Текст книги "Энигма (ЛП)"
Автор книги: РуНикс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)
Мужчина усмехнулся.
– Я достаточно изучил тебя, чтобы знать, что ты никогда раньше не противостояла прессе, даже когда они преследовали тебя и твою мать после всего случившегося. Это было… неожиданно. Ван-дер-Ваал, похоже, оказывает на тебя влияние.
Салем проигнорировала его последнее предложение и тепло, которым оно наполнило ее, воспоминания о том, как Каз заполнял ее прошлой ночью, как он скользнул в нее сегодня утром, еще до того, как она полностью проснулась, втрахивая ее в кровать, как ненасытный зверь, а после нежно поцеловал и ушел.
Она оставила всё это при себе и спросила парня о том, что ее всегда интересовало.
– Зачем ты наводил обо мне справки?
Он, казалось, слегка напрягся от этого вопроса, его взгляд метнулся в сторону, а затем вернулся к ней.
– Салазары и Вэнгарды – одни из самых длинных линий семей наследия. То, что сделал твой отец, стало шоком для… шоком для всех. Это не имело смысла. Поэтому я навел о тебе справки, когда ты приехала.
Салем заметила его колебания, ее глаза прищурились.
– Ты имеешь в виду, что это было шоком для какой-то группы наследия, в которой состоял мой отец? – спросила она, не называя имени Каза, поскольку его истинная личность держалась в секрете.
Барон, казалось, замер, огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто ее не услышал, а затем потащил ее в сторону от ворот, в более уединенное место.
– Откуда ты об этом знаешь?
Салем пожала плечами.
– Я же наследница, помнишь? – Она больше ничего не сказала, позволив ему думать, что она знает об этом благодаря своей семье.
Барон несколько мгновений рассматривал ее.
– Да, но это просто удивительно, потому что, каким бы пережитком это ни было, женщины-наследницы ничего об этом не знают. Так как же ты узнала?
Салем постаралась, чтобы ее лицо не дрогнуло и не выдало ее, и небрежно ответила:
– Когда я была маленькой, я случайно услышала, как мой отец говорил об этом в своем кабинете. С тех пор я знаю. – Звучало вполне правдоподобно, тем более что Барон уже знал, что она любила подслушивать.
– Хм, – хмыкнул он, неубежденный, но спорить не стал. – Мне нужно идти на занятия. Мой совет: не говори Ван-дер-Ваалу, что ты знаешь.
Салем крепче сжала телефон. Она была в замешательстве, ведь это сам Каз рассказал об этом.
– Почему ты так говоришь?
– Скажем так, – сказал он, отступая назад, – он не тот, за кого себя выдает. Своего рода джокер. Удивительно предан им.
А может, это было притворство.
– А ты нет?
Язвительная усмешка.
– Я верен только самому себе.
И он ушел. Он был проблемой Адити. Отмахнувшись от его слов, Салем снова направилась к административному корпусу.
День был хмурым, серым и вызывал сезонную депрессию у всех, кто любил солнце. В это время вокруг ее колен постоянно вился туман, булыжные дорожки блестели от влаги, воздух был насыщен невидимыми каплями, от которых ее волосы, даже собранные в пучок, завивались в спирали. Она плотнее запахнула пальто, защищаясь от холода, и быстро направилась к входу.
Холл со стойкой администратора справа, широкие ступени, ведущие в офисные помещения слева, каменные стены без отделки, люстры, свисающие с высоких потолков – интерьер, который ассоциировался у нее с Мортимером, встретил ее, когда она вошла.
За стойкой администратора сидел пожилой джентльмен.
– Могу я вам помочь?
Салем направилась к нему.
– Да, мне пришла посылка.
– Студенческий билет, пожалуйста.
Салем протянула ему карточку, наблюдая, как он сканирует ее и возвращает ей. Затем он повернулся, взял с полки за спиной картонную коробку и положил ее на ровную поверхность перед ней.
– Вот, мисс Салазар.
Он протянул ей бланк и ручку.
