Текст книги "Энигма (ЛП)"
Автор книги: РуНикс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
– Пришлось закрепить сделку.
Ей захотелось закатить глаза. Варварское чудовище.
– Итак, доверительный разговор, – начал он, и Салем сосредоточилась, намереваясь выслушать то, чем он был готов поделиться, надеясь, что это не будет признанием в том, что он серийный убийца или собирается им стать. Со всем остальным она могла справиться и сохранить в глубинах своего разума.
– Могу ли я также рассчитывать на то, что ты не станешь больше ни о чем меня спрашивать, если я тебе расскажу то, что могу?
Салем помедлила. Учитывая ее любопытную натуру, это может оказаться непростой задачей, но она все же кивнула.
Его руки сжались на ее бедрах, когда он продолжил их прерванный разговор.
– Я собирался уйти, но твоя кровать показалась мне слишком притягательной.
Салем ждала.
И ждала.
Сбитая с толку.
В этом и был секрет? Ее кровать выглядела притягательной? Что?
– Хорошо, – протянула она, пытаясь понять, что он хочет сказать.
Он сделал еще один глубокий вдох.
– Я не спал в постели больше года, Салем.
Салем в шоке уставилась на него. Что он имел в виду? Не спал в постели больше года? Что? Как он мог не спать в постели больше года? Где, черт возьми, он тогда спал? Почему?
– Не спрашивай, – напомнил он ей, сохраняя серьезность. – Не сейчас.
Салем проглотила слова, прикусив губу в том месте, где только что он ее укусил.
Что-то с ним было не так с самого начала, секреты окутывали его, как саван, и, узнав один, еще больше поднималось из-под земли, словно призраки, призванные темной ночью.
Она не знала как на это реагировать. Поэтому она задала единственный вопрос, который вертелся у нее в голове, чтобы понять, насколько далеко может зайти ее разговор о доверии.
– Могу ли я быть уверена, что ты не убьешь меня? – серьезно спросила она, впиваясь ногтями в его грудь от испытываемого ею напряжения.
– Да, – заверил он ее, его голос был твердым и непоколебимым. – Твое убийство не входит в мои планы.
– Тогда что же?
– Овладеть тобой, – пробормотал он, целуя уголок ее рта. – Пока.
– А потом?
Она увидела, как застыло его лицо, и проигнорировала легкую боль, которую ощутила в груди.
– «Потом» не может быть ни в одном из наших обещаний, Салем, – серьезно сказал он ей. – Моя миссия здесь не позволяет мне даже находиться рядом с тобой, не говоря уже о чем-то большем.
– Тогда почему ты здесь? – пробормотала она, и сердце ее заколотилось в ожидании его ответа.
Он рассматривал ее, его глаза блуждали по ее лицу.
– Потому что я был человеком на пути к проклятию, а вместо него увидел спасение. Потому что, находясь рядом с тобой, я чувствую нечто большее, чем ярость. Потому что хаос внутри меня утихает, когда я рядом с тобой. – К концу фразы его голос дрожал, а руки властно сжимали ее. – Ты стала моей музой, маленькая гадюка.
Салем знала, что он говорит искренне – напряженные черты его лица, свирепость взгляда, жар его тела – всё свидетельствовало о правдивости его слов.
Ее сердцебиение стабилизировалось, и она была рада узнать, что не только она так увлечена.
– Могу ли я быть уверена, что ты не уничтожишь меня?
Проклятая ухмылка появилась на его губах.
– Смотря что ты имеешь в виду.
Она хлопнула его по бицепсу, позволяя легкому моменту снова стать серьезным.
– Твоя цель здесь не только образование, не так ли?
Он ничего не ответил.
Салем заколебалась.
– Это как-то связано со смертями?
Он коротко кивнул.
Хорошо.
– Я не могу сказать, как всё сложится завтра, и не могу дать тебе ничего большего, кроме того, что есть прямо здесь и сейчас.
Салем это пока устраивало. Прижимаясь к нему, она решила, что будет наслаждаться в полной мере, пока это будет продолжаться, снимать стресс и наполнять свои резервуары прикосновениями и лаской, которых она была лишена. Помогало и то, что их душевная и физическая химия обжигала.
