортимера.
Впереди показался корпус Школы искусств – две высокие башни замка, соединенные массивной стеной, вход с двумя дверями, огромный круглый фонтан перед входом со скульптурами крыльев, конечностей, оружия и чудовищных лиц, застывших в шоке и ужасе и извергающих воду в окружающий их бассейн.
Это был единственный квартал с таким большим и детализированным фонтаном, и Салем всегда задерживала на нем взгляд, прежде чем войти внутрь.
Последний месяц Салем приходила туда несколько раз в неделю, в основном, чтобы подождать Адити и Мелиссу после окончания занятий, так как по расписанию она освобождалась на полчаса раньше, чем они, и становилось слишком прохладно, чтобы ждать на улице так долго.
Именно Мелисса сопоставила их расписания и предложила Салем встречать их там. Это было нечто новое в ее распорядке дня – встретиться с девушками и отправиться в город, в одно из популярных кафе – примерно в двадцати минутах ходьбы. Они болтали о занятиях и прочем, Салем то и дело вставляла что-то в разговор, и двадцать минут превращались в десять.
Для Салем это был новый опыт, но она с удовольствием включила это в свой распорядок. Ей было приятно, пусть она и не слишком много говорила, находиться с этими двумя девушками, которые каким-то образом приняли ее в свой круг и не просили меняться.
– Это папа, – Адити посмотрела на звонящий телефон. – Подожди секунду.
Пока девушка отошла на несколько шагов в сторону, чтобы поговорить, Салем стояла в холле и оглядывалась по сторонам.
Впервые попав в эту часть замка, она поняла, насколько она отличается от ее. Если в Школе наук холл разделялся на коридоры, ведущие к лестницам и лифтам, интерьеры были оформлены с помощью досок объявлений и сертификатов на стенах, что создавало ощущение сдержанности и минимализма, – Школа искусств находилась на противоположном конце спектра.
Это был музей молодых талантов, галерея, которая могла соперничать с лучшими в мире, максималистская демонстрация совершенства человеческого творчества.
Холл представлял собой большой зал с гигантскими лестницами в каждом конце, которые вели на верхние этажи, каждая лестничная площадка была видна, а за этими лестницами скрывались четыре двери.
Всё, от стен до куполообразного потолка, было украшено произведениями искусства. Даже отделка интерьера соответствовала названию их школы. Она был выполнена в стиле барокко. Она знала, потому что однажды слышала, как отец упоминал об этом в беседе с клиентом. Потолки были расписаны фресками и образами, от ангельских до демонических, от естественных до рукотворных, от светлых до темных, – всему было отведено место, яркая гамма цветов и мазков сменялась каждые несколько квадратных футов, словно мозаика из разных стилей и художников, сочетающихся в мешанине эксцентричности, представляющей здесь вечность.
На стенах под потолком, как в музее, висели произведения искусства: самые маленькие были не больше ее ладони, а самое большое в центре – почти пятнадцать футов в поперечнике. Рамы были такими же стилизованными – вычурными, из бронзы, меди, золота, сплавов, переливающихся всеми известными человечеству видами металлического блеска.
Скульптуры и статуи приветствовали посетителей от входа до лестниц. Огромные люстры свисали с самого высокого потолка из всех башен замка, к стенам местами были прикручены кованые бра, больше для декора, чем для практического использования.
Спереди и в центре висела простая карта здания, нарисованная вручную акварельными красками и обозначающая различные отделы и классы.
Всё внутри было наполнено теплотой, казавшейся почти избыточной для чувств.
И, как ни странно, ей это нравилось.
Она потерла руки, чтобы согреть их, и почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом.
Это был он. Каз.
Теперь это ощущение было ей знакомо.
Повернув голову, она посмотрела вверх на лестницу и увидела, что он смотрит с площадки второго этажа, небрежно облокотившись на перила и наблюдая за ней, как властелин своих владений.