– Пожалуйста, отметьте, что в посылке нет ни одного из перечисленных предметов, и распишитесь здесь.
Салем быстро поставила отметку о безопасности и расписалась.
Затем она подняла коробку, почувствовала, как заныли мышцы рук, и тут же опустила ее обратно. Она посмотрела на нее, понимая, насколько она тяжелая и что ей не под силу тащить ее в свою комнату в одиночку.
Она разблокировала телефон и набрала сообщение.
Салем: Ты свободен?
Проклятие моего существования: Скажи мне.
Не «да» или «нет», а в зависимости от того, что она ему скажет.
Он был милым.
Сосредоточься.
Салем: Я получила важную посылку. Она тяжелая. Можно я отнесу ее в твою студию в библиотеке?
Салем: Не хочу тащить ее всю дорогу до комнаты.
Проклятие моего существования: Иду.
Всего одно слово, и она почувствовала, как расслабляются мышцы.
Она заблокировала телефон и в ожидании отошла к доске объявлений, рассматривая различные записи на ней, где говорилось об экзаменах через несколько недель, благотворительном вечере в конце года, организованном советом, на который приглашались все студенты, и каникулах в конце семестра сразу после этого.
Следующие несколько недель обещали быть насыщенными.
Волоски на затылке зашевелились от знакомого ощущения, от того, как молекулы двигались вокруг него, сталкиваясь с ее кожей и вибрируя, и она повернулась, чтобы увидеть, как он входит в холл, устремив на нее взгляд.
Она чувствовала его, этот напряженный, яростный взгляд, которым он смотрел на нее, чувствовала в своем животе, который сжимался от его силы, в своей груди, словно он сдавливал ее грудную клетку, в своем нутре, трепещущем от воспоминаний о нем. Но больше всего она ощущала его в своем сознании – интенсивность, передающаяся от его глаз к ее, возбуждала нейроны в ее мозгу, меняла рецепторы, перестраивала их, чтобы они воспринимали перегрузку ощущений, посылала электрический ток по ее позвоночнику и распространяла его по всему телу.
Она вздрогнула – в той восхитительной манере, которую она привыкла узнавать и ассоциировать с ним, – и его глаза вспыхнули, потому что он тоже это заметил.
– Привет, – поприветствовал он ее голосом, в котором чувствовался гул моря и едкий дым, голосом, который, как она теперь знала, был написан грех на ее коже и огонь на ее плоти, и она почувствовала, как из ее собственной груди вырвалось хриплое:
– Привет.
Прочистив горло, она поняла, что мужчина за стойкой регистрации всё еще там и наблюдает за ними. Ее лицо покрылось легким румянцем.
– Это она? – спросил Каз, глядя на коробку на столешнице.
Она кивнула и с благоговением и признательностью наблюдала за тем, как он поднял ее, словно та ничего не весит, хотя она знала, что коробка тяжелая. Она видела, как под толстовкой вздулись мышцы его бицепсов и плеч, как они напряглись, когда он поднимал ее или использовал силу, чтобы удержать на весу.
Вокруг нее расцвела аура женского восхищения, устремившись к пульсирующему месту между ее ног. В его присутствии это стало вечной проблемой. С тех пор как он взял ее той ночью в лесу, с тех пор как она почувствовала его, его силу, его вес внутри себя, ее тело немедленно переходило в состояние готовности к очередному обладанию, как только он оказывался поблизости. Хотя, если честно, это произошло задолго до той ночи.
Он вышел за дверь, и она последовала за ним. Холодный ветер ударил ей в лицо, и она плотнее закуталась, провожая его взглядом, пока он быстро направился к соседнему зданию и вошел в библиотеку.
Библиотекарь приветливо кивнула им и вернулась к своему историческому любовному роману. Салем знала, что у нее есть склонность к ним, и, глядя на изображенного на обложке парня с длинными темными волосами и сверкающими грудными мышцами в обнимку с красоткой, пышная грудь которой вываливалась из платья, она не винила ее.