– В таком случае… – Она сделала шаг назад и взяла его за руку, выводя из ванной. Он последовал за ней, пригнувшись под дверью из-за своего огромного роста.
Она быстро переоделась в шорты и майку, стоя к нему спиной, а он натянул свой свитер. Пока он проверял свой телефон, она медленно подошла к своей доске и, обернувшись, увидела, что он наблюдает за ней.
Он убрал телефон в карман.
Салем помолчала.
– Могу ли я быть уверена, что ты не используешь это против меня?
Он сложил руки на груди.
– Зависит от того, что там.
Именно такой ответ она бы дала на его месте.
Глубоко вдохнув, она откинула чехол и предоставила ему место в первом ряду в темных, порочных закоулках своего разума.
ГЛАВА 23
И если что-то я любил,
В любви своей один я был.
– Эдгар Аллан По, «Одиночество»
САЛЕМ
Салем со свинцовой тяжестью в животе наблюдала за тем, как впервые кто-то, кроме нее, взглянул на доску расследования убийств. Она не знала, как это могло выглядеть со стороны. Может быть, как одержимость? Страсть? Ни одно из слов не ассоциировалось с ней.
Каз перемещался по комнате, цепким взглядом изучая каждый элемент на доске. Он просматривал заметки, которые она напечатала или нацарапала на полях, нити, соединяющие и проходящие через разные части доски, отчеты, которые она нашла и прикрепила, и фотографии. Он особенно задержался на фотографиях, рассматривая каждое лицо внимательным взглядом, который, как она знала по опыту, не упускал деталей.
Он молча переходил от одного края доски к другому, и ее сердцебиение участилось.
Хотя он встретил ее, когда она склонилась над мертвым телом, это было совсем другое. Это могло быть случайностью, просто невинный свидетель, остановившийся из любопытства. Здесь всё было темнее, намного глубже, детальнее. Здесь проявлялась ее темнота и упорная решимость докопаться до истины. Она показала ему ту сторону своей жизни, которую никогда не хотела никому показывать, и все, кто раньше сталкивался с этой стороной, сразу же отвергали ее, называя странной, и изгоняли из своей жизни.
Салем прикусила губу и поправила очки на носу, нервным движением откинув волосы за спину, стараясь не дергаться и приготовиться к его реакции.
Она не знала, как воспримет, если он отреагирует на ее сокровенные мысли так, как это делали другие, кто лишь мельком заглядывал в ее жизнь. Она не знала, как отреагирует сама. Она была уверена, что внешне сможет держать себя в руках и ничего не выдать. Но внутренне – она не хотела об этом думать.
– Сколько времени у тебя ушло на все это? – спросил он ровным тоном, не выдавая своих мыслей.
Она прикусила внутреннюю сторону щеки и сглотнула.
– Я начала два года назад, но по-настоящему продвинулась в прошлом году.
Он рассеянно кивнул, читая какие-то ее заметки на полях отчета. Ей нравилось, что он не торопился, но она ненавидела тот факт, что он делает это без какой-либо реакции, чтобы подбодрить и успокоить ее измученный ум.
Она наблюдала, как он переходит от фотографии к фотографии, задержавшись на Тане, у трупа которой они познакомились на пляже.
– Она была в моей Школе, – сказал он. – Талантливая.
Салем тоже пришла к такому выводу, когда расспрашивала о ней. Таня была очень талантливой молодой художницей, которую ждало блестящее будущее. Ее смерть казалась очень странной и неожиданной.
– Она была беременна, когда умерла, – сказала ему Салем, о чем почему-то забыла написать в своих заметках. Она увидела, как он резко перевел взгляд на нее.
– Что?
Да, ее это тоже шокировало. Она кивнула.
– Я знаю это из надежных источников. О ее беременности не было известно, но она определенно ждала ребенка.
Каз уставился на фотографию Тани, и на его лице промелькнуло что-то темное, отчего у Салем внезапно скрутило живот совсем по другой причине.