Художник-психопат, чьи картины, как ей сказали, не были выставлены в этом зале, и да, она спрашивала.
Она ненавидела то, как ее внутренности реагировали на него, на его особый тип стимуляторов, смешанных с чем-то, что делало ее глупой, как наркотик, воздействующий на ее нейроны и заставляющий реагировать странным образом. Например, пытаться следовать за ним даже после того, как он запретил ей это делать. Выступать на уроках только для того, чтобы втянуть его в жаркую дискуссию, которая ни к чему не приводила. Или собирать информацию о нем не совсем законными способами, даже если это не имело никакого отношения к ее делу, но имело отношение к нему.
Каз Ван-дер-Ваал был Энигмой – неизвестной переменной в ее уравнении, неразгаданной тайной, а она всегда любила и ненавидела их в равной степени.
После инцидента в библиотеке, или что бы это ни было, она снова загнала его в угол на следующий день, когда он выходил из Школы искусств, и этот ублюдок просто схватил ее за макушку и оттолкнул в сторону, словно она была мухой, которую нужно было прихлопнуть. Она помнила, как стояла на дорожке в полном оцепенении, как несколько человек стали свидетелями этого и пялились на нее, как она вздернула подбородок и пошла прочь.
В следующий раз она попыталась поговорить с ним наедине после уроков, но безрезультатно, так как он начал общаться с другими учениками.
После этого она на некоторое время оставила попытки подойти к нему и сосредоточилась на других вещах, так что представьте себе ее удивление, когда именно он обратил на нее внимание.
Поначалу, когда она появилась в его корпусе, он решил, что это из-за него.
***
– Не можешь держаться подальше, маленькая гадюка? – спросил он с раздражающей ухмылкой, искривившей его губы, и непонятным взглядом, сверкнувшим в его глазах, которым он медленно и лениво обследовал каждый видимый дюйм ее тела.
Она оглядела его с ног до головы, как будто он ничего не значил, и надменно подняла бровь.
– Еще раз, кто ты?
При этих словах его глаза загорелись, в них появился дикий блеск.
– Спроси меня еще раз, когда твои соски перестанут молить о поцелуе.
Это было совершенно неуместно, но неудивительно с его стороны. У него не было ни малейшего чувства приличий или вежливости. Он был грубым, невоспитанным и жестоким.
Салем тут же скрестила руки на груди, проклиная белую рубашку, которая выдавала реакцию ее тела, а он, усмехаясь, прошел мимо нее.
***
Загадочный, сбивающий с толку, возбуждающий ублюдок – вот кем он был. Каждый раз, когда они общались, напряжение между ними нарастало, становясь ощутимым. Он задавал ей множество загадок и не давал ответов, и, хотя часть ее наслаждалась этой игрой, а перепалки стимулировали мозг так, как никогда раньше, другая часть подумывала о том, чтобы украсть из лаборатории какой-нибудь химикат с сывороткой правды и заставить его ответить хотя бы на один вопрос. Она, конечно, не стала бы этого делать, но от мыслей об этом не было никакого вреда.
Однако вскоре после этого он увидел ее с Адити и Мелиссой и перестал подходить к ней в холле. Она не понимала, радуется она этому или злится на него еще больше.
К слову, Адити, закончив телефонный разговор, вернулась и посмотрела на него, пока он стоял и невозмутимо наблюдал за Салем.
– Это такая странная прелюдия, – пробормотала девушка, и Салем прервала соревнование взглядов, в котором она невольно участвовала, и повернулась в ее сторону.
– Что ты имеешь в виду? – Это не было прелюдией. Конечно, это была своего рода игра, но не прелюдия. Они не могли даже поговорить друг с другом, не стремясь уйти или сделать что-нибудь достойное сожаления.
Адити снова закатила глаза.
– Для умной девушки ты иногда бываешь такой глупой, Салем, – сказала она без всякой злобы. – Этот красавчик стоит там каждый день именно в это время. Почему?