Она последовала за Казом в заднюю часть библиотеки, где находилась дверь, ведущая в его студию, – дверь, где она запаниковала, а он подошел к ней сзади, и они впервые оказались в такой близости друг от друга.
Сердце заколотилось, когда дверь открылась, она снова увидела узкое пространство, крошечный проем, ведущий вниз по лестнице, и ее руки начали дрожать. Каз остановился, повернулся и посмотрел на нее оценивающим взглядом.
– Оставайся здесь, – приказал он, и она с радостью подчинилась, оставшись прямо за дверью, одной рукой удерживая ее открытой, а другой прижимая к себе свою сумку.
Она смотрела, как он с коробкой стал спускаться вниз по лестнице и исчез из виду, затем донесся глухой удар, когда он бросил ее, и он поднялся обратно.
Салем не сводила с него глаз, когда он подошел к ней, обхватил за талию и затащил внутрь. Дверь со щелчком закрылась у нее за ее спиной, снова зажав ее в ловушку между каменными стенами, отчего ее дыхание застыло в легких, и она в панике огляделась.
Не успела она это осознать, как вдруг оказалась высоко в воздухе – ноги на его плечах, лицо почти касается камня, а сама она держится за потолок; ощущение ловушки усилилось во сто крат из-за того, что он прижал ее к нему.
– Что за…
Слова замерли в ее горле, когда он зубами стянул с нее трусики, так же как раньше стянул свитер с ее губ. Его голова скрылась под юбкой ее униформы, а рот впился в нее.
Салем почувствовала, как паника смешалась с наслаждением, и эта комбинация, возбуждая ее клитор и мозг, ударила так, как она не ожидала, когда он зафиксировал на месте и вжался в нее.
Она вскрикнула, не понимая, что чувствует, ее тело путалось между сигналами борьбы, бегства и траха, она держалась ладонями за камень над собой, пытаясь не упасть.
Агрессивность его рта говорила о том, что он не играет с ней, не наслаждается и не дразнит ее. Напротив, он уверенно толкал ее к обрыву, вел прямо к падению, заставляя ее вздрагивать, когда его язык выписывал на ее клиторе непристойные желания, а его руки сжимали ее бедра и удерживали на его широких плечах.
Она запустила руку в его волосы, прижалась к его лицу, желая получить удовольствие, которое он собирался ей подарить, в то время как ее лицо, прижатое к потолку, вызывало мысли о том, что она оказалась в ловушке, и сердце заколотилось в груди, когда она начала задыхаться.
Ей не нужно было умолять его, не нужно было слушать его голос, не нужно было ничего делать, пока он доводил ее до края, искусно двигая ртом по ее нервам, как по своим собственным, вызывая одну волну ощущений за другой, прокатывающихся по ее телу.
А потом он позволил ей кончить.
Салем поднесла руку ко рту, заглушая крик, вырвавшийся из ее горла, когда оргазм обрушился на нее, и ее тело задрожало, бедра затряслись, пальцы ног поджались.
Это длилось всего несколько секунд, а может, несколько минут, она не знала. Она просто не двигалась, глядя в каменный потолок и позволяя своему бешено колотящемуся сердцу успокоиться, когда он отстранился, зубами натянул ее трусики и позволил ей сползти вниз по двери, пока пол не оказался у нее под ногами.
Она моргнула, глядя ему в лицо, – его рот и подбородок блестели от ее влаги, он наклонился и глубоко поцеловал ее, заставляя попробовать себя на вкус, что казалось таким грязным, но в то же время таким сладострастным.
– Зачем это было? – выдохнула она, когда он отстранился и пристально посмотрел на нее.
– Чтобы создать лучшие воспоминания. Чтобы каждый раз, когда ты будешь приходить сюда, ты вспоминала об этом, а не о своей панике. – Он уткнулся носом в ее шею, касаясь губами ее кожи. – Я хочу быть единственным злодеем, которого ты видишь. Я хочу быть единственным дьяволом, который утащит тебя в ад.