– Ты знаешь кто мог быть отцом? – неуверенно спросила она.
Он покачал головой, но по тому, как напряглись его челюсти, она поняла, что он лжет. Он лгал. Почему? Может, это был его друг? Или это был…?
Ужас охватил ее при одной только мысли об этом.
– Ты не…
– Черт, нет!
Она громко вздохнула от облегчения. Резкое, быстрое отрицание в сочетании с отвращением на его лице подтвердило, что он не имеет к этому никакого отношения. Но он знал, кто причастен, и по какой-то причине не говорил ей об этом. Может, это был член какого-то клуба, в котором он состоял? Поэтому? Он снова защищал ее?
Вопросы кружились у нее в голове, пока она наблюдала за тем, как он изучает каждую мелочь. Наконец его взгляд остановился на неопознанном теле единственного мужчины на доске.
Каз замер.
Сделал шаг назад.
Еще один.
Шагнул вперед.
И впился взглядом.
Он смотрел на фотографию с такой интенсивностью, какой она никогда от него не чувствовала.
Ярость.
Чистая, абсолютная ярость.
Она наполнила воздух чернотой, сделала его плотным, тяжелым для легких, он стал похожим на смолу, тошнотворным и отвратительным. Салем замерла, ощущая его ярость, наблюдая, как его сжатые в кулаки руки дрожат от того, что он, казалось, прикладывает огромные усилия, пытаясь сдержать происходящее внутри него.
– Каз? – тихо позвала она, не желая тревожить его, когда он, казалось, потерялся где-то в другом месте.
Когда он ничего не ответил, она сделала шаг к нему, потом еще один, стараясь не напугать, и положила руку ему на бицепс.
– Эй.
Ее прикосновение, казалось, вывело его из того состояния, в котором он находился. Он повернулся и посмотрел на нее, зрачки его глаз расширились, серый цвет потемнел, и она увидела зарождающуюся бурю. Она не стала спрашивать его, что случилось, – было не время для этого, не тогда, когда он был в двух секундах от того, чтобы взорваться.
Казалось, Каз встряхнулся и вышел из того состояния, в котором находился. Он протянул руку и опустил чехол на доску, скрыв всё из виду, его руки сжимали ткань на секунду дольше, чем нужно, затем он уперся кулаками в стену и прислонился к ней, склонив голову.
Салем посмотрела на доску, на него, и в голове у нее что-то щелкнуло.
Он тоже кого-то потерял. Именно поэтому он был здесь, делал то, что делал, и хранил те секреты, которые у него были.
Она не знала, что именно происходило с ним в тот момент, но если ее подозрения верны, то она знала, что принесло ей немного спокойствия, когда она была в слишком эмоциональном состоянии.
Подойдя к нему сзади, она нерешительно обняла его за талию, прижавшись грудью к его спине, и сжала его. Его руки дрожали от всплеска эмоций, которые она не могла определить, но которые он явно пытался сдержать. Она чувствовала, как он делает глубокие вдохи, чувствовала, как его спина прижимается к ее лицу, и крепко обнимала его, дарила ему точку опоры, как он делал это с ней, проявляла к нему привязанность, как он неосознанно проявлял к ней.
Он позволял ей, не говоря ни слова, не принимая и не отвергая ее прикосновений, просто принимал, их тела соединились, их дыхание синхронизировалось, вдохи и выдохи слились в единое целое.
Она не знала, как долго они простояли так, не знала, как долго она позволяла ему брать, а себе – отдавать, не знала, как долго они так существовали.
Но постепенно, очень медленно она почувствовала, что буря прошла.
Ярость утихала, превращаясь в слабое пламя по сравнению с пылающим инферно, его мышцы теряли жесткость и расслаблялись. Он поднял голову и выпрямился, разжимая кулаки, которыми опирался на стену, и выпрямил пальцы, опуская их к ее рукам, где она держала его.
Он разжал ее хватку и повернулся, и почему-то стало еще хуже.