Салем не хотела об этом думать. Она пожала плечами.
– Может, ему просто нравится это место.
Адити вздохнула.
– О, мой маленький наивный цветочек. Может, ему просто нравится вид, – предположила она. – Он знает наше расписание, поэтому стоит там и смотрит на тебя. И не только здесь. Не думай, что я не слышала, чем вы двое занимаетесь на занятиях по психологии. Одна из девочек с моего этажа говорит, что это похоже на брачный танец, как вы набрасываетесь друг на друга. Он смотрит на тебя так, будто съел бы живьем, если бы мог. Если бы он не был таким горячим, – это было бы действительно жутко.
Должно было быть жутко, но не было. И это не имело никакого отношения к его сексуальности, а скорее к нему самому. Хотя они познакомились при сомнительных обстоятельствах, и вокруг него всегда была немного безумная атмосфера, это не заставляло ее чувствовать себя мерзко. Это не вызывало в ее теле тревожных сигналов и не заставляло ее нервничать. А она, как никто другой, знала, каково это – чувствовать ужас.
Оставайся в настоящем.
Она прикусила внутреннюю сторону щеки, выбросила это из головы и подняла взгляд.
И тут же замерла.
Он был не один.
Впервые за месяц, что стало для них рутиной, он был не один на лестничной площадке.
– Кто это? – вопрос Адити эхом прозвучал в ее голове. – Она великолепна. Не думаю, что видела ее здесь раньше.
И это была она. Она стояла слишком близко к нему. Она улыбалась ему. Она положила ладонь на его бицепс – бицепс, к которому Салем никогда не прикасалась.
Салем подумала, как бы выглядела эта ладонь, отрезанная от ее изящной руки.
А потом произошло кое-что похуже.
Он поднял руку и заправил прядь волос ей за ухо.
Той же рукой, которой он сжимал ее волосы, теми же татуированными пальцами, которые перебирали ее локоны, той же рукой, которая удерживала ее в неподвижности.
Что-то холодное-холодное поселилось в глубине ее нутра, кровь превратилась в лед, холод сковал ее позвоночник, лед был настолько холодным, что казалось, будто он сжигает ее изнутри, делает органы черными, вызывая желание вырвать их из своего тела.
Может, она и была той самой фригидной сукой, как ее называла Лара?
Что, черт возьми, с ней происходит?
– Ну вот, теперь мы ее ненавидим, – услышала она слова подруги и повернулась к ней лицом.
– Почему? – Она подняла бровь, позволяя льду внутри нее вырваться наружу. – Кого это волнует?
Заметив, что Мелисса направляется в их сторону, она проигнорировала понимающий взгляд Адити и пробормотала:
– Пойдем.
Она невозмутимо дошла до самого выхода, и только там обернулась, чтобы увидеть, что лестничная площадка пуста, ни его, ни ее нет.
О, пошел он.
Салем Салазар было все равно.
Да, пошел он.
ГЛАВА 14
– Боюсь, я не смогу назвать ни час, ни место, ни взгляд, ни слово,
которое заложило фундамент моей любви.
Случилось это очень давно. Фактически, я прошел уже полпути,
прежде чем понял, куда направляюсь.
– Джейн Остин, «Гордость и предубеждение»
САЛЕМ
Длинные волосы развевались на ветру, как в замедленной съемке, пряди широко разметались и висели в воздухе совершенно нереально. Окровавленные ступни оторвались на несколько дюймов от поверхности и зависли над камнем, словно гравитация потеряла власть над физической материей.
Но она удерживала Салем на месте.
Темная скала нависала над бушующим морем. Лунный свет озарял окрестности жутким сиянием. Все чувства, кроме зрения, были приглушены.
Девушка, стоявшая к ней спиной, подняла руки и повернулась, паря в воздухе, чтобы ее можно было увидеть.
Салем от неожиданности попыталась сделать шаг назад, но не смогла пошевелиться.