Его слова должны были насторожить, но вместо этого они привели ее в восторг. Осознание того, что он может взять под контроль ее уязвимые места, поглотить их целиком и при этом смеяться, дало ей ощущение силы.
– Ты сумасшедший, – прошептала она. Так и было.
– Из-за тебя? – Он прижался поцелуем к ее шее. – Совершенно. – Поцелуй. – Абсолютно. – Поцелуй. – Бесстыдно.
– Почему? – спросила она, не понимая. Никто никогда не был так одержим, так сосредоточен на ней. Даже зная их историю, она не понимала этого.
Он выпрямился, запустил пальцы в ее волосы, и она посмотрела ему в глаза, чувствуя себя полностью покоренной им.
– Потому что жизнь с тобой кажется прекраснее смерти. Потому что ты заставляешь художника во мне сгорать от желания творить, мужчину – от желания обладать, убийцу – от желания защищать. Ты заставляешь меня хотеть жить, Салем. Ты даришь мне толику покоя в мире, полном хаоса. Это достаточная причина?
Салем просто смотрела на него, эмоции в ее теле бушевали, зрение затуманилось, в носу защипало, горло сдавило, и она прильнула к нему.
Она просто кивнула, ее губы дрожали от желания произнести слова, которые она не могла подобрать, и он прижался к ней лбом, унимая ее дрожь, его слова отпечатались в ее мозге, изменив ее химию, ее состав, ее суть.
Для девушки, которую никогда не принимали, никогда не хотели, никогда не любили, которую бросали чаще, чем обнимали, которая смирилась с тем, что ей суждено быть одинокой до конца жизни, какой бы долгой она ни была, – эти слова…
Она почувствовала, как пламя, зажженное им, медленно разгорается в ее ледяном сердце, согревая его изнутри, меняя ее на молекулярном уровне, меняя ее форму, – меняя всё, чем она была, и превращая ее в ту, кем она могла бы стать, и она прижалась к нему, прижалась теснее и позволила ему растопить ее.
Для этой девушки его слова не были достаточной причиной.
Они были всем.
ГЛАВА 31
На меня смотрели, но меня не видели.
– Альбер Камю, «Недоразумение»
САЛЕМ
После того как Каз потряс ее мир, как физически, так и эмоционально, он помог ей впервые спуститься по лестнице и оставил в своей студии, так как ему нужно было уйти.
Она оглядела помещение – огромное пространство, которое когда-то было подземельем, а теперь стало его студией прямо под библиотекой.
Серые каменные стены в комнате без окон, похожей на зал, были шершавыми и неровными, а портальные арки перерезали пространство. Она могла представить, что когда-то в арках были установлены кованые железные клетки, в которых запирали людей, но с годами их убрали.
Удивительно удобная кушетка с выдвижной кроватью стояла у одной стены, с другой стороны располагался ряд полок, похожих на те, что были в библиотеке наверху, заполненных принадлежностями для рисования, там же лежала спортивная сумка, похожая на ту, что была у него в комнате, и запасные ботинки. Рядом в стене был устроен камин, пустой, но настоящий, и она могла представить, что когда-то в нем горели дрова. Сейчас в нем не было необходимости, поскольку центральное отопление в библиотеке наверху и теплоизоляция подвала сохраняли тепло.
Но ее внимание привлекли холсты, одиннадцать, насколько она могла видеть, и все они были похожи по размеру на тот, который он использовал в лесу, когда рисовал ее. И в отличие от тех, которые он накрывал брезентом, эти были открыты.
И.
Они.
Были.
Ошеломляющими.
Салем почувствовала, как у нее перехватило дыхание, когда она подошла к той, что привлекла ее внимание – большая картина, выполненная в черных, серых и голубых тонах, изображала обнаженную безликую женщину, лежащую ничком, которую куда-то тащила за ноги фигура в плаще с капюшоном. Это был тревожный образ, который вызывал у нее неприятные ощущения, но она не могла отрицать, что перед ней настоящий талант.