Потому что в его красивых, ртутных глазах была такая глубокая, настоящая боль, что у нее перехватило дыхание. Салем смотрела на него, чувствуя муку в его глазах внутри своей груди, как будто это ее сердце разрывалось, а глаза горели, и каким-то образом связь между ними заставляла ее чувствовать то же, что и он. Она в любой день приняла бы все его раздражающие ухмылки вместо этой мучительной печали.
Он обхватил ладонями ее лицо, прижался лбом к ее лбу, и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.
– Мне нужно идти, – сказал он хриплым голосом.
Салем не хотела, чтобы он уходил, не в том состоянии, в котором он находился. Она не знала, куда он пойдет, что будет делать, и не знала почему, но от одной мысли, что он уйдет вот так, раненный и страдающий, у нее сводило живот.
Но она видела решимость в его взгляде. Он не останется, не в этот раз, даже если она попросит его об этом.
– Ты уверен? – спросила она, потому что не была уверена. Он ничего не сказал ей о доске, ничего о том, почему он так отреагировал, и, хотя Салем никогда не стремилась к одобрению, сейчас она чувствовала себя уязвимой, ей нужен был хоть один знак, что его не отталкивает то, что она ему доверила, что это – его собственные демоны преследуют его, а не ее. Ведь если бы это было так, она бы держала оборону.
Но он не подал ей знака.
Он просто отпустил ее лицо и отступил назад.
Не говоря больше ни слова, он подошел к двери и выскользнул наружу, забрав с собой всю энергию, лишая ее сил. Салем сидела на кровати и смотрела на дверь, через которую он вышел, размышляя, не стал ли он еще одним человеком в жизни, который бросил ее.
ГЛАВА 24
Жизнь ломала меня и била,
но мне хочется думать, что я стала лучше.
– Чарльз Диккенс, «Большие надежды»
КАЗ
Каз уклонился от удара и, размахнувшись, ударил противника сбоку по ребрам, услышав, как по залу разносятся ругательства.
– Черт возьми, что на тебя нашло? – крикнул Барон из-за ринга, наблюдая, как Каз выбивает дерьмо из одного из своих юниоров.
Каз не удостоил его ответом, а просто ударил парня напротив себя раз, два и еще раз, после чего снял капу и перепрыгнул через канаты.
Он услышал, как Барон обогнул ринг и подошел к нему, его блестящие туфли щелкали по полу спортзала. Кто, блядь, вообще носит такую обувь в гребаном спортзале?
– Хочешь поговорить о том, почему ты чуть не сделал из Пола фарш? – Барон прислонился к стене, пока Каз быстро принимал душ и приводил себя в порядок, не обращая на него внимания. Его член все равно был больше.
– Отвали, Уитмор. – Он надел свою обычную темную одежду и ботинки и перекинул сумку через плечо.
Барон только улыбнулся.
– Ты не собираешься иметь ничего общего с золотоглазой великолепной красавицей, не так ли? Если да, и если ты покончил с Салазар, дай мне знать…
Каз схватил парня за рубашку и впечатал его в стену прежде, чем тот успел закончить предложение.
– Держись от нее подальше, – прорычал он ему в лицо, и ублюдок рассмеялся.
– О, тебе пиздец, Ван-дер-Ваал.
Каз просто впился в него взглядом, чувствуя, как ярость, которая никогда не покидала его, разгорается всё ярче.
Барон оттолкнул его и отошел в сторону.
– Ты в полной заднице, если заявишь на нее права, потому что тогда у них будет рычаг давления на тебя, и ты в полной заднице, если не заявишь, потому что они заставят кого-то другого заявить на нее права. Вот такая дилемма.
Каз не хотел обсуждать это, не с этим ублюдком, и ни с кем другим. Ему и так хватало забот.
– Они все равно знают, что ты ее преследовал, – Барон продолжал говорить, засунув руки в карманы брюк. – Бросался на всех парней, которые рисковали посмотреть на нее дважды. Это всё еще вполне объяснимо. Ты мог бы оправдаться тем, что следил за ней, и это бы прокатило. Но теперь здесь попахивает сексом. – В голосе парня звучало почти ликование. Если Каз был хаосом, то Барон – манией. Они были похожи в некотором смысле, но отличались в исполнении.