Гниль покрывала половину лица девушки, кожа отслаивалась, обнажая кости там, где должна была быть плоть, что делало ее некогда красивое лицо ужасным. Ее рот открылся, как будто для того, чтобы что-то сказать, и еще больше плоти отвалилось.
Салем в ужасе наблюдала, как Оливия протягивает к ней руку, и из ее горла вырвался сдавленный крик, когда она протянула покрасневшие пальцы, прося о помощи. Пальцы на протянутой руке начали быстро разлагаться, как будто воздух вокруг них стал ядовитым, и Салем попыталась поднять руку, попыталась сдвинуться с места и добраться до нее, чтобы спасти.
– Оливия, – позвала она, пытаясь понять, что происходит. – Оливия, поговори со мной!
– Ссс… сса… ссал… – голос ее сестры дрожал, неспособной выговорить ее имя, догадалась она.
– Да, я – Салем, – подбодрила она ее, наблюдая, как сестра разлагается прямо на глазах. – Расскажи мне.
– Л… уб… ил.
Это не имело смысла.
Неожиданно с неба спустились огромные темные стервятники, которых Салем никогда раньше не видела. Они набросились на Оливию, не обращая внимания на Салем, впились клювами в руки, живот и шею ее сестры.
Салем застыла от ужаса – они поднимали сестру всё выше и выше, унося всё дальше от скалы и оставляя на земле кровавые следы, пока она не оказалась прямо над обрывом, зависнув в воздухе.
А потом они сбросили ее.
Как только она скрылась из виду, тело Салем ожило, и она бросилась к краю, чтобы посмотреть вниз, боясь того, что увидит.
Берег был пуст.
Ни стервятников, ни тела, ничего.
Салем постояла в замешательстве, затем повернулась, чтобы уйти, и вдруг оказалась уже не на скале. Маяк был позади нее.
Она стояла не на возвышении, а на скалах прямо под маяком, с которых открывался вид на утес и пляж. Как?
Но она ждала чего-то, кого-то. Она была напугана, взволнована, но с нетерпением ждала этой встречи.
Чего?
Кого?
Это было не то, что она чувствовала. Салем чувствовала растерянность, а не страх. Она посмотрела вниз и увидела, что к ее телу прикасаются чистые, смуглые мужские руки, а не ее собственные. Она была не в своем теле. Она была в чьем-то другом – и понимала, что чувствует чужие эмоции. Эмоции мужчины.
Кого?
Воздух пронзил крик, и она увидела, как кто-то прыгнул с обрыва, ударившись о берег внизу. Она бросилась бежать, чтобы добраться до того, кто это был, проверить, жив ли он, но на этот раз стервятники держали ее руки, а один из них сжимал ее шею.
Шею мужчины.
Она начала бороться, пытаясь вырваться, и увидела, как позади одного из стервятников появилась гниющая версия ее сестры, которая смотрела на нее пустыми глазницами и кричала одно слово, которое она отчетливо слышала в воздухе.
– НЕ НАДО!
***
Салем резко проснулась в своей комнате, ее грудь тяжело вздымалась от яркого сна, который она только что пережила. Несмотря на ночную прохладу, ее тело покрывал пот, одеяло валялось на полу, волосы прилипли к шее.
В тишине на столе тикали часы.
Прижимая к щекам мокрые ладони, она сделала глубокий вдох и попыталась успокоиться, унять бешеное сердцебиение.
Через несколько минут, когда ее дыхание выровнялось, она в темноте добралась до душа, сняла пижаму и включила холодную воду.
Она шагнула под струи, ледяная температура заставила вздрогнуть, прежде чем она привыкла к ней, ее разум постепенно прояснялся по мере пробуждения. Этот способ она открыла для себя после нескольких первых кошмаров – холодный душ возвращал ее к реальности гораздо быстрее. Она быстро приняла душ и вышла обратно. Выполнив свой ритуал, она обернула вокруг себя полотенце и включила свет над зеркалом.