Она повернулась к другой картине, еще более тревожной, выполненной в черно-коричневых тонах, – еще одна обнаженная натура, на этот раз мужчина, на этот раз мертвый, из его рта текла река крови, а полый череп прикрывал его член таким образом, что это вызывало дискомфорт.
Она перешла к следующей картине. И к следующей. И к следующей. Пока не просмотрела все одиннадцать и не поняла, что означала запись в его личном деле, сделанная куратором. Его искусство было нетрадиционным, тревожным и провокационным. Так и должно было быть, и это дало ей возможность понять, кем он был внутри – человеком, который понимал тьму, понимал смерть, понимал их тревожную и безумную природу. Как и она.
И хотя она не была экспертом в технике, использование тьмы и света в его работах было поразительным, а тот факт, что он мог создать нечто подобное на чистом холсте, опираясь только на свое воображение, вызывал благоговейный трепет.
Тот факт, что он впустил ее в свое тайное логово, темницу, куда никто не заходил и не видел его творений, место, которое, как известно, он держал в тайне, заставил что-то смягчиться в ее груди. Это был его вариант доски для расследования убийств.
Позволив своим мыслям вернуться к причине, по которой она здесь стояла, Салем повернулась к коробке, в которой хранились дневники ее прабабушки. Она подтащила ее к дивану, сняла ботинки и удобно устроилась на нем.
Затем открыла запечатанную коробку и посмотрела на дюжину блокнотов в кожаных переплетах, на обложке каждого аккуратным почерком покойной женщины был указан год.
Салем достала их все и разложила по годам, сложив стопкой, а затем открыла тот, который относился к году, когда ее прабабушка приехала в Мортимер.
Этот дневник принадлежит Эвелин Андерсон.
Год: 1920
Салем перелистывала страницы, пока не дошла до того дня, когда Эвелин приехала в Мортимер.
21 июля
Этот замок не похож ни на что, что я когда-либо видела. Он такой огромный, такой красивый. Здесь есть и лес, и море, и я никогда не видела их раньше. Мой скромный дом стоит в месте, где много солнца, и мне неприятно находиться здесь, где оно бывает так редко.
Люди пока не очень добры. Они принадлежат к семьям, которые богаче, чем я могу даже мечтать…
Салем перелистывала страницы, запоминая рассказ прабабушки об Университете и окружающих людях. Это было так странно – читать о месте, в котором она находилась, видеть, каким оно было раньше, насколько оно изменилось и осталось тем же, знать, что ее собственное наследие началось здесь, с женщины, написавшей это.
Знать и читать – совсем разные вещи, слова делали семейную линию, которой она принадлежала, гораздо более реальной.
Салем продолжала медленно читать абзацы, их тон постепенно менялся.
19 декабря
Я была скептиком. До прошлой ночи я не верила в фольклор и сплетни, которые служанки распускали о Мортимере. У меня была беспокойная ночь. Не в силах заснуть, я вышла из своей комнаты, чтобы прогуляться и утомиться. В этот час все уже спали. Была ночь полнолуния, слишком яркого и слишком жгучего, поэтому я решила обойтись без свечи и накинула на себя плащ.
Салем перевернула страницу.
Я подошла к обрыву и пошла по тропинке, которая вела к пляжу. Но лестница была слишком крутой, а моя ночная одежда – слишком длинной. Это было опасно, поэтому я пошла в противоположном направлении, к маяку.
Салем наклонилась вперед, ей было очень любопытно узнать, что ее прабабушка написала о проклятом маяке.
Они говорили, что туда нельзя ходить, что там обитают души тех смотрителей, которых так и не нашли. Говорили, что он наполнен душами тех, кто хоть раз там побывал, что маяк поглощает их целиком и не позволяет сбежать.
Я никогда не верила россказням, пока не услышала звуки и не увидела движущуюся тень в окне, освещенную светом луны, фигуру в плаще с лицом мертвеца, исчезнувшую в мгновение ока.
Что за чертовщина?
Салем перечитала слова, не в силах поверить в то, что видит, – рассказ о пережитом ее собственной прабабушкой, женщиной, которую она знала практичной и строгой, а не фантазирующей и эксцентричной. Это не соответствовало тому, что она знала.