– Как я уже говорил, – ровно ответил ему Каз, застегивая сумку и собираясь уходить. Было уже поздно, и спортзал закрывался через несколько минут. – Она тебя не касается.
– О, ты ошибаешься. Кстати, ты знаешь, что объект твоей маленькой одержимости шантажировали, когда она была несовершеннолетней?
Каз замер, его чувства обострились.
– Что?
– Я позволю ей самой рассказать тебе эту историю, – великодушно предложил Барон. – Она довольно захватывающая.
Откуда, черт возьми, этот придурок знал все секреты этого места?
Но он был хорош в этом. Именно поэтому Барон был незаменимым помощником и занозой в заднице. Свет в спортзале постепенно начал гаснуть. В этом заключалась проблема маленьких городков – ничего не работало допоздна. Каз направился к выходу, зная, что Барон идет прямо за ним.
Каз знал, что тот подозревает, а может, даже знает о нем что-то. С тех пор как он сделал телефонный звонок и навел о нем справки, а Эрик не смог защититься от него полностью, только слегка. Но, что удивительно, Барон не сказал ни слова ни им, ни ему, просто уклонялся от любых наводящих вопросов о Казе.
Однако Каз не доверял этому ублюдку. Он был уверен, что Барон просто держит свои карты при себе и выжидает время, а когда оно выйдет, вывесит все секреты, как грязное белье.
– Что тебе нужно? – процедил Каз. У него не было терпения на игры, особенно в последние два дня. С тех пор как он покинул комнату Салем в воскресенье, Каз практически исчез из кампуса. Было ли это дерьмово с его стороны – исчезнуть, не сказав ей ни слова? Да. Но нужно ли ему было пространство, прежде чем он что-то разрушит? Да. Ему нужно было пространство, чтобы разобраться в себе, перегруппироваться, подумать, а он не мог сделать это рядом с ней, не рассказав ей всей правды.
Лицо мужчины стало серьезным, или настолько серьезным, насколько Барон мог быть.
– Просто хотел предупредить тебя. Салазар подала заявление вчера.
Черт, черт, черт, черт.
Эта бесстрашная маленькая дурочка.
Она и понятия не имела, что только что сделала. Она открыла сезон охоты и вышла на поляну – идеальная маленькая жертва. Она сделала себя законной добычей, потеряв иммунитет, который обеспечила ей сестра.
В этом была и его вина. Ему следовало быть более честным с ней. Может быть, если бы он рассказал ей обо всем, она бы прислушалась к его предупреждению.
А может, и нет.
Может быть, она бы очертя голову бросилась навстречу опасности, потому что именно так она и поступала, не заботясь о собственной жизни, никому не доверяя, не веря, что по ней кто-то будет скучать. Он знал ее достаточно долго, наблюдал за ней достаточно долго и слышал разговоры о ней в кампусе достаточно долго, чтобы точно знать, что она думает о себе и что она хотела бы умереть вместо своей сестры.
Возможно, теперь ее желание исполнится.
Проведя пальцами по волосам, он разочарованно вздохнул.
– Зачем ты мне это рассказываешь? Какая тебе от этого выгода?
Барон посмотрел в сторону, нахмурившись.
– Хочешь верь, хочешь нет, но никакой. Я просто оказываю услугу тому, кому небезразлична твоя маленькая муза.
Адити. Адити, должно быть, попросила Барона присмотреть за ее подругой, и, похоже, она была единственным человеком, которому Барон оказывал какие-либо услуги. Хотя они были осторожны, никогда не появлялись вместе в кампусе или на людях, Каз присматривал за Адити после того, как стал ближе с Салем, и, о чудо, обнаружил, что Барон тайком ходит с ней. Каз достаточно хорошо знал этого парня, чтобы понять, что это происходит лишь до тех пор, пока девушка служит его целям. Как только это прекратится, он от нее откажется.
Каз просто кивнул, не озвучивая своих мыслей. Если ситуация стала бы хуже, он без сомнений использовал бы Адити против Барона.
Парень кивнул в ответ и ушел.