Ее глаза были красными и опухшими, капилляры резко выделялись на белом фоне, золотистая радужка почти исчезла из-за расширенных зрачков. Она страдала бессонницей, и, хотя могла принять лекарство, ей не хотелось этого делать. Лекарства притупляли ее чувства.
Потирая глаза и зевая, она приступила к утренней рутине, хотя понятия не имела, который час. Она почистила зубы, высушила волосы, увлажнила кожу и, наконец, когда ей больше ничего было делать, вернулась в комнату.
Часы тикали, и она посмотрела на них.
4:13 утра.
Едва забрезжил рассвет.
Вздохнув, она достала один из своих дневников и села за стол, быстро записывая сон, как она его запомнила, зная, что с течением времени он постепенно сотрется из памяти. Она начала делать это – записывать свои кошмары, чтобы потом обратиться к ним, хотя и знала, что они ничего не значат, – сразу после того, как они начали ей сниться. Ведение записей стало для нее привычкой, и это уже не беспокоило ее.
Кошмары начали сниться вскоре после смерти отца, и с тех пор это происходило примерно каждую неделю. Но раньше они были более абстрактными, гораздо более расплывчатыми и гораздо, гораздо менее кровавыми.
С тех пор как она приехала в Мортимер, они каким-то образом стали более яркими, более подробными, более насыщенными. Она видела скалу и маяк достаточно часто, чтобы это ее не сильно беспокоило. В этом был смысл – ее мозг теперь имел визуальные ориентиры для того, чего не было раньше.
А вот неподвижность удивила, как она и записала. Ощущение невозможности двигаться, паралич в этом сне казались невероятно реальными. Возможно, это был способ ее мозга справиться с беспомощностью, поскольку время шло, а у нее до сих пор не было никаких подсказок. А может, это было что-то другое. Она не знала.
Но стервятники были чем-то новым.
Ее ручка замерла, когда она попыталась вспомнить их, но память уже ускользала: как они выглядели, что делали, сколько их было – всё это превращалось в обрывки, которые она никак не могла уловить.
Почему стервятники? – писала она на страницах. Потому ли, что они падальщики и питаются мертвой плотью, а во сне была гниющая плоть? Потому ли, что перед сном я читала о скорости разложения? Или это что-то другое? Почему мой мозг использовал стервятников, а не какую-то другую хищную птицу? Должна же быть какая-то причина, верно?
Ее пальцы снова замерли, пытаясь вспомнить, что сказала ей Оливия, это последнее слово.
– Лубил?
В этом не было никакого смысла.
«Сал», возможно, означало Салем.
«Убил» в конце, возможно, отдельное слово, а может, и нет.
Но «Л»?
Что это, черт возьми, значило?
Она поразмышляла над этим несколько минут, а потом, в раздражении, закрыла дневник, положила его на аккуратно прибранную полку и оделась, выбрав одежду потеплее. За те два месяца, что она провела в Мортимере, заметно похолодало. Хотя дожди прекратились, серое небо и пронизывающий ветер стали привычными.
Надев клетчатую юбку с леггинсами и сапогами, майку, куртку на молнии и шарф, она собрала волосы в пучок, надела очки, часы и серьги, взяла телефон и вышла из комнаты.
Вокруг было тихо, как и следовало ожидать в столь раннее время. Она вышла из здания и пошла по тускло освещенным улицам. Еще несколько часов ничего не откроется, и весь город на время превратился в город-призрак. Не зная, куда направляется, она медленно пошла по улице.
Вот уже показались главные ворота Университета, а сбоку – пост охраны. Она кивнула одному из сонных охранников и вышла через ворота поменьше, миновала «Би-Би-Си» и пошла дальше. Охранник знал ее в лицо, поскольку она выходила практически каждое утро. Если ему и показалось это странным, то он никак этого не показал.
За последние два месяца ее беспокойство ничуть не уменьшилось. За последние несколько недель оно только усилилось, причем по причинам, которых она не ожидала.