Она продолжила чтение.
Я вернулась в свою комнату и помолилась. Я не хочу, чтобы меня преследовали. Я не хочу умирать. Я должна была послушаться их. Мне следовало держаться подальше от этого маяка. По этим землям ходят мертвецы, в камнях обитают духи, во тьме – демоны, и я молюсь, чтобы они не нашли меня.
Салем почувствовала, как дрожь пробежала по ее телу, внезапно осознав, что сидит одна в комнате, где когда-то содержались узники, – узники, которые умерли, их кровь и слезы впитались в стены.
Она оглядела комнату, увидела окружающие ее картины, еще больше изображений смерти и тьмы, и не постыдилась признать, что ей стало страшно.
Салем был практичной, как Эвелин, не капризной, не мнительной, но рациональной и верила в доказательства. И доказательства были у нее в руках, и это пугало ее еще больше.
Оставайся в настоящем.
Сосредоточься на фактах.
Встряхнувшись, она снова вернулась к дневнику, боясь того, с чем столкнется на следующих страницах. Удивительно, но, к счастью, Эвелин писала только об Университете, о встрече с прадедом Салем, о том, как она была им очарована, как он ее соблазнил. Брови Салем поползли вверх. Судя по всему, ее прадед был плохим парнем, не заботился о приличиях, как это было принято в то время, откровенно соблазнил хорошую девушку из приличной семьи, и она забеременела его внебрачным ребенком, а потом женился на ней, и они закончили школу друг с другом и своим первым ребенком.
Эта часть истории их семьи никогда не передавалась из поколения в поколение. Ей всегда говорили, что они встретились, полюбили друг друга и поженились. Никаких внебрачных детей, что, как она могла себе представить, было очень важно в то время. После этого у них родилось шестеро детей, и они прожили долгую жизнь вместе, а он скончался всего на несколько лет раньше ее смерти.
На самом деле, это было довольно романтично.
Салем просматривала дневники один за другим, и время летело незаметно, пока она не узнала всё, что можно было почерпнуть из этих страниц. И если не считать единственного упоминания о маяке, в них не было ничего необычного.
Ничего, кроме одного.
Перерыв в записях. Салем не обратила бы на это внимания, если бы не заметила закономерность. Эвелин делала по одной записи в неделю, каждую неделю, много лет подряд, за исключением одного промежутка. Две недели не было ни одной записи. Как раз перед тем, как она встретила прадеда Салем.
Салем не думала, что она была больна, ведь если бы она болела, то обязательно сделала бы запись об этом. Но нет, она просто плавно вернулась к тому, на чем остановилась, как будто две недели ее отсутствия не были чем-то особенным.
Но поскольку она была человеком, изучающим закономерности, для Салем это был вопиющий пробел.
Она закрыла последний дневник, и из него выпал маленький листок бумаги, когда она откладывала дневник в сторону. Она подняла его и развернула, чтобы увидеть какие-то черновые записи, но ни одна из них не была достаточно четкой, чтобы она могла разобрать, чернила и бумага выцвели. Она перевернула его и увидела что-то, написанное такими же выцветшими чернилами.
Дорогой друг,
Я верю тебе. Жители деревни рассказывали, что видели их около маяка. Они надевают плащи в полнолуние, а на Новый год случается что-то плохое. Я напишу, когда узнаю больше.
Еще больше выцветших слов.
Новый год.
Ее мозг застрял на этом.
Ее сестра умерла вскоре после Нового года.
Салем откинулась на спинку стула и попыталась всё осмыслить.
Она уже знала, что в кампусе существовало какое-то тайное общество. Возможно, их было несколько. И, судя по тому, что ей удалось выяснить, они действовали на протяжении многих десятилетий. Могут ли смерти, которые она расследовала сейчас, быть связаны с ними? Могло ли это быть так? Могли ли Оливия и Лаз погибнуть от рук чего-то подобного?