Каз вышел из спортзала в поздний вечер, прохлада в воздухе становилась всё сильнее и сильнее по мере того, как проходили дни. Он засунул руки в карманы и пошел из городка, где находился спортивный зал, к кампусу, по дороге обдумывая происходящее, чтобы привести свои мысли в порядок.
Когда он увидел ее доску, полную деталей расследования, не уступающего копам, которых он когда-то знал, он был поражен. Он ожидал увидеть что-то на доске в ее комнате, но не то, что нашел, не мысли и заметки, нацарапанные аккуратным почерком на полях, не догадки, втиснутые во все места, которые она могла найти. Он не ожидал увидеть на доске отражение ее ума и внимания к деталям.
Люди называли ее холодной, фригидной, бесчувственной, и он понимал почему. Для любого, кто смотрел со стороны, от нее веяло холодом, ее лицо застыло в бесстрастной маске, на которой почти не было выражения, никакого интереса ни к чему вокруг, только брови двигались или подбородок был надменно приподнят, что заставляло любого, кто стоял перед ней, чувствовать себя грязью под ее ботинками. Единственным свидетельством жизни во всем ее теле были глаза. Эти гипнотические, волшебные глаза. Единственный видимый огонь среди ее льда.
Поначалу он тоже считал ее ледяной, как и все остальные, но со временем, стал подталкивать и провоцировать ее, просто чтобы увидеть ее реакцию, увидеть, отреагирует ли она. И постепенно, в перерывах между нарочитым вызовом и решительным преследованием, он увидел ее, узнал ее, и понял, что был неправ. Люди ошибались, они не знали ее, не так, как он.
Она прятала свой огонь от мира за ледяной стеной, а внутри горела так ярко, с такой страстью, пылкостью и силой, каких он никогда не видел. Она была ранена жизнью, отвергнута миром, брошена теми, кого любила, и поэтому создала вокруг себя такую прочную оболочку, что она казалась непробиваемой, заставляя любого, кто смотрел в ее сторону, думать, что там нет ничего стоящего, что стоило бы узнать, что стена – это всё, что есть.
Но это было не так. Ему потребовалось время, но постепенно, шаг за шагом, удар за ударом, он приоткрыл ее достаточно широко, чтобы проскользнуть внутрь, и оказался в ее сердцевине – мягкой, уязвимой, чуткой, и от нее исходило столько боли, что всё, чего он хотел – это стать ее стеной, чтобы никто и ничто не могло причинить ей боль, не пройдя через него.
А думать так было опасно.
Ведь в то время как она играла со своей жизнью, он начал играть со своей задолго до ее появления в Мортимере, по причине, не отличающейся от ее.
Она начала всё это из-за погибшей сестры.
Он начал всё это из-за своего пропавшего брата.
Вернее, брата, о смерти которого он подозревал, но не знал наверняка до позавчерашнего дня.
Его старший брат, который был его единственной семьей, единственным родителем, лучшим другом, пока не поехал учиться в Мортимер и не исчез, не оставив после себя ничего, кроме письма, которое пришло Казу через несколько недель, – сработала система безопасности, вызванная его исчезновением. Это письмо привело его к Эрику, соседу его брата по комнате, единственному, кто знал правду о нем.
В глубине души Каз уже давно знал, что его брат мертв. В мире не существовало силы, которая могла бы помешать брату связаться с ним на протяжении стольких лет. Именно за ответами он и приехал в Мортимер.
И в ту ночь он их нашел в ее комнате.
Фотография его брата после вскрытия.
Травмы, перечисленные в отчете.
Странная татуировка за ухом, о которой Салем сделала пометку.
Неопознанный мужчина.
Его брат.
Ласситер. Лаз.
Каз и Лаз, две горошины в стручке, две стороны монеты, два брата на всю жизнь.
Подозревать что-то и знать наверняка – две разные вещи. Увидев на доске фотографию брата, его мертвого тела, он неожиданно для себя почувствовал себя так, словно его сбил грузовик. Почувствовал ярость, из-за которой он всегда попадал в неприятности, и которую, как постоянно твердил ему брат, нужно было держать под контролем, вырвалась наружу. Ему хотелось разнести доску на части, кричать во все горло, пойти и убить людей, которые это сделали.