Во-первых, она не выяснила ничего, кроме того, что уже знала, когда приехала в Университет. Она надеялась, особенно в начале, что сможет что-то найти, но этого не произошло. И почему-то на каждом шагу, который она пробовала сделать, ей казалось, что что-то мешает. Может быть, ее собственное невезение.
Во-вторых, у нее не было никаких улик против доктора Мерлина, ничего, доказывающего, что с ним что-то не так, кроме ее собственной интуиции. Она пыталась найти на него компромат, но видела только чистые записи и высокую оценку. Она попыталась поговорить с ним еще раз, но он полностью игнорировал ее вне занятий, избегал встреч, которые она пыталась назначить, спешил из своего кабинета, когда она пыталась его поймать, и перенаправлял ее к своему, приводящему в бешенство, ассистенту при любых сомнениях. Хотя иногда она замечала, что доктор Мерлин смотрит на нее с самодовольной улыбкой. Она пыталась попасть в его кабинет, но это было невозможно по причине номер три.
Третьей был Каз.
Каз – проклятие ее существования, заноза в заднице, безумие в ее крови.
Два месяца. Два месяца с тех пор, как она встретила его на пляже. Два месяца, как он намеренно выводил ее из себя, и это было нелегко. Салем Салазар трудно было достать, но каким-то образом он задевал ее за живое. Она не знала, был ли причиной его голос, характер, странное поведение или все это вместе взятое. Но каким-то образом этот мужчина умудрялся интриговать и раздражать ее в одинаковой степени, заставляя ее мозг недоумевать, к чему склониться.
И это чувство только усиливалось, пока он не коснулся волос другой девушки.
Это заставило ее задуматься.
Она не стала делать то, что чувствовала.
Она ушла с подругами, а потом вернулась в свою комнату и попыталась обдумать, почему у нее возникли такие эмоции, и поняла, что причина могла быть в резком нарушении ее привычного распорядка. Может быть, именно поэтому она была встревожена. А может, ей не понравилось, что он разговаривает с другой девушкой, она понятия не имела почему.
Поэтому она решила игнорировать его, не обращать внимания на его слова в классе и даже не смотреть на него. А когда она попыталась? Всё стало еще хуже. Он ничего не говорил, ничего не делал, просто существовал на периферии, рядом с ней, наблюдал за ней, изучал ее, запоминал, словно она была одой чему-то.
И в течение двух месяцев это нарастало.
Росло, росло и росло.
До такой степени, что ей хотелось либо рвать себе волосы, либо расцарапать ему лицо.
Он прямо отказывался говорить с ней о чем-либо, а когда она решила, что сама не хочет с ним разговаривать? Он был везде, куда бы она ни повернулась.
Она шла в библиотеку? У него была студия в подвале, и он случайно шел мимо того прохода или стола, за которым она сидела. Она отправлялась на прогулку? Он случайно оказывался где-то неподалеку и «случайно» сталкивался с ней. Она шла на занятия? Он всегда был там, в их общем классе, сидел в своем углу, втягивая ее в дебаты, в которых она отказывалась участвовать, бросал взглядом вызовы, от которых становилось всё труднее отказаться. Не проходило и дня, чтобы они не пересекались, а в таком большом Университете, каким был Мортимер, это не могло быть совпадением.
Он делал это намеренно. Почему? Она не знала и не могла узнать, потому что он отказывался с ней разговаривать, словно она была каким-то изгоем.
Только он был ответственен за скачки, в остальном нормального, кровяного давления.
Два месяца всего этого. Он гонял ее по кругу, держал на расстоянии, но не позволял отстраниться, и это сводило ее с ума.
Что-то должно было измениться.
Что-то должно было треснуть.
Что-то должно было сломаться.
Качая головой, она шла одна по мощеной улице, тускло освещенной фонарями через каждые несколько шагов, в холодных объятиях тумана, из-за которого было еще темнее.