Салем открыла на телефоне сохраненные письма от Оливии и снова просмотрела их новыми глазами, пытаясь понять, есть ли в них хоть какая-то зацепка.
Она медленно просматривала их, стараясь не поддаваться эмоциям, которые угрожали ей всякий раз, когда она читала слова сестры, и отстраненно анализировала их. Один абзац привлек ее внимание.
Салем, я не знаю, увидишь ли ты это когда-нибудь, но я знаю, что ты единственная, кто достаточно умна, чтобы понять это. Всё вышло из-под моего контроля. Я делала то, чего не должна был делать. Они заставили меня сделать это. Но теперь уже слишком поздно.
Они заставили меня сделать это.
Новый год.
Фигура в плаще.
Маяк.
Салем была почти уверена, что существует либо какая-то группа, которая довела ее сестру до смерти, либо какой-то серийный убийца, охотящийся за умными студентами. Она не знала о других, возможно, они были связаны, а возможно и нет. Но слова Оливии звучали в ее ушах.
Они заставили меня сделать это.
У нее внезапно возникло дурное предчувствие, в животе завязался узел. В окружении дневников и электронных писем, написанных ее погибшей семьей, она знала, что близка к разгадке.
Она намеревалась раз и навсегда выяснить, в чем она заключалась.
ГЛАВА 32
Вы всегда будете любить меня.
В ваших глазах я – воплощение всех грехов,
которые у вас не хватает смелости совершить.
Оскар Уайльд, Портрет Дориана Грея
САЛЕМ
Следующие недели прошли в тумане новой рутины.
Она стала спать по ночам, лишь изредка видя сны, а в основном глубоко и крепко, окруженная теплом и Казом, после того как ее трахали до полусмерти, а затем обожали и ласкали так, что она таяла.
Потом она просыпалась, обычно раньше, выходила прогуляться и возвращалась с кофе для него и для себя, который они пили вместе, разговаривая, учась общаться друг с другом, что, по общему признанию, получалось у него гораздо лучше, чем у нее. Затем они экономили воду и принимали душ вместе, причем он обычно мыл ее волосы, используя любой повод, чтобы прикоснуться к ним и поиграть с ними. Он уходил раньше нее, а она, собравшись, отправлялась на занятия.
Ей нравилась ее учебная программа. Преподаватели были впечатлены ею и давали ей проекты, которые были сложнее, чем программа ее курса, и ей нравилось справляться с ними. Особенно ярко проявлялась ее страсть к криминалистике. Несмотря на то, что занятия были насыщенными, она была на высоте, отлично справляясь как с лабораторными работами, так и с теорией, и с нетерпением ждала сдачи экзаменов на следующей неделе.
Где-то в середине дня Каз находил ее, где бы она ни была, и несколько минут целовал, прежде чем снова убежать. Она знала, что он работает над картинами. Однажды вечером, после того как они закончили свои безумные занятия любовью и расслабились, он сказал ей, что поскольку это его последний год обучения, его работы будут впервые представлены на благотворительном вечере, а затем проданы с аукциона. Вот почему он был таким занятым, ведь несмотря на то, что коллекция картин была практически завершена, он еще работал над своим главным шедевром, который отказывался ей показывать.
После занятий она встречалась со своими подругами и проводила с ними время, сделав это частью своего нового распорядка дня. Адити и Мелисса, как она успела узнать, были замечательными девушками и еще лучшими подругами, и теперь, когда она понемногу открывалась, принимая тот факт, что, возможно, в ее компании все-таки есть какая-то ценность, она старалась быть лучшей подругой и для них.
Адити все еще встречалась с Бароном, он не давал ей повода разорвать их отношения и всё еще каким-то образом проникал в ее жизнь. Мелисса тоже начала с кем-то встречаться – с парнем, которого она встретила в баре в ту ночь, когда погибла Лара.
Лара, которую так и не нашли после того, как наступил отлив. Ее семью проинформировали и они приехали собрать вещи, и Салем видела, как они уходили опустошенные, совершенно растерянные. Она могла понять их состояние.