Потому что он знал, что так и было.
Его брат ни за что на свете не прыгнул бы с этого чертова маяка, по крайней мере по собственной воле. Его письмо подтвердило это много лет назад.
Каз вышел на улицу за пределами кампуса, наблюдая за студентами, снующими туда-сюда в обычный будний вечер. Большинство пялилось на него, обходя стороной, так как в кампусе о нем ходили дикие слухи. Гнев на весь мир, который светился в его глазах, был достаточным сдерживающим фактором для любого, кто пытался заговорить с ним.
Он направился к воротам, по привычке осматривая окрестности, и внезапно остановился как вкопанный, увидев, что происходит внутри кафе.
Салем сидела внутри, прямо у окна, ее волосы были собраны на макушке в типичный для нее пучок, кудри выбивались и обрамляли ее лицо и шею, очки украшали милый носик, а безразмерный кардиган был плотно запахнут вокруг нее. На столе перед ней стояла дымящаяся чашка кофе с фундуком, потому что он знал, что она предпочитает именно такой. Он впился в нее глазами, тоскуя по ней, осознавая тот факт, что не видел ее два дня, которые показались ему вечностью, особенно если учесть, что раньше они виделись ежедневно.
Но не это остановило его.
Нет, напротив сидел мужчина, слишком близко к ней, почти его ровесник, который рассмеялся над чем-то, что она сказала, и заставил ее слегка улыбнуться.
Эта улыбка словно кинжал вонзилась в его грудь.
Они принадлежали ему. Ее улыбки. Ее смех. Ее слезы. Ее звуки. Всё.
Он понимал, что поступает неразумно, но от одной мысли о том, что другой мужчина увидит ее нежность, у него перед глазами появилась красная пелена.
Она принадлежала ему, и миру пора было узнать об этом.
Сменив направление, он направился к переполненному кафе и увидел, как она вдруг посмотрела в окно, словно почувствовала его безумный взгляд, как она делала всегда.
Он увидел, как у нее перехватило дыхание, как ее глаза слегка расширились, прежде чем она перевела взгляд на парня, сидящего напротив нее.
К черту его.
Он распахнул дверь и повернул направо. Студенты, только взглянувшие на его лицо, расступались, а он направился прямо к ее столику. Чем ближе он подходил, тем больше злился. Он стоял над ними, как мстительный зверь, и всё кафе затихло, наблюдая за происходящим. За всё время пребывания здесь Каз никогда не делал ничего публичного. Он отвергал ухаживания девушек, которые подкатывали к нему наедине, он редко оказывался в центре внимания, хотя люди постоянно наблюдали за ним. Ближе всего к публичной демонстрации чего-либо он был на уроке психологии, когда провоцировал ее на споры, чтобы увидеть ее реакцию. Но поскольку это происходило в учебном заведении, никто не придавал этому особого значения.
Парень, сидевший рядом с ней, посмотрел на него, на нее, снова на него.
– Могу я чем-то помочь?
– Да, – отозвался Каз, его голос был грубым, низким, почти рычащим. – Отвали.
Парень оскорбленно выпрямился.
– Прошу прощения.
Каз проигнорировал его и впился в нее взглядом. Золото в ее глазах – жидкое, блестящее, роскошное, – переливалось в свете фонарей, и, черт побери, оно поразило его прямо в солнечное сплетение, как это было с тех пор, как он впервые увидел его в темноте. Он не лгал ей, когда говорил, что ее глаза могут довести мужчину до убийства, потому что так оно и было, даже без ее ведома.
Затем она отвела глаза, уставившись в стол, намеренно игнорируя его.
Он почувствовал, как его губы искривились в ненавистной ей ухмылке, хотя внутри него кипел гнев, к которому присоединилась жгучая похоть.
Она поставила на кон свою жизнь, а он – свою, они все равно были прокляты.
Лучше уж погибнуть в лучах славы.