Продолжая идти, она обхватила себя руками и попыталась вспомнить, когда ее обнимали в последний раз. Это было на похоронах отца, где мать прижалась к ней на несколько минут, прежде чем найти другое плечо, а Салем получила череду вежливых, формальных объятий.
Иногда она видела, как Адити обнимает других людей, и понимала, что именно ее собственная отстраненность мешает девушке сделать то же самое с ней. Она знала, что ее крепко обнимут, если она попросит, но не знала, как это сделать.
И в глубине души ей было интересно, каково это – хорошее, теплое, крепкое объятие, которое может высвободить эндорфины в ее организме и ненадолго снять стресс. Может быть, даже подарить ей несколько часов спокойного сна. Может быть, даже сделать ее счастливой. Была ли она вообще на это способна? Вполне возможно, что в ее организме что-то сломалось, и она не сможет этого почувствовать даже под воздействием гормонов счастья. Она не могла сказать наверняка, поскольку никогда не проверяла эту гипотезу.
И, наверное, никогда не проверит. Она не могла себе представить, что подпустит кого-то так близко к себе.
Но что, если не нужно позволять? – прошептал голос внутри нее. Что, если кто-то просто сделает это?
Воспоминание о том, как она была зажата между теплым телом и твердой стеной, захватило ее. Он не ждал, пока она позволит ему приблизиться, он просто шагнул и прижал ее к себе, так, как хотел, а она позволила ему, уязвимая после приступа паники.
Никогда прежде она не чувствовала себя такой... живой, такой осознающей себя, как тогда.
Или с тех пор.
Она лениво задавалась вопросом, на что это было бы похоже без такой переменной, как паническая атака, возможен ли такой уровень близости или воссоздание этого чувства вне ее.
Но она заставила себя не вспоминать об этом, не думать о нем. Он более чем ясно дал понять, что это была своего рода случайность, и он играл с ней, как с игрушкой, не более того.
В тумане и в своих мыслях Салем потеряла счет времени и прошла гораздо дальше, чем предполагала, прежде чем вдали показалось высокое строение, пронзающее белую дымку вокруг.
Маяк.
Прежде чем она успела сделать еще один шаг вперед, откуда-то из тумана раздался мужской голос, которого она раньше не слышала.
– Тебе не следует находиться здесь одной так поздно.
Салем щурилась, наблюдая, как темная фигура подходит всё ближе и ближе, пока не смогла разглядеть одного из парней в серой форме, которых она несколько раз видела в кампусе, того самого, для которого Адити танцевала у костра, того, кто был с ним.
– Или рано, – поправила она его. – Зависит от точки зрения.
Он подошел ближе, его крупная фигура нависла над ней, и Салем почувствовала, как напряглась, не зная, чего ожидать.
– Пойдем. Я провожу тебя обратно, – сказал он голосом, который теперь ассоциировался у нее с туманом, и направился в ту сторону, откуда она пришла.
Она стояла на месте и смотрела ему вслед.
– Прости, но кто ты такой?
Он остановился в нескольких футах и повернулся к ней лицом. Он был красив в самом классическом, традиционном смысле этого слова, от него пахло старым, очень старым богатством, а она сама была из такой семьи.
– Барон Натаниэль Уитмор, – представился он, подходя к ней и протягивая руку в перчатке. Уитмор. Она откуда-то знала эту фамилию, слово зудело в уголке ее памяти, но ей никак не удавалось вспомнить. Должно быть, это одна из бесконечной череды семей, с которыми она сталкивалась на светских мероприятиях. Она бы не удивилась.
Она пожала ему руку, чувствуя, что ее воспитание берет вверх.
– Салем Салазар.
Он сжал ее руку.
– Я знаю. Ты очень популярна.
Она приподняла бровь. Она бы сказала «печально известна». В конце концов, у нее была репутация в их кругах.
– И как Салазар, и как… – он слегка усмехнулся, – goldengirl01?