Салем пыталась разобраться в происходящем, ее мысли метались между доктором Бейном и мужчиной, которого она видела.
Она знала, что в Мортимере существует тайное общество наследия, в котором состояли ее отец и Каз, а теперь состоят Каз и Барон. Она не понимала, как смерти могут быть связаны с ними, особенно если жертвами стали ее сестра и брат Каза, – оба наследники. Она не понимала, как Мерлин связан с этими смертями, хотя трофеи очевидно были у него. И она не знала, какое отношение ко всему этому имеют доктор Бейн и мужчина в его кабинете, который был с Ларой, а потом она умерла.
А связь была.
Всё это было связано, она чувствовала это, знала, что близка к разгадке, но что-то ускользало от нее, что-то, что должно было стать последним кусочком пазла, и она была уверена, Каз знал, что это, но скрывал от нее. Она не знала, было ли это потому, что он всё еще не доверял ей полностью, или по другой причине. Может быть, он хотел рассказать ей, но не мог. Может, это противоречило каким-то правилам его клуба только для мальчиков. Может быть, он защищал ее.
Было слишком много предположений и недостаточно выводов.
***
Салем стояла на утесе в лучах раннего утра, когда тьма медленно рассеивалась, а холод и туман обволакивали ее, держа в заложниках.
Ветер был сильным, как и шум волн, разбивающихся о берег. Полевые цветы, которые когда-то трепетали на ветру на склоне скалы, переходящей в лес, поникли от холода, ожидая смены сезона и нового цветения.
Взгляд на цветы напомнил ей о странном разговоре, который она услышала в кабинете доктора Бейна о букетах, цветах и садовниках, который мог быть буквально о цветах или каким-то шифром. Она не знала что из этого.
Тряхнув головой от досады, она посмотрела на маяк вдалеке, размышляя, где когда-то могла стоять ее прабабушка, может быть это было именно там, где сейчас находилась Салем. Она много размышляла о своей находке, но держала это при себе, не собираясь рассказывать Казу, пока он не раскроет ей тот секрет, который всё еще скрывал от нее.
Ее размышления прервал телефонный звонок. Она опустила глаза и увидела, что на экране высветилось имя матери, которая, как всегда, звонила ей утром.
Она ответила.
– Доброе утро, мама.
– Тебе отправили дневники Эвелин? – Мать начала разговор с этого, ее тон был жестким. Салем была удивлена, что ей потребовалось столько времени, чтобы выяснить это. Должно быть, она была слишком занята, чтобы обращать внимание на то, что делает Салем, или ей было просто все равно. По опыту прошлых лет Салем склонялась к последнему.
– Да, – подтвердила она, глядя на море и размышляя, почему дневники так важны для ее матери. Эвелин не была ее бабушкой, скорее свекровью. Мать не знала ее до замужества, поэтому у нее не могло быть никаких эмоциональных воспоминаний, связанных с дневниками, не то что у Салем.
Мать долго молчала. Ветер свистел вокруг Салем, развевая ее пальто, в нос проникал аромат моря, леса и зимы.
– Тебе нужно забыть об этом, Салем, – решительно сказала ей мать. Салем был знаком этот тон. Она слышала его всю свою жизнь, когда мать просила ее делать то, чего она не хотела, посещать мероприятия, на которых она не хотела присутствовать, быть вежливой с людьми, которых она не хотела даже видеть.
Но сейчас Салем замерла не из-за тона, а из-за слов, сказанных ее матерью.
– О чем забыть, мама?
– Об этой потребности копать могилы.
Салем слегка нахмурилась.
– Что ты имеешь в виду?
Она услышала, как ее мать вздохнула.
– Ты всегда была такой, Салем. Потребность докопаться до истины в сочетании с упрямством была в тебе с самого рождения. Ты всегда смотрела на всё с любопытством, желая знать, как что-то происходит, как что-то работает. Мы думали, что ты вырастешь, станешь инженером или кем-то в этом роде. – В конце ее мать усмехнулась, а потом снова стала серьезной.