Сжав в кулаке ее волосы, Каз повернул ее голову и запрокинул назад, на секунду утонув в лужах золота и увидев жар, вспыхнувший в них, а затем наклонился и впился в нее губами.
Вокруг них послышались вздохи, чей-то визг, сработали затворы камер, но он проигнорировал их все. Она издала удивленный звук, который он проглотил, а затем на секунду напряглась, прежде чем медленно поддалась давлению его губ и растаяла.
Блядь.
Он продолжал пожирать ее губы – как изголодавшийся зверь, попавший на пиршество, властелин бесплодных земель, пьющий амброзию из ее рта, мужчина в тени, танцующий с женщиной, познавшей тьму, клеймящий ее губы прямо на виду у всего мира.
Его поступок должен был иметь последствия для них обоих, смертельная игра, в которую он играл, скоро завершится. Но когда он поцеловал ее, пожирая ее на глазах у всех, он послал тем, кто наблюдал за ним, очень четкое сообщение, зная, что они смотрят.
Она снова была недосягаема.
Она принадлежала ему.
И если они придут за ней, то поймут, почему в тюрьме его называли Смертью.
КОНЕЦ ЧАСТИ II
ЧАСТЬ 3
ДЕЛИРИУМ8
ГЛАВА 25
Я непостоянен, иногда меланхоличен,
и в некоторых случаях меня называли властным.
– Мэри Шелли, Жизнь и письма Мэри Уолстонкрафт Шелли
САЛЕМ
Мортимеру было уже сотни лет, и за это время он успел выпустить самых ярких и заметных людей в самых разных отраслях и сферах – от СМИ до политики, от корпоративной сферы до искусства и даже криминала, хотя Университет никогда не хотел связывать свою престижную, элитную репутацию с последним. Не было ни одной области, в которой бы не процветали те, кто окончил Мортимер.
Но существовала секта, небольшая секта суперэлиты в числе тех, кто уже являлся элитой, которые также приходили в Мортимер и уходили вместе со всеми.
Они были по-настоящему могущественными. Потому что они были полностью скрыты от посторонних глаз. Они умели держаться в тени, управляли королями, вместо того, чтобы быть ими, они были правыми руками СМИ, политики, корпораций, искусства, криминальных авторитетов. Это были невидимые тени за их плечами, кукловоды всего мира и вершители судеб.
И они были единым целым.
Так гласили слухи.
Невозможно было оказаться в Мортимере и не услышать слухи, которые передавались тихим шепотом, а не громкой болтовней. Возможно, именно поэтому Салем так долго не слышала их.
Говорили, что никто не покидает Мортимер таким, каким пришел.
Салем не понимала, что это значит, пока не прошли три месяца ее первого семестра и она не осознала, как сильно она уже отличалась от той девушки, которой пришла сюда. Ведь та, прежняя Салем, никогда бы не спросила маму о том, о чем она только что спросила.
– Что ты имеешь в виду?
Легкий дискомфорт в голосе матери подсказал ей, что она на правильном пути. Ничто не вызывало у Селины Салазар такого дискомфорта, как намек на возможный скандал. Жаль, что судьба так часто преподносила ей именно это. За последние несколько месяцев ежедневного общения с матерью, она начала понимать ее так, как никогда раньше. Ее мать, прожившая бурную молодость, ценила совершенство и организованность во всем. Ее одержимость вежливостью, приличиями, манерами и внешним видом, которую Салем раньше с трудом переносила, теперь стала ей понятнее.
– Я имею в виду, – продолжила Салем, шагая к аудитории Мерлина с прижатым к уху телефоном. – Где вещи прабабушки?
На заднем фоне слышались звуки вечеринки, и она не удивилась, что мать спасается от одиночества, окружая себя людьми. Возможно, Салем не стоило звонить ей в середине дня, а сделать это утром, как обычно. Но эта мысль только что промелькнула в ее мозгу, и она не смогла сдержаться.
– Мне нужно вспомнить, – рассеянно проговорила мать. – Это срочно?
– Нет, это может подождать.
– Тогда я позвоню тебе позже, дорогая.
